В бурлящих, кричаще ярких течениях адского моря, названного Оком Ужаса, косяк громадных животных метнулся в стороны, пораженный внезапной тревогой. Левиафаны, сплетенные из паутины варп-материи и забытых мечтаний, в панике уплывали от чужака, неожиданно возникшего среди них. Обтекаемый и смертоносный «Везалий» без колебаний прошел сквозь смятенную стаю, следуя собственным курсом через Эмпиреи.

В командной рубке «Везалия» Арриан Цорци просматривал доклады, мелькающие на гололитических дисплеях. Тем временем на нижних палубах и в коридорах разносились отзвуки выстрелов и крики раненых. Аварийная сирена и датчики приближения неистово завывали, усиливая непрекращающуюся какофонию. Световая сигнализация окрашивала в тускло-багровые тона палубы, где одна часть команды корабля спешила принять бой с другой. Кваканье сервиторов, подключенных к большинству рулей управления, сливалось в монотонный гул. Арриан скрипел зубами от раздражения, пытаясь хоть что-то разобрать в этом шуме.

— Запечатываю переборку на палубе «В». Активирую внутренние системы защиты. Тревога… тревога… тревога…

— Проклятье, — беззлобно пробормотал апотекарий. — Умеют же выбрать самый неподходящий момент.

С этими словами он бросил взгляд на спутника.

— Ты так не считаешь, Саккара?

— Я бы сказал, напротив: время рассчитано идеально, — ответил Саккара Треш. — Они уловили момент с непогрешимой точностью. В иных обстоятельствах я бы поздравил их.

Арриан безрадостно рассмеялся:

— Так что тебя останавливает?

Саккара ответил ему взглядом, и Арриан снова ухмыльнулся.

При том, что оба были космическими десантниками, они разительно отличались. Арриан был выше ростом, его силовой доспех, некогда окрашенный в синий и белый цвета XII легиона, теперь почти ничем не выделялся — испещренные выбоинами керамитовые пластины приобрели серый оттенок, за исключением тех мест, где проглядывал красновато-коричневый. Поверх нагрудника на цепях болтались шесть потрескавшихся и пожелтевших черепов, торчавшие из них кортикальные имплантаты свисали на манер набедренной повязки какого-нибудь варвара. Цепи также опоясывали туловище и руки космодесантника. Под ними он держал атрибуты своей должности, включая древний нартециум, оснащенный алмазным сверлом с забитыми запекшейся кровью канавками.

Саккара же апотекарием никогда не был, профессия эта была ему чужда. Насколько Арриан знал, для специальности Несущего Слово официального названия не существовало. Да и как назвать того, кто использовал демонов подобно мечу, чтобы это не звучало как брань? Синевато-багровые швы уродовали его обнаженную кожу, повторяя изгибы черепа и сбегая к острому подбородку.

Он носил багровые силовые латы, исписанные тонкими вьющимися строками текста везде, где не было богохульной символики или дрожащих полосок рассыпающегося пергамента. Такие же письмена украшали пристегнутый к поясу шлем. Тут и там о керамит позвякивали запечатанные воском странные сосуды из глины и стекла. Внутри каждого извивались и закручивались неясные очертания плененного нерожденного, с нетерпением дожидающегося, когда его выпустят наружу. Стоя рядом с Аррианом и изучая показания приборов, Саккара лениво поглаживал бутыли.

— Нервничаешь? — спросил Арриан, не глядя на Несущего Слово. — Боишься, что сегодня таки настал день встречи с богами, которых ты так превозносишь?

— Нет, — сухо ответил Саккара. — Смерть есть величайший из божественных даров.

— Неужели? До сего момента ты никогда не выказывал готовности принять это. — Арриан повернулся к собеседнику. — Что же изменилось? Осмелел наконец?

Саккара пропустил издевку мимо ушей. В действительности он был не большим трусом, чем сам Арриан. Фанатичный, самовлюбленный, надоедливый — определенно. Но трус? Нисколько. Подобные насмешки теперь не задевали его так, как когда-то, и потому Саккара просто рассмеялся.

— А может, это ты нервничаешь, Арриан? Ведь его смерть — его окончательная смерть — даст тебе столь пугающую свободу, разве нет, Пес Войны?

Арриан нахмурился:

— Он не мертв.

— Уверен? Тогда где же он? — Несущий Слово посмотрел на него в упор. — Мне любопытно, что ты будешь делать без хозяина, за которым можно ходить тенью? Примешь наконец судьбу, постигшую все твое ублюдочное братство, и отдашься в горячие объятия Кхорна?

Арриан молча изучал товарища, держа ладони на рукоятях парных фальксов, покоящихся в ножнах на поясе.

— Нет никакого Кхорна, проповедник, — сказал он наконец. — Или Слаанеш. Лишь противоборствующие природные силы и дураки, наделяющие их большим смыслом, чем те заслуживают.

Даже для него самого это прозвучало неубедительно. Ему явно недоставало уверенности старшего апотекария.

«И более того, псобрат. У тебя нет ни ума, ни знаний твоего господина».

— Замолчи, брат, — буркнул Арриан и предостерегающе постучал пальцами по черепу Бриая. После смерти его псобрат оставался все таким же зубоскалом, как и при жизни. — Ты лишился права упрекать меня в нехватке сообразительности в тот день, когда сделал свой первый шаг на Восьмеричном Пути.

В своей когорте Арриан единственный не преклонил колено перед Троном-из-черепов. Хотя «гвозди мясника» искрили и рычали у него в голове, строгий режим приема успокоительных предотвращал худшие вспышки боли. Порой он принимал больше отведенной нормы, просто чтобы узнать, каково быть на обратной стороне безумия. Но не слишком часто. В небольших дозах боль была полезна. Она помогала идти по дороге, которую он для себя избрал.

А сейчас ему нужно было сосредоточиться — возможно, сильнее, чем когда-либо. Только так можно было надеяться найти выход из сложившейся ситуации.

Переворот не стал для него неожиданностью. Внезапный? — да. Стремительный? — несомненно. Но совсем не непредвиденный. Такова была природа легионеров-предателей. Вероломство было их вторым именем, оно жило в сердце каждого, вне зависимости от того, кому они присягали. Все они были отщепенцами величайшей армии, что когда-либо ступала среди звезд; они избавились от древней, инстинктивной дисциплины с той же охотой, с какой отказались от клятв верности Императору.

Однако предвосхитить что-то еще не значит легко с этим справиться. Текущий бунт напоминал повторное возгорание; долгие месяцы и годы угли мятежа тлели, пока вновь не привели к пожару.

Они — точнее, старший апотекарий — собрали жалкие остатки XII миллениала III легиона несколько столетий назад, после налета на Лугганат. В последующие десятилетия около сотни Детей Императора, оставшихся в когорте, доказали свою полезность: армия, пусть и небольшая, весьма пригодилась в Оке.

Однако, когда утихло ликование от того, что им удалось выжить, начало расти недовольство. Время от времени один или двое пытались что-то устроить — по большей части от скуки; из этого ничего не получалось. Нынешний случай, тем не менее, отличался от привычного праздного бунта. Поднявшиеся против предводителя хотели захватить корабль и все, что было на нем. Если бы только старший апотекарий находился здесь…

Чтобы успокоиться, Арриан сделал глубокий вдох. По идее он должен был сидеть в апотекариуме корабля, проводя необходимые процедуры, но вместо этого ему приходилось иметь дело с кучкой наглых празднолюбцев, его единственными союзниками из экипажа и коллегами-апотекариями. Ну и, конечно, с Саккарой. Последняя мысль вызвала у него улыбку. В череп Несущего Слово был имплантирован миниатюрный детонатор, настроенный на частоту мозговой активности старшего апотекария. Таким образом, пока функционировал мозг Фабия Байла, устройство в голове у Саккары было выключено. Такая мера оказалась весьма действенной, так как Саккара любыми средствами старался выжить.

Топот тяжелых керамитовых сабатонов по лестнице, ведущей на командную палубу, предупредил о приближении очередного уцелевшего в мятеже. Этот, к сожалению, не был таким покладистым, как Саккара.

— Вести есть? — с ходу осведомился новоприбывший.

Звали его Скалагрим Фар. Его отмеченное шрамами лицо тонуло в диких зарослях поседевших волос и бороды. На черном доспехе виднелись выцветшие хтонийские символы: в прошлом ему выпало удовольствие служить под началом Хоруса, а после — в качестве магистра апотекариопа на планете Мелеум, прежде чем Фабий Байл сделал ему более выгодное предложение. Когда солдаты III легиона разрушили крепость на Монументе и похитили останки магистра войны, Скалагрим ушел вместе с ними.

Не всем в консорциуме было по душе то, с какой готовностью он переступил через своих братьев. Сам Арриан не имел ничего против Скалагрима, но и не особо доверял ему. Единожды предавший мог снова поступить так же, если это соответствовало его целям. Бывший легионер Сынов Хоруса слыл пройдохой, вечно высматривающим для себя удобные возможности, преимущества — все, что помогло бы ему оставаться на шаг впереди желающих прикончить его и преподнести его сердца неупокоенному духу магистра войны.

— Им удалось зачистить еще одну палубу? — продолжил Скалагрим.

— Нет. Пока они выплескивают свой гнев под батарейными палубами. Там нет ничего, кроме этих чудищ и их жертв.

В недрах корабля процветали целые племена, а то и королевства мутантов, относившихся к машинам с тем же благоговейным трепетом, что и любой аколит Механикум. Подчиняясь голосам, которые они якобы слышали в грохоте машинерии, мутанты беспрерывно вели кровопролитные войны друг с другом. И сейчас Арриан надеялся, что их боги нашептывают им расправиться с чужаками в пурпуре, посмевшими вторгнуться в это царство скрипучих балок и ржавчины.

— Отпусти меня вниз, и я прирежу там всех, Пес Войны, — прогремел Скалагрим, почесывая татуировку на щеке. — Но сперва, конечно, поснимаю с них всякое ценное барахлишко. Не пропадать же добру, как часто говаривал наш почивший главарь.

При этих словах он похлопал по цепному мечу с алмазными зубьями, покоившемуся на сгибе его руки. Хотя Скалагрим и был апотекарием, операции он предпочитал проводить на манер хтонийцев — кроваво и небрежно.

Арриан пристально посмотрел на бывшего разбойника.

— Если отпущу, тебя, скорее всего, убьют. Может, не сразу, но достаточно быстро. И я недосчитаюсь одного воина, когда он мне понадобится больше всего.

— И когда это будет? — Скалагрим оглядел командную палубу. — Когда мы уже нанесем ответный удар? Или, по-твоему, пусть грабят наш корабль в свое удовольствие?

— Наш корабль? — переспросил Арриан. Скалагрим цокнул.

— Ладно. Его корабль. Но он мертв, а мы пока нет, и я предпочел бы, чтобы так оно и оставалось. А это значит…

— …что нужно выполнять мои приказы, брат. Я тут командую в отсутствие старшего апотекария.

— Мертвого, — напомнил Скалагрим.

— Не совсем, — вмешался Саккара и постучал себя пальцем по виску. — Будь так, я бы тут не стоял, помнишь? — Он неприятно улыбнулся. — Хотя, учитывая, кого ты оставил присматривать за апотекарионом, думаю, он уже скоро вернется.

Тихое покашливание стерло улыбку с лица Несущего Слово. Арриан обернулся и ощутил нечто сродни облегчению.

— Игори! Ты жива. Он будет рад, когда проснется.

— Все, что я делаю, я делаю во имя него, почтенный Арриан, — сказала престарелая женщина, ступая на капитанский мостик в окружении родственников, любовников и детей.

— Ну прям семейная сага, — оскалившись, пролаял Скалагрим. Обычные люди при этом отпрянули бы в страхе, эти же только ощерились в ответ. Они выглядели как люди, но ими не являлись. Или, точнее, они были совершенными образцами человеческого вида. Венцом творения, вылепленным из сырой плоти руками мастера, которого они называли Благодетелем. То были ищейки. Охотники за железами. Убийцы ангелов.

Или воплощение дьявола, как говорили другие.

Бледные уродливые члены экипажа «Везалия» разбегались перед ними, словно грызуны, завидевшие голодных кошек. Матриарх Игори была самой голодной из них. Старуха со снежно-белыми волосами и кожей, обтягивающей кости и мышцы, так как всю лишнюю плоть ей со временем срезали. Она по-прежнему носила потрепанную рабочую одежду и латы, в которых прошла извилистые улочки Грандиозной и психокостные коридоры Лугганата; до сих пор держала при себе ожерелье из зубов астартес, ставшее тяжелее прежнего. Рука ее покоилась на эльдарском сюрикенном пистолете, заткнутом за пояс.

— Мы собрали еще три железы, — с улыбкой заявила она, лениво отсалютовав Арриану. — Еще трое лже-воинов мертвы, дабы впоследствии переродиться в надлежащей форме, приданной его рукой.

Свита женщины одобрительно зашумела. Услышав этот первобытный крик радости, зверь внутри Арриана зарычал, но не от удовольствия, а словно бы предостерегая. Апотекарий смотрел на них исподлобья, отмечая про себя увеличенную мускулатуру, точеные фигуры и чересчур идеальные черты, что делало их похожими на ожившие античные статуи, правда, облаченные в потертые фрагменты брони и плохо сочетающиеся спецовки, а не в пышные наряды лучших времен.

Скалагрим зааплодировал:

— Он будет гордиться вами, дворняжки! Но разве вы не должны сейчас сидеть в своей конуре и глодать объедки? Мы тут слишком заняты, чтобы нянчиться с вами.

Игори одарила его нежным взглядом:

— Мы пришли с докладом к магистру апотекариона. То, что ты тоже здесь, не имеет для нас значения.

Скалагрим ощерился:

— Смотри, я могу сделать так, что будет иметь. — Он пробежал большим пальцем по алмазным зубьям цепного меча.

— Она прихлопнет тебя, — вставил Арриан. — Они уложат тебя, глазом моргнуть не успеешь, и быстро разберут на части. Если хочешь расстаться с жизнью именно таким образом, валяй. А мне нужно положить конец мятежу.

После он перевел взгляд на Игори:

— Докладывай.

— Мы загнали их на рынок плоти, как вы и приказывали. Большинство сейчас находятся там, осознав, что безопаснее все-таки действовать сообща. Некоторые шатаются по кораблю. Моя родня выслеживает их, как нам и подобает. Остальных мы вверяем вашим заботам, почтенный Арриан.

Услышав такое любезное обращение, Скалагрим прыснул, но Арриан предпочел проигнорировать его. Как заместителю старшего апотекария, Ищейки выказывали Арриану долю уважения. К тому же не единожды он выходил на охоту вместе с ними, чтобы удовлетворить те потребности, которые не могли утолить его зелья. За время таких вылазок он научился понимать «новых людей» так, как не умел даже их создатель. Старший апотекарий видел в них детей или того хуже. Но Арриан знал: они — что угодно, только не дети.

Новая раса пришла во Вселенную во тьме и тишине. Первые поколения неолюдей появились на свет искусственно, методом проб и ошибок, но теперь для увеличения их численности прибегать к ножу скульптора плоти не требовалось. Игори была матерью — больше того, бабкой своих последователей. Такими же были ее сестры и братья — те немногие, что пережили столько же, сколько и она. Одна группа разделилась на две, две на четыре, четыре на восемь и так далее. И теперь в укромных уголках «Везалия» обитала целая армия, ожидающая, пока не поступит приказ, чтобы выйти из тени и отправиться в погоню за намеченной жертвой.

— Хорошо, — вымолвил он, подумав несколько мгновений, пока в тишине мертвые высказывали ему свое мнение. ,«Хорошо», — говорит… Мы голодны, брат… Ты позволишь нам утолить жажду?»

— Да, — ответил он, поглаживая черепа братьев. — Да.

Всегда лучше прийти к согласию.

— Выпускай своры, Игори, — махнул рукой Арриан. — Двенадцатый миллениал тут уже загостился.

Он скрестил руки в предвкушении; его мертвые братья радостно зашептались.

— Пора выходить на охоту.

Фабий Байл умер.

Впрочем, не в первый раз и, скорее всего, не в последний, поскольку такова была его участь во Вселенной. Он не рассматривал смерть как конечную точку, ему она представлялась всего лишь периодом вынужденного отдыха, спокойного бездействия, когда разум уходил сам в себя, словно моллюск, прячущийся в раковине. В свободное время, которое появлялось у него, когда он погибал, Фабий обследовал громадные кладовые знаний внутри себя. В такого рода досуге он находил какое-то подобие утешения.

Но за этим чувством скрывались уверенность и понимание того, что Вселенная продолжит существовать без него. Что разворачивающиеся события будут циклически повторяться по непредсказуемому сценарию, вероятно, подвергая опасности эпохальные труды — все то, что требовало твердой руки и здравого рассудка. И в этом тоже заключалась природа Вселенной. Равновесие не могло длиться бесконечно. До анархии в будущем, неизбежной и неотвратимой, оставалось всего мгновение. Только благодаря его усердию этот катастрофический миг можно было отсрочить. По крайней мере, так он убеждал себя в минуты потворства своему эго.

По правде, он знал, что способен удерживать наплыв энтропии не более, чем король — морские волны[1]. Все распадалось. Перемены — вот единственная постоянная в непостоянной Вселенной. Пламя, что пожирает все сущее, оставляя только пепел. Однако после всякого пожара жизнь снова прорастала. Существовавшее однажды появлялось снова, но уже в более сильной и крепкой форме, чтобы лучше противостоять извечному космическому огню.

В числе прочих эти несомненные факты утешали Фабия, пока он пребывал в серой полосе между жизнью и смертью. Он — или, вернее, его разум (та его часть, что по-прежнему находилась в сознании, несмотря на прекращение биологических функций) — странствовал по коридорам из камня и теней, где ощущал касание молнии и слышал вонь мокрой собачьей шерсти. То были старые воспоминания, старше него самого, погребенные в чернейших глубинах его души. Оттуда до него доносились обрывки песен и отголоски слов: непонятные, приглушенные ходом времени.

Блуждая по закоулкам своего разума, Байл все спрашивал себя: как же он умер на сей раз? Он полагал, что смерть была не насильственной. Подобного рода гибель неизменно оставляла характерный след — красные клубы в серой дымке. Нет, сейчас, видимо, его тело просто сдалось. В последние годы такое случалось все чаще: изнутри Фабия пожирала зловредная чума, справиться с которой было не по силам даже ему. Червоточинка на сердце вечности, выворачивавшая его наизнанку.

Некогда болезнь занимала все его помыслы. Она таилась в самом геносемени Детей Императора, незримо развивалась, пока не начала пожирать их. Лишь благодаря его усилиям удалось предотвратить вымирание III легиона в ранние дни Великого крестового похода.

Тем не менее численность их сократилась почти до двухсот солдат. А затем пришел Фулгрим, принесший с собой свежий, ничем не запятнанный генный материал. Точнее, так считалось на тот момент. Хворь эта, однако, была столь же непобедимой, как и воины, которых она поражала. Она крепла, распространяясь среди рекрутов подобно опустошительному лесному пожару, несмотря на все его попытки остановить ее. Думая о тех временах, он внезапно почувствовал такую усталость, словно на его мысли накинули увесистые цепи. То была его первая — и самая тяжелая — неудача. Эхо ее до сих пор преследовало его.

Насколько Фабий знал, он был единственным, кто еще сопротивлялся недугу. Причина, вероятно, крылась в том, что он был последним из своего легиона, кого не коснулся варп. Проклятый из-за собственной чистоты. Какая жестокая ирония! Но, в конце концов, иной Вселенная и не знала. Он горько рассмеялся, и хохот породил необычные отзвуки в этом мрачном месте, сотканном из снов и кошмаров.

Отголоски его смеха растянулись, соединяя настоящее и прошлое, и он решил последовать за ними через рудники памяти. Мимо него проносились призраки с размытыми лицами — те, кого он когда-то знал, но о ком с каждым прошедшим столетием, с каждой смертью и перерождением забывал чуточку больше. Кто бы что ни говорил, но способности мозга все-таки не безграничны. Вскоре, возможно, Фабий даже не вспомнит это сумеречное царство.

Он замер и коснулся головы. Та раскалывалась — верный признак того, что время его пребывания здесь подходило к концу. Поразительно, но даже тут боль проясняла мысли. Потирая виски, он уловил среди сонма духов очерк знакомого лица — не размытого, столь же ясного и живого, как и в тот день, когда он впервые увидел его. Лицо старика. Человека, который никогда не был молодым.

Байл никак не мог вспомнить его имя. Хотя, вполне возможно, имени у старика и не было. В низших генетических кастах такое часто встречалось. Они утешали себя бессмысленными обозначениями из разных цифр и букв, которые мало что значили за пределами их колыбели. Фабию почему-то казалось, что старик служил в его семье коновалом, хотя они и не держали лошадей. Сутулый и худощавый, он все же обладал внушительной силой. Старик напоминал сухое твердое дерево: лицо — дупло, жидкие седые волосы, ниспадавшие на сутулые плечи, — клубы тумана, ползущие по стволу. Но удивительнее всего были его руки. Искусственные, непривычные, древние. Щелкающие и похожие на паучьи лапы. Тонкие и пугающие своей зловещей грацией. Подлинный триумф биомеханики.

С их помощью старик создавал удивительные вещи: серебристые сферы, которые мерно гудели, выписывая в воздухе замысловатые узоры; деревянных заводных болванчиков, дравшихся друг с другом по мановению кибернетического пальца их творца. Но самыми чудесными из всех были его химеры. Чаще всего на глаза попадались покрытые чешуей фелиниды со скорпионьими хвостами и прямоходящие псоглавцы, разодетые в сшитые на заказ платья. Но были и другие — каждый чудовищнее и прекраснее предыдущего.

Старик поведал ему так много об искусстве обращения с плотью и ножом. Научил сшивать мышцы и менять форму костей просто ради удовольствия от самого акта созидания. Рассказал, как притуплять боль и усиливать наслаждение ею, чтобы подопечные не дергались излишне на операционном столе. Воспоминания текли бурной рекой, чистой и блестящей, прямо как хирургические инструменты.

Благодаря этим урокам Фабий выдрессировал подопытных белых мышей плясать и драться на потеху его родителям. Наряженные в крошечные костюмы, они воспроизводили сцены кровавых схваток великих домов Европы; миниатюрные клинки стукались в хорошо подобранном ритме, в точности как учил Фабий. Когда одна мышка пускала кровь другой, раненая с визгом и обнаженными зубами кидалась на виновницу. Наблюдая, как его творения раздирают друг друга со звериной яростью, Байл чувствовал, что его охватывают разочарование и грусть. Как бы громко он ни звал и как бы ни воздействовал на вживленные им чипы покорности, они все равно не слушались его. И потому умирали. Снова и снова. Безутешный, порой он проливал по ним горькие слезы, когда оставался наедине с собой. Только старик осмеливался на подобные жуткие опыты. Хотя чего еще было ожидать от существа столь низкого происхождения?

— Знаешь, почему ты потерпел неудачу, парень? — Скрипучий голос звучал так, словно палкой провели по спекшейся от засухи земле; шишковатый палец ткнул в трупик в кружевной шелковой манжетке. — Животная натура. Упорная животная натура. Она всегда возвращается. Сколько бы плоти ты ни срезал или как бы ее ни модифицировал, нельзя изменить душу. — Старик сжал кибернетическую руку, и из ее суставов вылетели искры. Металлический перст больно вонзился ему в грудь. — Так что, в конечном итоге, важна лишь душа.

Мальчик, которым когда-то был Фабий, кивнул; даже в столь юном возрасте он видел мудрость в словах наставника. То был хороший урок. И, как выяснилось, последний. На другой день Фабий покинул родную обитель, чтобы присоединиться к крестовому походу детей, следующему в земли не то чтобы самые святые, но те, где собирали десятину плотью. В новую жизнь. В те края, что впоследствии станут ассоциироваться с III легионом. Туда, где уроки старика весьма пригодились.

И пригождаются до сих пор.

Затем старик, пространство и сам Фабий начали исчезать. Тупая боль переросла в острую. Он коснулся лица, и пальцы его покраснели.

— Ну наконец-то, — проворчал Байл.

Образы прошлого рассеялись, и Фабию предстал нависший над ним больной и сгорбленный уродец. Явно не самое приятное зрелище при пробуждении — и вдобавок совсем не то, что он рассчитывал увидеть.

— Я же просил не стоять ко мне так близко, Хораг. Особенно когда у меня открытые раны.

— Мои извинения, старший апотекарий. Просто ваши черты лица завораживают меня. — Хораг Синь отступил назад. Бледные, видавшие виды пластины его древнего тактического дредноутского доспеха типа «Катафрактарий» шуршали, как обвислая плоть. — И все же спящий просыпается, — прохрипел он; из треснувших клапанов и дырявых шлангов его шлема вырвались клубы фимиама. — Значит, мозг невредим. Все нейроны работают исправно, ведь так? — Снова сиплый вздох. — Хорошо, хорошо.

Хораг был одним из немногих выживших апотекариев XIV легиона. Последователи Нургла редко нуждались в каком-либо медицинском уходе, поэтому бывший Могильный Сторож оставил своих братьев и службу у Каласа Тифона и отправился в странствие по темным путям ради научно-исследовательских изысканий в составе консорциума Фабия Байла.

— Ты провел операцию, — неровным голосом произнес Фабий. — Ты, в одиночку? — Его проняла дрожь, едва он представил, как в черепе копались эти грязные пальцы. Кто знает, какие бактерии горбун ими занес.

— С безопасного расстояния, старший апотекарий, уверяю вас. Мне со всем тщанием ассистировали Гончие. — Гвардеец Смерти показал массивной лапищей на нескольких сверхлюдей, внимательно следивших за происходящим. — Ваши дети весьма искусны.

— Скорее уж внуки, а то и правнуки. — Фабий посмотрел на ближайшего — неоперившегося юнца с хорошо развитой мускулатурой и многочисленными шрамами. — Они рано начинают взрослеть в своей собачьей конуре.

— Ты — одно из чад Игори? — спросил Фабий, приподнявшись.

— Да, Благодетель, — пробормотал юноша, а после потупил глаза и быстро отошел в сторону, когда из рядов Ищеек выступило несколько низкорослых фигур в капюшонах. Чахлые существа в безразмерных балахонах и шипящих дыхательных масках засуетились вокруг операционного стола, к которому был пристегнут Фабий. С обезьяньей проворностью они вскарабкались на стол, развязали ремни и отсоединили биометрические датчики, при этом издавая булькающие и чирикающие звуки. Когда они закончили, Фабий любовно потрепал покатый череп одного из этих созданий.

Маленькие, рожденные в пробирках мутанты выглядели, звучали и даже пахли одинаково, словно их отлили в одной форме, несмотря на то, что они отстояли на несколько сотен поколений от своих предков, которых он вырастил в чанах с питательным раствором. Они обитали в потаенных местах и размножались, как кролики. Он испытывал по отношению к ним извращенное чувство гордости. Маленькие, верные, упорные зверьки.

— Приветствую, друзья мои, — прошептал он и взглянул на Гончую, изучая штрихкод, выбитый у нее на щеке. — А ты… ты ведь Ниалос, так? Принеси мне мою одежду, Ниалос.

Ищейка поспешно отправилась выполнять приказ. Фабий свесил ноги со стола и огляделся по сторонам, заново знакомясь с апотекарионом, лабораториумом, своей святая святых. Круглое помещение состояло из чередующихся предкамер и открытого пространства. Магнитные подносы располагались у стен в кажущемся беспорядке; сияли хирургические инструменты, и не все из них были изготовлены руками людей.

Среди сверкающих стоек виднелись различные диаграммы, фиксировавшие ход текущих экспериментов, а также наблюдения Фабия. Из-под увеличенных пикт-снимков уникальных нервных узлов топорщились клочки пергамента со стихами, собранными в тысяче миров.

Под этим нагромождением скрывались биосейфы с прогеноидами, которые обеспечивали Фабию безопасный проход по неспокойным регионам Ока, а также разнообразные контейнеры для хранения образцов. От встроенных в палубу холодильных установок струился морозный туман, вьющийся над полом, отчего гололитические проекторы вокруг центрального зала рябили и мерцали. Рожденные в пробирках существа метались в тумане, считывая диагностические показатели или настраивая всевозможную медицинскую аппаратуру.

— Все в том же виде, как вы и оставили, — заверил его Хораг.

— Но почему ты? Где Арриан? Где другие?

— Гм. Понимаете ли, в ваше отсутствие кое-что случилось… резкий спад дисциплины, если можно так выразиться. Остальные пытаются восстановить порядок.

Фабий потер лицо — оно было моложе, чем он привык, более упругим и гладким. Волосы стали густыми, длинными и очень светлыми. Это ненадолго. Изменения всегда неотвратимо начинались именно с этого. Он увидел свое кривое отражение на поверхности операционного стола и заметил, как много в нем от Фулгрима. Разве что лицо чуть более угловатое, менее совершенное. Орлиная красота в нем почти целиком уступала лисьей хитрости. Животное начало, дававшее о себе знать.

Он спрыгнул со стола и вытянулся во весь рост, ощущая мощь в новых мускулах. Приятно было снова стать сильным, пусть и ненадолго. Откуда-то издалека доносились сигналы аварийной тревоги. Корабль. Точно, он же на корабле. Память о недавних событиях возвращалась урывками, похожая на мигающие пикт-изображения, что кружились и вытягивались перед его мысленным взором. Он вспомнил, как умер — не в бою, а от простого перенапряжения. Сомнительная смерть. При этой мысли Фабий рассмеялся про себя. Смерть есть смерть, хорошей она не бывает.

Позади него раздался какой-то шорох.

— Оно скучало по вам, полагаю, — смущенно заметил Хораг. — Если этой штуке ведом страх разлуки, то наверняка именно его эта проклятая машина и испытывала.

Висящий на специальной вешалке хирургеон задергался от нетерпения, его спинномозговые контакты сочились маслянистой жидкостью. Фабий лично изобрел этот похожий на механического паука или скорпиона агрегат со множеством конечностей, оканчивающихся клинками, хирургическими пилами или шприцами, еще в первые годы обучения в апотекарионе. Но теперь, когда с тех невинных дней минуло почти тысячелетие, хирургеон обрел собственную волю. Не настоящий разум, по мнению Фабия, но некое зачаточное сознание. Словно устройство каким-то образом… эволюционировало. Машинный дух отличался той же сложностью, что и разнообразные функции, которые он выполнял. Фабий запрограммировал его учиться, но с некоторых пор стал считать, что манипуляторная сервосбруя хранит большую часть накопленных знаний для себя.

— Что ж, у всех ведь есть свои маленькие секреты, верно?

Он подошел к стойке и повернулся к ней спиной:

— Давай, друг мой. Наше последнее расставание было слишком долгим.

Он охнул: мгновение, когда сбруя вцепилась в него, было неприятным. Плотно закрываясь, зашипели дермальные узлы, и тонкие сочлененные трубки вместе с пучками нейроволокон скользнули в подкожные разъемы. Костяные зажимы пронзили плоть и черный панцирь, чтобы защелкнуться на позвоночном столбе. Из зажимов появились волокнистые нити, проникая через специальные отверстия в спинальный канал апотекария, чтобы погрузиться в нервную ткань спинного мозга.

Хирургеон замурлыкал от удовольствия, когда его слабое сознание соприкоснулось с разумом хозяина. Впрочем, Фабию тоже было приятно воссоединиться с устройством: после столь долгой разлуки он начал ощущать себя… неполноценным. На мгновение он задумался, не чувствует ли хирургеон то же самое.

— Спад дисциплины, говоришь? — наконец прервал молчание Фабий, взглянув на Хорага.

— Переворот, если быть точнее, старший апотекарий, — кашлянул Хораг. — Похоже, они хотят забрать корабль и вашу голову. Необязательно в таком порядке.

Под рев аварийной сигнализации коридоры корабля омывал багровый свет. Фабий, вновь в своем поношенном боевом облачении, твердо шагал по палубе, стараясь привыкнуть к весу доспеха: на то, чтобы освоиться в новом теле, всегда требовалось какое-то время. К сожалению, времени у него сейчас было в обрез.

— Мы по-прежнему укладываемся в график? — спросил он, сгибая и разгибая пальцы в латной перчатке и прислушиваясь к визгу древних сервоприводов. Его доспех все еще сохранял целостность: редкий случай в Оке Ужаса. Фабию никогда не приходилось искать запасные части для ремонта, как многим другим ветеранам Долгой войны. Пробирочники были не глупее обслуживающих сервиторов или рабов легиона и без особого труда могли поддерживать снаряжение в исправном состоянии. Как и закрепленный на спине апотекария хирургеон, латы тоже обладали искусственным интеллектом, хотя и нечасто это показывали — обычно лишь в те моменты, когда нуждались в уходе. Ограниченное и довольное — таким Фабий предпочитал видеть свое полуразумное оснащение.

— Насколько мне известно, да. До пункта назначения еще тридцать шесть часов пути. Арриан, естественно, взял командование на себя. Послушный пес, — насмешливо пробулькал Хораг. — Хотя зачем бы иначе вам держать его при себе, верно?

— Арриан — инструмент универсальный, Хораг, в отличие от некоторых. Скажи, сколько длилось мое… недомогание?

— Несколько дней.

— Дней? — воскликнул Фабий. — Церебральная передача должна занимать всего несколько часов, даже у тебя.

— У нас и других забот хватало. Мятежники сделали первый ход сразу, как разошлась молва. Полагаю, они поджидали благоприятной возможности. Сколько там лет прошло с прошлого раза?

Фабий поморщился:

— С событий на Парамаре.

— Точно. Тогда они были слишком заняты, сражаясь с нашими общими врагами, чтобы захватить инициативу. Но теперь им выпал шанс. И вообще, чего еще вы ожидали от подобной кучки дегенератов?

— Чуть больше вежливости, — ответил Байл и, услышав позади странное хрипение, прозвучавшее словно в знак согласия, бросил назад сердитый взгляд. — Тебе обязательно всюду таскать с собой эту тварь? От нее палубы ржавеют.

Фабий недовольно посмотрел на ротунда — похожее на слизняка демоническое существо, которое радостно кряхтело и сопело, следуя за ними по пятам. Царапая когтистыми лапами металлический настил, оно рывками ползло вперед, отчего по жировым складкам, покрытым уродливыми новообразованиями и чешуей, расходилась рябь и наружу вырывались тошнотворные газы.

— Это ведь дар, Фабий. А дары богов нельзя отвергать вечно. — Хораг замедлил шаг, чтобы зверь нагнал его, и почесал блестящую шкуру. — Кроме того, ради вас я держу его подальше от апотекариума. Правильно я говорю, Пац’уц?

Потустороннее животное издало мерзкое бурчание, что, очевидно, следовало расценивать как радостный лай. Фабий скривился от отвращения.

— Нет никаких богов, — отрезал он. — Лишь чудовища. Потому не следует принимать от них «дары».

— И это говорит тот, кто принял едва ли не целую армию, — фыркнул Хораг. — Хотя, с другой стороны, сейчас она пытается прикончить вас, так что, возможно, какой-то смысл в ваших словах присутствует. Философская дилемма, не иначе.

— Двенадцатый миллениал — не награда, а бремя, которое я терпел слишком долго вопреки здравому смыслу…

Не сразу вникнув во вторую часть высказывания горбуна, Фабий моргнул и уставился на него:

— Что-что философская?

— Возможно также, это проблема этикета, — продолжил Хораг, словно не замечая вопроса. — Примет ли человек дар, зная, что тот может обратиться против него? Быть может, в подобном испытании веры и заключается смысл любого акта дарения? — Гвардеец Смерти пожал плечами, из зарослей шлангов у него под руками вырвались вредоносные газы. — Запутанный узел. По счастью, у нас впереди вечность, чтобы его развязать.

— Прошу, избавь меня от своих разглагольствований, Хораг. Для бесполезных размышлений на тему великих таинств у меня сейчас терпения не хватит. Лучше скажи, все ли наши гости переметнулись на другую сторону, или только часть?

На борту находился внушительный контингент шумовых десантников, и если какофоны обратились против него, в предстоящем конфликте «Везалию» грозило полное уничтожение. Байл до сих пор отчетливо помнил разрушительные силы, высвобожденные ими в искусственном мире Лугганат: они тогда чуть не развалили его на части, исполняя свою губительную песнь.

— Рамос и его хор ни разу не покидали отведенный им сад, — сообщил Хораг. — А с тех пор, как вы поприветствовали их на борту «Везалия», прошло уже немало времени. Вряд ли их можно назвать гостями.

— Все так, — кивнул Фабий. — Время течет быстро, хотя кажется, будто прошло совсем немного.

Внезапно он задумался о том, какой же год идет за пределами Ока. Следовало выяснить это в следующий раз, когда он отправится в реальное пространство. Тешить себя иллюзией вечности было фатальной ошибкой, и он не собирался ее допускать.

— А может, действительно прошло совсем немного. Потоки времени здесь движутся необычно. Иногда десятилетия пролетают за одно мгновение, а бывает, что дни закручиваются по спирали, пока время однажды как будто не замирает. — Хораг рассмеялся. — В конце концов, веселье для богов кончится, если их любимые игрушки просто умрут от старости, верно?

Фабий покачал головой. Несмотря на всю свою болтовню про богов, Хораг был прав. Око искажало реальность и ее восприятие. Это было место всепоглощающей энтропии, где рушилось все сущее, в том числе и законы природы. Чем ближе к проколу в реальности, где в нее просачивалась неразбавленная энергия Ока, тем это становилось заметнее. Время замедлялось, звезды превращались в рубцы света, растянутые на полотне космоса на невозможные расстояния.

— Как бы там ни было, это нам только на руку. Лишь здесь у меня есть время заниматься тем, чем я должен.

Хораг снова фыркнул:

— Ах да. Ваши «новые люди». Скажите мне, Фабий, что будет дальше — я имею в виду, после того, как вы закончите расселять своих мутантов по всем уголкам Галактики? — Он указал большим пальцем назад, на Ниалоса и прочих, неслышно ступающих за своим господином. — Будете вести жизнь в монашеском затворничестве? Еще большем, чем сейчас?

Казалось, Фабий не слышал его:

— Диомат по-прежнему в своей усыпальнице, или они выпустили его?

Среди дюжин других, развернутых в составе штурмовой группировки, древний дредноут «Контемптор» был единственным, кто уцелел в атаке XII миллениала на Лугганат. А еще он был безумен. Фабий не раз подумывал прекратить страдания Диомата, но прагматизм всегда брал верх. Функционирующий «Контемптор» — поистине редкий ресурс; к тому же с тех пор Диомат не раз доказывал свою полезность.

— Даже они не настолько глупы, — ответил Хораг. — У него куда меньше поводов любить их, нежели вас. Так что он в безопасности, сидит себе в клетке, что вы построили для него.

— Это ненадолго.

— Вы же не серьезно, я надеюсь.

— Я хочу подавить этот маленький бунт как можно скорее. У меня есть дела важнее, чем усмирять какое-то шутовское восстание. И Диомат мне в этом поможет.

— Заодно он может и вас прикончить.

— Будем надеяться, во второй раз ты проведешь церебральную передачу быстрее.

В конце коридора дожидался лифт, охраняемый двумя козлоподобными членами экипажа с широкими рогатыми черепами и телами, покрытыми шерстью. На их звериных мордах читалось напряжение.

Охранники носили изорванную флотскую форму не по размеру, побуревшую и твердую от въевшейся за столетия грязи: наравне с покрытыми ржавчиной бронежилетами и изрядно модифицированными автоматами, которые эти существа сжимали в лапах, форма передавалась из поколения в поколение, притом что они весьма отличались друг от друга. При виде Фабия и других мутанты удивленно заблеяли и пали на колени, этим примитивным способом выражая свое преклонение.

Для варварских кланов мутантов, выполнявших обязанности экипажа фрегата, Байл служил воплощением и бога, и отца, ведь именно его эксперименты впервые поставили их предков на долгий, извилистый путь перемен. Намерение вивисектора состояло в том, чтобы сделать их более выносливыми и самодостаточными, чем команды рабов, которым отдавали предпочтение многие другие. Экипаж, который не мог защитить себя, был не нужен ни ему, ни «Везалию».

— Вы двое, за мной, — не терпящим возражений тоном произнес Фабий, когда кабина лифта автоматически открылась, распознав полученные от его снаряжения коды. Грузовые подъемники — по крайней мере те, что еще работали, — служили главными артериями корабля, за раз доставляя на артиллерийские палубы сотни контейнеров с боеприпасами и заряжающих сервиторов.

Когда кабина закрылась, лифт на большой скорости начал спуск по освещенной шахте, проносясь мимо лабиринта служебных туннелей. Вой сирен теперь напоминал стенания банши, становясь тем интенсивнее, чем стремительнее подъемник летел вниз. Фабий, как мог, старался не обращать внимания на раздражающий вопль, обдумывая, что делать дальше. Прежде он уже подавлял мятежи, но ни один из них не был настолько продолжительным. Лучший способ положить всему конец — согнать зачинщиков, будь то астартес или мутанты, и пустить каждому пулю в лоб. Рядовые участники, как правило, находили после этого лучшее применение своему времени.

Сейчас же все обстояло иначе. Прошли дни. Если в беспорядки была вовлечена большая часть XII миллениала, значит, одной-двумя показательными казнями вряд ли обойдется. Вероятно, настал момент избавиться от остатков легионной роты. Эта мысль не доставила Фабию удовольствия, несмотря на все неприятности, которые в последнее время доставляла ему мятежная рота.

Как крупная военная сила и цельная организация, III легион безвозвратно канул в Лету: истощение и излишества раздробили его. Туда ему и дорога, считал Фабий. Какие бы теплые симпатии он ни питал когда-то к легиону, чувства эти давным-давно охладели. Тем не менее однажды они могли вспыхнуть снова, ибо ничто в этом мире — в том числе и Фабий — не было постоянным, кроме перемен.

XII миллениал представлялся нежеланным и неотступным напоминанием об ушедшей эпохе. О тех временах, когда все было проще. Когда намеченный путь казался предельно ясным, и великая цель еще не увлекла его с головой. Фабий крепче сжал навершие в виде золоченого черепа, и злобная сущность внутри скипетра предостерегающе зарычала. Он пробежал глазами по губительным печатям на поверхности черепа и, чтобы заглушить рык, стукнул концом скипетра о платформу.

— Вам следует относиться к своим вещам с большей заботой, — отметил Хорат.

— Возможно. Но я не в настроении терпеть, когда на меня шипит какая-то забывшаяся палка.

Байл поднял перед собой скипетр и уставился в глазницы мертвой головы, которую звали Пыткой, если подобным вещам вообще было уместно давать имена. Как и в случае с «Везалием», Фабий переименовал выкованный в преисподней артефакт, как ему больше нравилось, отняв его у старого владельца. Пока что неизвестно, каким образом, но скипетр действовал в качестве усилителя — малейшее его касание вызывало жгучую агонию или немыслимый экстаз, а порой и то и другое одновременно.

Это было грубое приспособление с ограниченной сферой применения, но со своей задачей оно справлялось превосходно. Фабий отчетливо ощущал сокрытую в жезле мощь, которую он мог использовать по своему усмотрению, пусть даже против воли запертой там сущности. Как и с хирургеоном, Байл имел с Пыткой своеобразную симбиотическую связь — она нуждалась в хозяине, а он, к собственной досаде, иногда нуждался в заключенной в ней силе. Но не сейчас.

— Слышишь меня? Не смей перечить мне. Не сегодня. Или я надолго запру тебя в чемодане из меди и кости.

Вяло дернувшись, Пытка в итоге затихла, и Фабий опустил ее.

— Единственная проблема Вселенной, как я заметил, заключается в том, что редко кто или что знает свое место в ней.

— В том числе и вы? — с ухмылкой спросил Хораг. Фабий посмотрел на него.

— Я знаю свое место. Просто другие отказываются это принимать. То, что они всего лишь идут против течения, значения не имеет.

— Некоторые сказали бы, что напрасно противитесь течению как раз таки вы.

Фабий остановился. В этом присутствовала доля неприятной правды. Врагам его не было числа, и их количество только возросло после того, как Эзекиль Абаддон вонзил копье в сердце Гармонии и уничтожил Град Песнопений. Перед глазами до сих пор стояла картина умирающего крейсера «Тлалока», упавшего с орбиты и уничтожившего последнюю великую твердыню Детей Императора; с ней прекратил свое существование и сам легион. В ушах Фабия по-прежнему звучал пронзительный скрежет разрываемого металла и визг раздираемой атмосферы, когда огонь распространился по горизонту.

Все, над чем он работал, сгинуло в один миг. Труд всей его жизни был стерт с лица земли одним взмахом меча этого лицемера Абаддона.

Фабий тряхнул головой, прогоняя дурные воспоминания.

— Это лишь доказывает их ограниченность. И тот факт, что они не в состоянии понять вещей, очевидных даже для этих уродливых созданий, есть верный признак их тотальной слепоты. — При этих словах старший апотекарий положил тяжелую руку на голову одного из зверолюдей, вызвав у того крик боли и возбуждения. Фабий замер и рассмеялся: — Извини, Хораг. Всякий раз, оказываясь в новом теле, не могу им не похвастаться.

— Я заметил. В любом случае я согласен с вами, Фабий, — кивнул Гвардеец Смерти. — Что есть чума, если не очищающее пламя, только в иной форме? Лишь сильнейшие способны пережить его. Лишь они могут претендовать на королевство из пепла. Тиф Странник записал эти слова больше двух столетий назад.

— Что ж, полагаю, даже слепой грызун иногда находит кусочек сыра.

Хораг закряхтел от смеха:

— Какое точное определение. Калас всегда брел наощупь.

Грузоподъемник содрогнулся и остановился. Клетка отъехала в сторону, явив троих зверолюдей, нацеливших оружие на кабину. Как и их сородичи на верхней палубе, они тут же пали ниц перед Фабием, рыча и блея приветствия. Байл нетерпеливо махнул рукой.

— Встаньте, бараны вы мои. Я найду вам применение получше, чем охранять транзитные шахты.

Пока зверолюди поднимались на ноги, он расслышал топот керамитовых подошв по металлическому настилу, уловил знакомый запах железа и сырости.

«Саккара», — догадался Фабий. Даже спустя годы, проведенные среди мясников, Несущий Слово не утратил собственного характерного душка.

Мгновение спустя из-за угла коридора вывернула группа знакомых лиц. Во главе плавно двигался Арриан, держа ладони на эфесах двух своих клинков. За ним шагал Саккара во главе своры мутантов, кое-как старающихся идти строем.

— Старший апотекарий, — остановившись, кивнул Арриан. — Я собирался проверить, как идут дела у Хорага.

— Мог бы и по воксу спросить, — проворчал горбун.

— Мог бы, будь я уверен, что наши нелояльные гости не перехватят сигнал. Не хочу давать им ни малейшего повода устроить налет на апотекариум.

Фабий нахмурился. Да, это было бы неприятно.

— Странно, что они не сделали этого в первую очередь, — несколько раздраженно заметил он. Как будто его не считали угрозой. Он подавил растущий гнев: инстинктивная тяга к насилию была еще одним недостатком молодой и здоровой оболочки. — Впрочем, я уверен, рано или поздно им это пришло бы в голову.

— Без сомнения, — подтвердил Арриан. — Стаи загнали их на мясной рынок. Похоже, у них кишка тонка прятаться во тьме.

— От кого? От Игори? — спросил Фабий.

— Она возглавляет охотничью партию. Скалагрим следит за порядком в командной рубке.

Фабий удовлетворенно кивнул. Игори удержит своих сородичей в узде. А это значит, что XII миллениал не будет уничтожен полностью. Возможно, все-таки удастся спасти какую-то его часть, предварительно вырезав зараженную плоть.

— Хорошо. Я иду в Клетку, а оттуда спущусь к рынку плоти и положу конец этому безобразию. Ты будешь сопровождать меня.

— В Клетку? — неуверенно переспросил Арриан. — Они не пытались освободить его…

— Именно поэтому это собираюсь я, — сказал Фабий, проходя мимо Арриана.

Мутанты суетливо окружили своего хозяина, визжа и блея. Коридор наполнился буйными криками, и Фабий снисходительно улыбнулся. Хотя мутанты неизбежно останутся низшей кастой в грядущем миропорядке, им обязательно найдется применение. По-своему они надежнее людей. И к тому же выносливее. Но варп запустил в них свои когти слишком глубоко, и потому они годны только на то, чтобы служить рабами или пушечным мясом.

Впрочем, так же, как и бывшие собратья Фабия.

Клетка представляла собой изолированную камеру прямо под капитанским мостиком. В прежнем воплощении «Везалия» там находился храм, посвященный Императору-Трупу, — громадный кафедральный собор, озаряемый лишь лампами, встроенными в рамы больших обзорных окон, которые тянулись в ряд по обе стороны помещения.

Изображения, украшавшие витражные стекла, давно уже было не различить из-за повреждений и многовековых наслоений грязи. Откуда-то доносился тонкий свист, словно в корпусе была брешь; в остальном застоявшийся воздух был недвижим. На полу громоздились обломки разрушенных декоративных колонн. Многие статуи имперских святых рухнули, подкошенные временем, другие незрячими глазами взирали на жуткое шествие проклятых.

Фабий вел подчиненных в то место, что некогда являлось центральным нефом, теперь же здесь в два ряда стояли автоматические орудия и несколько боевых сервиторов. Последние занимали позиции в полых колоннах по разные стороны предкамеры; нижнюю половину тела им заменяли гироскопические постаменты. Они зловеще водили оружием, безучастным взглядом отслеживая продвижение группы, пока облачение Фабия передавало им идентификационные коды.

В прошлом Клетка служила карантинной зоной для менее жизнеспособных подопытных, которым, тем не менее, находилось кое-какое военное применение. Туда ссылались лоботомированные громилы и бесформенные химеры или коварные транслюди, у которых не было ни капли дисциплины Адептус Астартес. Теперь, однако, там находился всего один обитатель.

Древний Диомат. Герой Вальпургии. Диомат Безумный. Последний из дюжины дредноутов XII миллениала. Останки прочих, скорее всего, до сих пор валялись среди развалин мира-корабля Лугганат, если только эльдары не выкинули их в космос. Выжил только Диомат, к его же большому огорчению.

Вальпургиев герой искал смерти с того судьбоносного дня, когда клинок-гейст пролил его кровь и обрек на вечное погребение в амниотическом саркофаге. Дредноут заперли в Клетку после очередного случая буйства, когда он разорвал на куски целую стаю Гончих, а два лучших мутанта Фабия стали совершенно бесполезны — оставалось лишь разобрать их на органы.

Порой Фабий жалел, что восстановил биологические функции Диомата. Дредноут был на пороге забвения: корпус пробит, саркофаг вскрыт. Но что-то — возможно, искра жалости — заставило Байла при помощи ассистентов, наиболее искушенных в технике, поддерживать основные жизненные показатели Диомата, пока его не стало возможным восстановить. С тех пор Фабий умело использовал безудержную ярость дредноута в своих целях. Древний воин был грозным оружием, к тому же куда более прочным, нежели прочие.

В конце нефа, где когда-то стоял алтарь, теперь виднелась расходящаяся паутина цепей. Каждая тянулась к одному из полудюжины специально разработанных сервиторов, регулировавших их длину благодаря кибернетическим приводным системам, встроенным в аугментированные туловища. Руки сервиторам заменяла пара тяжелых мелта-ружей, а вместо ног были установлены усиленные фиксаторы, врезанные в мраморный пол. Их иссохшие черепа были оплетены зарослями кортикальных кабелей и пучками проводов, а тусклые глаза неотрывно смотрели на огромную тушу в центре паутины.

Диомат расхаживал взад и вперед в кольце цепей. Древний дредноут модели «Контемптор» имел условно антропоморфные очертания, на его корпусе были хорошо заметны шрамы, оставленные войной. Пурпурная краска бронелистов выцвела и приобрела цвет кровоподтека в тех местах, где не почернела от огня или не облезла. Сотрясавшая палубу поступь замерла, когда в поле зрения дредноута появился Фабий. Сферическая голова поворачивалась в керамитовой раковине, наблюдая за его приближением.

— Старший апотекарий, — усиленный голос прозвучал особенно громко в душной тишине клетки, отразившись от разломанных колонн и заставив вибрировать разрушенный фасад здания. — Вы вернулись.

— Да, — сказал Фабий, махнув Арриану и остальным, чтобы те не подходили близко. — Последний раз мы общались уже очень давно.

— Не так уж и давно. — Диомат пристально изучал его, озаряя лицо и доспехи Байла багровым свечением оптических датчиков. — Ты пришел издеваться надо мной, Фабий?

— Разве я когда-нибудь насмехался над тобой, брат?

— Ты издеваешься, не давая мне того, что я желаю.

— Чего же ты желаешь?

— Свободы. — Слово прозвучало, как гром среди ясного неба. Цепи зазвенели. Диомат сжал мощные клешни. С него сняли тяжелое вооружение и оставили только пару манипуляторов, пригодных для ближнего боя. Но даже без орудий почтенный древний был невероятно опасен.

— Я предлагал тебе часть моего корабля, брат. Часть моих владений. Предлагал отвезти тебя куда захочешь, если вдруг моя компания покажется тебе обременительной.

— Я имею в виду не это.

— Знаю, — кивнул Фабий. — Но я не пойду на это. Я не хочу потерять тебя, брат. Не хочу выбрасывать тебя, словно ты просто гнилой кусок мяса. Ты еще можешь пригодиться, брат.

— Пригодиться тебе.

— Верно. Но могло быть и хуже. — Фабий широко развел руками. — Неужто твои старые клятвы так мало значат, брат? Я лейтенант-командующий Третьего. Прежде это могло бы заслужить твою преданность, если уж не доверие.

— Доверие. Оно для живых. Освободи меня, брат. Отправь в сон без сновидений, чтобы я наконец сбежал из этого кошмара, сотворенного нами самими.

— Если хочешь, я сделаю это. Я проткну железным болтом то, что осталось от твоего черепа, и уберу останки в свой банк органов. Я закончу твою историю позорно, как ты, кажется, хочешь. Неужели от тебя ничего не осталось, брат? От тебя, героя Вальпургии?

Дредноут молча уставился на него. Фабий продолжил гнуть свою линию:

— Или же ты можешь делать то, ради чего создали тебя и меня. Помоги мне, Диомат. Помоги мне спасти эту несчастную Вселенную от нее самой. Помоги мне спасти человечество, вытянуть его из темноты обратно на свет. Помоги мне, друг мой.

Молчание. Затем звук — резкий звон. Фабий понял, что Диомат смеется.

— Мы никогда не были друзьями, насколько я могу вспомнить.

— Разве?

— Нет.

Фабий криво улыбнулся.

— В таком случае я бы хотел исправить это упущение.

— Друг, говоришь? Тогда даруй мне благо, о котором я прошу, и мы станем как братья.

— Я не собираюсь тебя убивать.

— Жаль. Но даруй мне хотя бы такую милость, как возможность выбрать место моей смерти, брат. Когда и где мне будет угодно. Предоставь мне такую возможность, и я встану на твою сторону.

Фабий хмыкнул. Справедливая просьба.

— Как только это дело разрешится, даю слово, твоя смерть будет твоим бременем и только.

Еще один отрезок тишины. На мгновение Фабий испугался, что Диомат впал в сон без сновидений, которому неизбежно поддавались многие древние. Затем огромная голова медленно кивнула.

— Договорились. Сними с меня эти цепи и скажи, кого я должен убить первым.

Армия Фабия росла по мере того, как они спускались в глубины корабля. Своры мутантов вылезали из укромных мест или из-за импровизированных баррикад, шествовали вослед Байлу, радостно скандируя: «Ave Pater Mutatis… Ave Pater Mutatis…»[2]

Этот дикарский гимн далеко разносился по коридорам и переходам, выманивая из укрытий все новых и новых чудовищ. Он заполнял каналы вокса, раскатами эха гремел по всем палубам и отсекам, неся команде корабля весть о том, что их творец и хозяин снова среди них.

К тому моменту как Фабий достиг места назначения, войско его значительно увеличилось. Демонстрация могущества получилась достойной. И хотя Фабий сомневался, что она впечатлит повстанцев, по крайней мере, это могло заставить их усомниться и не натворить глупостей. А если не поможет и это, тогда вмешается Диомат.

Фабий оглянулся на дредноута, тяжеловесно вышагивающего среди мутировавших отбросов, скакавших и рычавших вокруг него. Он спрашивал себя, что думает древний о нынешних временах. Обо всем, что приключилось с его легионом за тысячелетия, минувшие с тех с пор, как Дети Императора уничтожили себя по воле Хоруса. Действительно ли это свело его с ума, как многих ему подобных? Или он просто смирился с тем, что навсегда останется инструментом в руках еще более развращенных хозяев?

Несмотря на немногословность Диомата, Фабий ощущал определенное родство с почтенным воином. Оба пострадали от чужих ошибок, ни один не испытывал любви к легиону, который бросил их. И все же… все же оставалась крупица преданности. Уголек старой мечты, ждущий, чтобы из него раздули новое пламя.

— Ваши творения обожают вас, — сказал Саккара, прервав его мысли. — Они поклоняются вам. — Несущий Слово смотрел на Фабия, не убирая руки с кобуры. Пение мутантов заметно раздражало его.

— И?

— Они видят в вас бога, — отрубил Саккара, не скрывая гнева.

— Им и без того живется непросто, так что не вижу причин лишать их радости от моего присутствия. — Фабий улыбнулся. — Кроме того, я хотя бы существую и хожу среди них.

— Боги всегда с нами, неважно, ощущаем мы их или нет.

— Какое ханжество. — Байл взглянул на Несущего Слово. — И кто же из них в данный момент ступает среди нас? И на чьей они стороне? — Саккара отвернулся; Фабий фыркнул и закатил глаза. — Я так и думал.

Вскоре перед ними раскинулась обширная сеть помостов и железных лестниц, залитая красным светом аварийной сигнализации. В самом ее сердце простирался рынок плоти.

Этот участок служил перемычкой между палубами, где экипаж решил устроить стихийный базар для торговли пайками и всякими безделушками. В редких случаях, когда «Везалий» швартовался, владельцы рынка отправляли подчиненных «на сушу» скупать все, что могло иметь на корабле хоть какую-то ценность. И Фабий не собирался вмешиваться в их дела, пока они усердно выполняли свои обязанности.

На протяжении веков рынок разрастался вдоль тесных границ перехода, пока не превратился в трущобный городок, уходящий ввысь дальше, чем в ширину. Шаткие дорожки и скрипучие мостки были натянуты как нити металлической паутины над скоплением неказистых палаток.

Обычно рынок кишел жизнью, здесь постоянно стояли зловоние и шум. Теперь от этого места остались одни руины. Бунтовщики слетелись сюда, как саранча, и съели, снюхали или иным образом употребили внутрь все, что можно. Сверху будто чудовищные марионетки свисали мертвые тела. Другие были насажены на импровизированные колья — целая чаща из них росла в конце перехода.

Апотекарий посмотрел на дергающихся в муках и вздохнул.

— Какая пустая трата материала. — Он пошел вперед, не обращая внимания на дождь из крови, капающей с трупов над головой. — Они вообще хоть думают, кто будет управлять кораблем, если они всех перебьют?

— Подозреваю, так далеко они не заглядывают, — сказал Арриан. — Так или иначе, большая часть экипажа забаррикадировалась в спальных каютах или на артиллерийских палубах. Остальные попрятались. Стая Игори доставляет им немало хлопот, когда они пытаются пробиться на верхние палубы.

— Хорошо. Скольких она уже ликвидировала?

— Пока что двенадцать.

— А что с прогеноидами?

— Только два жизнеспособных. — Арриан постучал по одному из черепов. — Я надежно храню их.

— Меньшего я и не ожидал. Кто руководит этими неблагодарными? Мерикс?

В отдалении рослая фигура шагнула в пятно тусклого света:

— Нет, лейтенант-командующий. Хотя я предлагал свои услуги.

Хриплый голос новоприбывшего струился из проржавелой решетки респиратора, похожей на клыкастую пасть. В морщинах на неестественно сухом лице скопился гной. От него несло гнилью и смертью.

Мерикс медленно умирал, сколько его помнил Фабий. Вероятно, с того момента, как остатки Третьего покинули Терру на кораблях, битком забитых рабами и сокровищами. Ровные пластины его силового доспеха «Тип III» были изрыты попаданиями, а сервоприводы визжали и чихали на ходу. Руку-протез он держал согнутой, словно пытаясь облегчить неотступную боль.

Фабий замер на месте. Арриан потянулся к клинку, но решительный взгляд господина остановил его.

Когда Мерикс приблизился на безопасное для себя расстояние, старший апотекарий ухмыльнулся:

— Я так понимаю, пересматриваешь вопросы лояльности. Довольно мудро в сложившихся обстоятельствах.

Мерикс взглянул на Диомата, возвышавшегося позади апотекария, и пожал плечами.

— Уж в чем в чем, а в глупости меня никогда не обвиняли.

— Твой здравый смысл делает тебе честь. — Фабий указал на отдаленное скопление шатров и баррикад. — Кто там главный?

— Это зависит от того, кого спрашивать.

Фабий кивнул, не удивленный ответом. Единственный запрет в Третьем распространялся на субординацию.

— Что ж, тогда, полагаю, мы сами это выясним. А ты не стесняйся, можешь забраться обратно в свою дыру, из которой вылез, и сидеть там, пока все не стихнет.

Мерикс залился сиплым смехом.

— И пропустить все веселье? Ну уж нет, — с этими словами он присоединился к толпе и пошел в ногу с Аррианом и остальными. — Кроме того, я хочу видеть их лица, когда они поймут, что вы не мертвы.

— Я был. Это не самое тяжелое состояние.

— Даже после Парамара и стольких лет я до сих пор не могу к этому привыкнуть. — Мерикс встряхнул головой и снова размял руку. — Иногда мне хочется, чтобы я умел покидать свою оболочку так же легко, как и вы. Как змея, сбрасывающая кожу, когда вырастает из нее.

— Это можно устроить, — пробормотал Фабий. — Создать здоровый, неповрежденный клон мне ничего не стоит.

— Да, но чего это будет стоить мне?

— Уверен, ты сможешь расплатиться. — Апотекарий пожал плечами и пристально посмотрел на космического десантника. — Правда, учитывая твое нынешнее состояние, нет никакой гарантии, что клонированное тело будет напоминать старое. И впрямь, мне теперь даже любопытно, что из этого может получиться… — Конечности хирургеона зашевелились, словно им не терпелось взять образец ткани. Мерикс отшатнулся, сузив налитые кровью глаза.

— Пожалуй, в данный момент меня все устраивает.

Фабий снисходительно отмахнулся:

— Ах, если бы больше наших братьев думало так же. Возможно, это спасло бы нас от многих неприятностей еще на ранней стадии.

— В том числе вас?

Фабий не ответил. Прищурившись, он смотрел вперед. Во тьме что-то вздымалось.

— Что это такое?

— Они сделали заграждение из трупов, — пояснил Арриан.

— Я смотрю, выучку-то они не растеряли, — вставил Хораг. — Еще помнят, что такое вал, пусть уж и позабыли правильные материалы, из которых его надо сооружать.

— Тела вполне подходят в качестве кирпичей. Так они уже делали на Терре. — Фабий покачал головой: ему предстояло заменить еще больше членов команды. К счастью, мутанты плодились как крысы и к своим обязанностям относились как к традиции, что позволяло кораблю функционировать без происшествий. «Везалий» во многих отношениях стал саморегулирующейся системой, из-за чего Фабию порой казалось, что он и другие его подручные — не более чем паразиты, живущие во чреве постоянно эволюционирующего зверя.

От своеобразного заградительного вала исходили странные звуки, разъедавшие тишину. Крупные силуэты быстро перемещались на всех подвесных платформах, следя за шествием воинства Байла. Старший апотекарий пристегнул шлем к бедру, так что не мог слышать переговоры по воксу, однако вполне представлял, какие перешептывания, идолопоклоннические молитвы и угрозы звучат в эфире. Воздух буквально пульсировал от злобы мятежников, и Фабий упивался ею, задрав голову и разглаживая складки своего халата из дубленой человеческой кожи. Собственные братья ненавидели и боялись его.

Ну и пусть. У них были на то причины, равно как и у него. Уж лучше ссора при свете дня, чем нож в ночи. Текущее противостояние назревало веками, и он почти с нетерпением ждал начала. Отчасти тут была замешана биология: новообретенное тело рвалось в бой, ведь, в конце концов, космодесантники были ничем иным, как искусственно выведенным оружием. Их создали для войны, и потому они жаждали ее на генетическом уровне. Обычно Фабий подавлял такие порывы, но сейчас у него не было времени подобрать нужную дозировку для новой оболочки.

С другой стороны, возможно, именно это ему сейчас и было нужно. Слишком долго он вел отшельнический образ жизни, погрузившись в себя, видя перед собой только следующую проблему, только еще одну прядь в их растущем клубке. Но сейчас он столкнулся с простой задачей, у которой было простое решение. При этой мысли на его лице появилась улыбка.

Когда миазмы рассеялись и показался вал, а также то, что скрывалось за ним, Фабий помахал Арриану и прочим.

— Неплохо. — Он внимательно изучал ряд орудий и фигуры врагов за ними.

Доспехи мятежников представляли собой мешанину цветов и заплаток. Темный пурпур оригинальной геральдики лишь кое-где проглядывал из-под шелковой ткани или обильной позолоты. Шлемы были украшены высокими бирюзовыми и белыми гребнями, по бокам решеток речевых модулей выпирали наросты, похожие на бивни. С наплечников и кирас свисали тихо звенящие золотые цепи, из курильниц лениво струились клубы дыма, наполняющего воздух неприятной сладостью.

В знак приверженности братству многие при помощи ритуальных клинков выгравировали клятвы потворства желаниям на доспехах своих товарищей или обменялись договорами, нацарапанными на рваных пергаментах. Когда-то это была просто традиция, теперь же — суровая необходимость. Легион гедонистов не мог доверять себе, поэтому осторожные и прагматичные клялись шестью сотнями имен Слаанеш, обязуясь защищать своих братьев. Нарушение такого обета навлекало гнев Темного Князя.

Кое-кто из воинов тихо, с придыханием, пел — то ли гимны, то ли молитву о снисхождении. Это был верный признак беспокойства. Фабий покачал головой. Каждый раз, когда он видел своих братьев такими, идущими на бой в кричащем великолепии доспехов, он не мог не сравнивать их с воинами, которыми они когда-то были. Когда стремление к совершенству поднимало их к вершинам самодисциплины, а не низводило на дно невоздержанности.

— Ну, — заговорил он. — И что я тут вижу?

Тишина, будто он натолкнулся на стену враждебности. Потом кто-то крикнул:

— Зачем явился, плотерез? Разве ты не должен гнить на секционном столе?

За этой остротой последовал приглушенный смех. Фабий улыбнулся и развел руками:

— Там, где разлад, я стремлюсь к гармонии. Туда, где отчаяние, я приношу надежду. Вот что я вам предлагаю. Гармонию и надежду.

— Хах, поэтому ты пришел сюда с армией?

— Поэтому я вообще сюда пришел. Я мог бы просто утопить вас в океане измененной плоти. У меня есть запасы, до которых вы не добрались. Боевые мутанты и животные стаи — сотни их, и все они алчут крови астартес. — Фабий стукнул по палубе тупым концом Пытки. — Хотя, думаю, вам и так об этом известно. Сколько вас пропало во тьме? Сколько криков прозвучало в воксе и оборвалось? Вы были на борту этого судна слишком долго и не могли не понимать, что здесь, на нижних палубах, прячутся гораздо более жуткие создания, нежели любой из вас.

Фабий засмеялся громким долгим смехом. То был зычный смех, а не хриплый смешок, к которому они привыкли, и он тревожил их больше, чем видимая сила старшего апотекария.

— Я отказываюсь торговаться с безликой толпой. Отправьте своих лидеров на переговоры. Или я сам приду и найду их. — Он поднял руку и активировал гололитический хронометр, встроенный в его наручи. Высветился полупрозрачный циферблат. — У вас есть время на размышления до окончания обратного отсчета.

Сцена вышла немного театральной, но его братья всегда приветствовали уместную мелодраматичность, чтобы развеять скуку своего существования. Пока часы тикали, Фабий смотрел на противников, не отворачиваясь, а хирургеон между тем впрыскивал ему стимуляторы, готовя к грядущему противостоянию. Наконец через брешь в заграждении вышли две фигуры, слегка подталкивая друг друга по пути. Байл закончил обратный отсчет и опустил руку.

— Фалопсид и, разумеется, Савона. Как я сразу не догадался. — Фабий оперся на жезл, изучая оппонентов. Фалопсид казался воплощением варварского великолепия. Его боевой щит был вымазан яркими красками, и он носил табард из грубо сшитой плоти. Из левого наплечника выпирала искривленная металлическая кость, а лицевая пластина напоминала посмертную маску льва, застывшего в вечном рыке. Из открытой задней части шлема струилась копна малиновых волос, ниспадающих на плечи. Руки его покоились на навершии изогнутого ксенородного клинка, висевшего в ножнах на бедре.

Савона, в свою очередь, возвышалась даже над окружающими космодесантниками, хотя когда-то была простой смертной. Она носила бледно-аметистовые латы, переделанные в соответствии с ее пропорциями, и сделан этот доспех был не из металла. Ее броня походила на панцирь крупного насекомого, с острыми углами и неприятными очертаниями. Она балансировала на длинных сочлененных ногах, которые заканчивались толстыми черными копытами. Белые волосы, сплетенные в длинные косы, смотрелись на ее узком черепе как львиная грива. Свет ламп блестел на золотых кольцах в ее правой ноздре.

Их обоих высоко ценил бывший командир XII миллениала, Касперос Тельмар. Как и Мерикс, Савона входила в число его наиболее доверенных подчиненных, коих он именовал Узниками Радости. Фалопсид распоряжался его егерями — по большей части мотоциклистами, чья любовь к скорости граничила с манией. За века, минувшие после смерти Тельмара на Лугганате, Фалопсид стал голосом недовольных, голосом выживших из его роты. Но истиной силой в рядах заговорщиков стала Савона, хотя она даже не была членом роты на момент основания. Тысячи планет были усеяны трупами ее соперников: она постепенно забирала власть над остатками некогда могущественной группировки.

Фабий потакал ее амбициям. Савона оставалась для него неразгаданной тайной, так как о ее происхождении не было известно ровным счетом ничего. Да, в Оке водились смертные чемпионы, но мало кто из них добивался сколь-либо высокого положения в бандах внутри легионов. И тот факт, что Савоне это удалось, свидетельствовал как минимум о ее решимости, если уж не о боевом мастерстве. Она недовольно посмотрела на Фабия, а затем ее глаза расширились, когда бунтарка разглядела его спутников.

— Ты освободил Диомата? — недоверчиво прошипела она. — Удивительно, как это он не открутил тебе башку, подколодная ты змея.

— Уверен, такая мысль посещала его, — улыбнулся Фабий. — Равно как уверен, что теперь вы пересмотрите свое положение.

— Мы контролируем этот корабль, — твердо сказал Фалопсид. — Что бы вы там ни думали.

— Моя команда склонна с этим не согласиться, — произнес Байл, указывая на свою свиту. — И там, откуда они пришли, верных мне еще больше. Поэтому давайте не будем притворяться, что вы для меня — нечто большее, нежели временное неудобство, и спокойно поговорим. Итак, что вы хотите?

— Этот корабль, — выпалил Фалопсид. — И все, что есть на борту. Оно наше по праву.

Фабий приподнял бровь и взглянул на Савону, но та отвернулась. Хороший знак — она дистанцировалась от Фалопсида. Фабий задался вопросом, кому же в действительности принадлежала идея устроить эту дурацкую революцию, а кто просто решил воспользоваться удобным случаем. Была ли это еще одна из ее игр, чтобы избавиться от неудобного соперника? Если да, то Фабий готов был ей аплодировать.

— По какому такому праву? Грабежами вы уж явно его не заслужили.

— Вы заставили нас отказаться от «Кваржазата» — нашего флагмана, — прорычал бывший начальник егерей. — Наш флот и братьев бросили на милость эльдаров.

— Не припомню, чтобы ты предлагал остаться и вытащить их, Фалопсид. К тому же, если мне не изменяет память, этот проклятый корабль умирал. — Фабий вспомнил звуки агонии флагмана, когда тонкие, как осколки, эльдарские суда понесли его к звездам. — И он оказался совсем не такой уж неприступной крепостью, какой вы его вообразили. Или ты забыл про арлекинов?

Байл до сих пор не мог выяснить, каким же образом капризные цветастые клоуны проникли на борт «Кваржазата» и вывели корабль из строя, когда тот уже уходил от раненого искусственного мира. Экипаж погиб, а старший апотекарий и его сторонники были вынуждены отбивать нападения снова и снова, пока наконец не встретились с «Везалием» и не покинули умирающий флагман.

В последний раз, когда он видел «Кваржазата», тот находился в процессе давно откладывавшегося уничтожения: его плазменные двигатели перегрелись, и корабль поглотило переливчатое пламя. К сожалению, арлекинов оно не затронуло.

Он видел странных представителей данного подвида ксеносов один или два раза за прошедшие столетия. Они не выходили у него из головы, бросая тень на деятельность Фабия на протяжении долгих лет. Их интерес к его персоне вызывал раздражение, от которого никак нельзя было избавиться. Мысли о них постоянно зудели в голове, но он научился жить с этим. Арлекины присоединились к длинному списку его врагов и заслуживали не большего внимания, чем Темный совет Сикаруса или Лернейское братство. Или даже дурак, стоящий перед ним сейчас.

— Арлекины явились тогда за тобой, а не за нами, — прямо заявил Фалопсид. — Если бы мы передали тебя им…

— …Ты бы умер еще тогда, глупец. Конечно, вы могли рассчитывать на некоторую благодарность с моей стороны, но несколько лишних столетий жизни — это уже не маленький подарок, Фалопсид.

— Какой подарок? Мы же просто рабы.

— Вы — почетные гости.

— Которых ты заставляешь сражаться ради своих целей.

— Добрый хозяин обязан как-то развлекать своих гостей. — Фабий сложил руки за спиной, небрежно держа Пытку. — Чем я и занимался все эти годы. — Он поднял скипетр, и два воина чуть отступили. Оба испытывали на себе его прикосновение, и не раз; даже для их притупленных острыми наслаждениями чувств это было слишком. — И всего через каких-то несколько часов я смогу предложить вам новые забавы.

— Ага, небось очередной заброшенный скиталец, забитый пылью и привидениями, — горько усмехнулся Фалопсид. — Очередной облом. Мертвые скучны, резчик плоти: я требую живых жертв! — Он поднял кулак, и его прихвостни, столпившиеся за валом, одобрительно заревели.

— Вовсе не скиталец. Рукотворный мир. До того древний, что у него нет имени. Подумай о добыче, Фалопсид. Подумай о камнях душ…

Мятежник заметно колебался. Фабий почти физически ощущал исходящую от него алчность. Эльдарские камни душ выступали своего рода валютой среди Детей Императора. Каждый сверкающий камень содержал внутри то, что фактически являлось душой его владельца. А на всем белом свете для последователей Слаанеш не было ничего слаще напуганной эльдарской души. Не раз его уверяли, что ее вкус — одновременно изысканный и уникальный, так как не было двух одинаковых духовных камней. Некоторые воины охотно уничтожили бы целую планету, лишь бы заполучить хотя бы один.

К сожалению, Фалопсид имел на плечах более ясную голову, чем большинство Детей Императора.

— Мы и раньше слышали такие обещания, так что не клюнем на это, плотерез. Ты щедр на слова, но скуп, когда дело доходит до дележки. Как и всегда, самый лакомый кусок ты припасешь для себя.

— А почему нет? Что мне вам сказать, когда я сталкиваюсь с такой черной неблагодарностью? — Фабий покачал головой. — Я позволил вам свободно перемещаться по моим владениям и дал право вволю расхищать мои запасы. Я исцелил ваши раны, починил ваше снаряжение, набил патронами ваши болтеры и мясом ваши животы. Все, что я прошу взамен, это время от времени оказывать мне небольшие услуги. И за это вы осуждаете меня? — Он с силой ударил по палубе жезлом, отчего раздался звонкий лязг металла.

— Услуги, так он это называет, — громко сказала Савона и выставила силовую булаву в обвинительном жесте, рисуясь перед толпой. — Ты беспечно тратишь наши жизни, как патроны от болтера, старик, и отказываешь нам во всем, кроме простейших удобств. Где наши рабы — наши игрушки и доля от грабежей?

— Пустая трата драгоценных ресурсов, — отрезал Фабий. — Кроме того, разве я делаю мало для удовлетворения даже ваших пресыщенных аппетитов? Я создал целые виды, чтобы они жили, сражались и умирали ради вашего удовольствия. Бочками я поставляю вам новые, более действенные наркотики, разработанные мною лично. Я отпускал вас на развалы археотеха и в миры экзодитов, чтобы вы брали там, что хотели. Но вы все равно жалуетесь.

— Нам нужна не нянька, а лидер, — прогремел Фалопсид. — И если ты не начнешь исполнять его роль, мы заберем, что пожелаем, а потом скормим твой мерзкий труп тварям, что бесконечно воют в глубинах этого корабля.

Фабий пристально изучал воина в маске льва, чтобы убедиться, что это не пустая болтовня. Он знал, что этот день настанет, и приготовился. У трети бунтовщиков выработалась зависимость от веществ, обеспечить которыми мог только он. Кто-то из этих двоих — Савона, или, что более вероятно, Фалопсид, — очевидно, обещал им нескончаемый запас наркотиков, спрятанных в апотекариуме, однако некоторые из тех, кого он мог видеть со своего места, уже демонстрировали признаки скорой ломки. Еще немного, и их разрушенные организмы начнут сдавать, и тогда они перестанут представлять сколь-либо значимую угрозу.

Однако долго ждать он не мог. С каждым часом пункт назначения приближался, а для предстоящей задачи Фабию требовалась полная концентрация. Это означало, что со всем этим фарсом требовалось покончить прямо здесь и сейчас.

— Диомат, — позвал апотекарий, и «Контемптор» быстро затопал сквозь толпу.

Его шаги разносились по рынку плоти, будто барабанный бой злого рока. Напуганные мутанты с визгом разбегались с его пути, но Диомат не обращал на них никакого внимания, а только сгибал и разгибал свои когти, предвкушая насилие.

— Фалопсид — предатель. Ложный друг. Как давно я этого ждал! — Голос раздавался из вокс-вещателей, встроенных в корпус дредноута. — Как давно я мечтал раздавить твой череп в своей клешне и забросить твою душонку в ад.

Савона нырнула в сторону, когда дредноут направился к ним. Фабий не сомневался, что вмешиваться она не будет, равно как и воины, наблюдающие из-за импровизированного укрепления. Некоторые из них, возможно, подумывали рискнуть, но это был поединок чести, а концепция дуэли все еще оставалась священной среди сыновей Фулгрима, пусть они и избавились от прочих традиций.

Рука Фалопсида метнулась к мечу, но недостаточно быстро. Диомат резко ускорился и, выставив длинную руку, сомкнул когти на голове противника, хотя тот успел вытащить клинок и даже оставил выбоину на шасси дредноута. Раздался влажный хруст, и безголовое тело ренегата рухнуло на палубу, как тряпичная кукла.

— Я Диомат, — прогромыхал дредноут и пнул то, что осталось от головы Фалопсида, в сторону вала, после чего двинулся туда же, сжимая кулаки. — Я выстоял у Вальпургии. — Массивная механическая нога врезалась в стену из трупов, и та со слабым шумом развалилась. Неприятельские воины рассеялись. — Вы меня знаете.

Ни выстрела, ни протестующего возгласа. Ничего. Они понимали, что лучше его не сердить.

— Подходите же, — потребовал Диомат. — Куда делась ваша храбрость, братья? Исчезла вместе с моими цепями? Подумать только, когда-то я гордился тем, что я один из вас, петухов ощипанных.

Его проклятия эхом разносились по служебным мостикам. Никто не осмеливался отвечать ему, и в конце концов дредноут замолчал. Слышно было только ритмичное щелканье его клешней.

— Мерикс, — через некоторое время позвал Фабий, не спуская глаз с Савоны, и та глумливо посмотрела на подошедшего воина. Полный злости взгляд Мерикса мог бы сейчас растопить лед. — Ты проведешь казнь. Каждого десятого тащи ко мне для вынесения окончательного решения.

— Мягкий приговор, — сказал Мерикс. — Впрочем, в роте осталось меньше сотни бойцов. Вы уверены, что поступаете разумно?

— Те, кого отберешь, будут сопровождать меня в текущей экспедиции. Любому, кто выживет, будет прощено его преступление и разрешено вновь присоединиться к Двенадцатому миллениалу. — Фабий повернулся к Савоне. — И возглавишь их ты, моя дорогая. Считай это покаянием за то, что толкнула Фалопсида на мятеж.

Савона улыбнулась, обнажая тонкие клыки:

— Я ничего не сделала.

— Я заметил. Вот почему ты до сих пор жива. — Байл взглянул на развалины импровизированного заграждения. — Ты хотела привлечь мое внимание. Что ж, у тебя получилось. — Он снова посмотрел на нее. — Вопрос только — зачем?

— Хороший вопрос, — пробурчал Мерикс, наблюдая вместе с Савоной, как удаляется старший апотекарий. Сопротивление распадалось, как и вал из трупов. — Зачем ты устроила весь этот цирк?

Савона усмехнулась:

— Устала от буйства Фалопсида.

— Плюс без него у тебя одним конкурентом меньше. Скольких моих братьев ты убила сегодня? Дюжину? — Мерикс огляделся вокруг. Повсюду ползали мутанты, прибирая за убийцами своих сородичей. Арриан и другие апотекарий рыскали среди мертвых, подобно падальщикам, отбирая пробы. Тела умерших пойдут на корм экипажу, или их отправят в большие чаны с плотью, которые вечно булькали где-то под ногами.

— Недостаточно. — Она посмотрела на него. — Ведь теперь ты главный.

Мерикс пожал плечами:

— Лишь в данный момент. Уже скоро кто-нибудь обязательно оспорит мое руководство, не сомневаюсь. Возможно, даже ты.

— Легион последует только за членом легиона, — нахмурилась она. — Они пойдут за тобой, если только тебе будет не плевать на них. Когда-то, полагаю, так оно и было. Ты боролся за власть, как и любой из нас. Что же с тобой случилось?

Несколько мгновений Мерикс не отвечал.

— Олеандр.

Савона рассмеялась:

— Олеандр мертв. Или хотел бы того, где бы он ни был.

— Олеандр когда-то думал так же, как и я: что в нас еще можно что-то спасти. Какую-то крупицу от тех, кем мы когда-то были, до сих пор дожидающуюся где-то внутри, чтобы снова разрастись до ревущего пламени. Мы как умирающий феникс, строим себе гнездо и ждем момента смерти, за которым наступит час возрождения. Но я думаю, что момент этот прошел, и мы навсегда упустили его. Вот кто мы теперь. — Мерикс жестом обвел трупы, свисающие с балок или насаженные на колья. — А скоро и вовсе не вспомним, что когда-то были совсем другими.

Савона вздохнула и потянула себя за косичку.

— Ты ослеплен ностальгией, Мерикс. Ты видишь не будущее, а только прошлое.

— А ты, надо думать, видишь будущее?

— Многие варианты его. Большинство из них с тобой не связаны. — Она ткнула его в грудь булавой. Жест получился почти игривым. — Тебя не было с Живодером, когда он пронзил рощу хрустальных провидцев на Лугганате. А я была и все видела… — Она пожала плечами. — В нем еще есть сила. Не та, что двигала Блистательным Королем в Радостном Отдохновении. Но все равно сила. И я узнаю, откуда она проистекает.

— Судьба. — Из уст Мерикса это слово звучало как ругательство.

— Может быть.

— Олеандр считал так же. И посмотри, куда это его завело.

— Олеандр был болваном. Он тоже грезил о минувшем. Все вы одинаковые. Застряли в прошлом, хотя и пытаетесь сбежать. — Савона сплюнула на палубу кислотной слюной. — Вы мыслите старыми категориями, вы отягощены былыми страхами. Мечтаете предать мир огню, но не задумываетесь, а что же будет дальше?

— Ничего, — сухо ответил Мерикс и согнул руку-протез. — Дальше не будет ничего.

Савона угрюмо покачала головой и закинула булаву на плечо.

— Вот почему в конечном счете огонь поглотит вас. Из-за таких вот мыслей. — Она отвернулась. — Дай мне знать, когда выберешь тех, кто будет сопровождать меня в опасности и смерти. Я бы поговорила с ними заранее.

Мерикс молча смотрел, как Савона изящно пробирается через поле трупов. В чем-то она была права — и неправа одновременно. Для легионов ничего не осталось. Они обрекли себя на прозябание в аду и сделали себя королями его сернистых просторов ценой своего будущего. То, кем они были, навсегда определило, кем они станут — озлобленными остатками великих воинств, все более неуместными в Галактике и все более испорченными.

Он крепко сжал искусственную руку, чувствуя, как она рвет его изувеченную плоть. Когда изношенные шестерни зажевали тонкие пряди чужеродной ткани, растущие меж кабелей и поршней, рука начала искрить. Она все время ныла, и боль распространялась по организму, словно вторгшаяся армия. Старший апотекарий сделал все, что мог, но гниль проникла слишком глубоко. Она приносила боль, но мука шла на пользу. Помогала сосредоточиться. Сохранять бдительность, не поддаваться приходящим к нему несбыточным мечтам. Сопротивляться шепоту полу-незримых силуэтов, которые соблазном хотели увлечь его на кривые дорожки.

На мгновение на грани его восприятия проступили лица — андрогинные, бормочущие, хихикающие, рыдающие и скалящиеся, пробующие его на прочность. Разозленный, он сморгнул, и образы пропали. Боги были нетерпеливы. Они хотели, чтобы человек бежал, когда сам он предпочел бы идти.

— Вам придется еще подождать мою душу. Пока я сам не буду готов.

В следующий миг к нему подошел космодесантник в доспехах, исчерченных непристойными стишками на кемосианском наречии. Его звали Беллеф, и прежде он состоял в CCXIV миллениале. Единомышленник Савоны. Или раньше был таковым. Трудно сказать. В нынешнее время стороны меняли как перчатки.

— Значит, нас пощадили? — спросил воин, беззвучно стуча пальцами по рукояти меча.

Мерикс горько рассмеялся.

— Тебе бы следовало уже усвоить, брат. — Он покачал головой и направился к рассыпающемуся валу. Именно там предстояло провести децимацию. — Среди этих жестоких звезд нет такого понятия, как милосердие.

Фабий шагнул в тускло освещенный коридор, сопровождаемый стаей пробирочников. Сбившиеся в толпу существа сопели и тихо роптали на собственном языке, наличие которого вызывало у Фабия некоторую озабоченность. Он не рассчитывал, что они когда-нибудь заговорят. Он вообще не закладывал в них способность к биокоммуникации. Тем не менее они взаимодействовали. И так продолжалось веками.

— Жизнь находит путь, — пробормотал апотекарий себе под нос, вспомнив давнее правило: жизнь сохранится, какие бы враждебные условия для нее ни создала Вселенная. Пробиркорожденные превосходили его ожидания, стали чем-то большим, нежели он хотел. Чем-то великим. Одного этого уже было достаточно, чтобы убедить его в правильности избранного пути. Что бы ни случилось, его творения выживут. Эта мысль принесла ему некоторое успокоение.

Один из пробирочников булькнул предупреждение, на что Фабий кивнул с улыбкой:

— Да, я знаю. Они следили за нами от последней переборки. Твои сородичи весьма осторожны и наблюдательны. Мы все должны быть такими, чтобы выживать в Галактике.

Фабий чувствовал на себе взгляды своих детей. Этот коридор когда-то использовался для перевозки тяжелых грузов в верхние трюмы и потому был просторнее большинства прочих; поверху шел густой полог из трубопроводов, кабелей и вентиляционных шахт. Пластины корпуса здесь выгибались, как неровные стены каньона, разливая по палубе глубокие лужи теней. Он подметил ряд светильников, которые выглядели самодельными.

Трубы над ним скрипели и шуршали, из их переплетения доносился кроткий смех, похожий на детский. Фабий остановился и посмотрел вверх — по навесу сновали маленькие существа, наблюдая за ним глазами, которые ловили свет и отражали его.

— Сообщите ей, что я здесь, дети, — мягко сказал он, и неясные силуэты исчезли, словно испугавшись.

Он усмехнулся. Как и пробирочники, первые поколения его неолюдей не могли размножаться без его вмешательства. Но все изменилось. Более того, продолжало меняться. Эволюция в действии. Жизнь искала свой путь. В трюмах и отсеках, пустовавших в течение многих столетий, теперь звучали шорох голосов и крики младенцев.

На протяжении веков Фабий заселял своими новыми людьми пограничные миры по ходу вращения Галактики, подальше от центра Империума, чтобы никто не смог причинить им вред. После Парамара он стал осторожнее. Отныне его творения не могли править открыто, как там, не рискуя всем, что он пытался построить.

Во всяком случае, пока не могли.

Как только он подошел к тяжелой переборке, укрепленной совсем недавно — вероятно, во время переворота, — оптические датчики установленного над ней черепа-сервитора щелкнули и зажужжали, а из высохшего рта вырвался луч болезненно-зеленого света. Просканировав идентификационные знаки на боевом облачении старшего апотекария, сервитор установил его личность, и спустя несколько мгновений дверь со стоном открылась.

Волна шума окатила Фабия, едва он ступил в переделанный ангар, где раньше базировалась транспортнобоевая и истребительная авиация. Вся техника пропала, и теперь это было место общего сбора разрозненных стай его неолюдей. Сюда они могли прийти, не опасаясь соперничества и вражды, царивших в их повседневной жизни. За порядком тут присматривали старейшие из предводителей свор.

— Игори, — позвал Фабий, когда за ним закрылся люк.

— Вы живы, Благодетель. Это хорошо, ведь когда вы мертвы, нам хлопотно. — Игори присела на перила смотровой площадки. Нахмурившись, она глядела на него прямо, одной рукой лениво играя ожерельем из зубов. — Все в порядке?

— Как никогда, — ответил Фабий. — Мне дали понять, что ты и твои стаи собрали неплохой урожай желез. Превосходно, моя дорогая.

Он присоединился к ней у перил и посмотрел вниз. Расположенная ниже палуба превратилась в логово для его новых людей — или, по крайней мере, одного их племени. Некоторые дрались друг с другом, другие сидели за тихим разговором. Кто-то занимался своим снаряжением, разбирая оружие или точа лезвия. Парочка тренировались против специально модифицированных боевых сервиторов, а иные свежевали и разделывали нечто, пойманное на нижних ярусах. Вполне вероятно, это нечто раньше было человеком, но теперь оно превратилось просто в мясную тушу.

— С каждой охотой они приобретают все больше опыта, — произнесла Игори. — Скоро я им не понадоблюсь. — Голос ее казался печальным. Не напуганным, а просто… грустным. — Кто-то из них в ближайшее время бросит мне вызов. И они победят. — Старуха посмотрела на Фабия. — Будете ли вы оплакивать меня, когда меня не станет, Благодетель?

Байл не ожидал такого вопроса, но сам не заметил, как начал кивать.

— Разумеется. Но не волнуйся, ты продолжишь существование в своих детях и детях их детей. Они наделены твоим свирепым нравом, твоей силой. Равно как ты наделена силой, которую я даровал тебе в прошлом.

Игори кивнула.

— Она предупредила, что вы так скажете.

— Кто?

— Имени не знаю. Лишь ее голос и лицо. Она переменчивая и неизменная одновременно, рогатая и с копытами, как у нерожденных, но… она не из них.

Фабия проняла дрожь.

— Ты… ты встречалась с этим существом?

— Иногда она снится мне. Она зовет вас отцом.

Фабий наморщил лоб.

— А что еще она говорит?

Игори наклонила голову, и жест этот показался ему нечеловеческим. Чуждым.

— Ничего особенного. Мы просто… гуляем вместе. Она показывает мне разные вещи. Саму себя в детстве, полагаю. И вы там присутствуете. Вы учите ее, Благодетель. Как учили меня.

— Да, — кивнул старший апотекарий и затем продолжил, но уже не так громко: — Да, я учил ее. Но я не видел ее много столетий, кроме как краем глаза или во сне.

Мелюзина[3].

Его первое истинное творение. Существо, рожденное из его плоти и выращенное в придуманной им биоутробе. Она появилась на свет еще до его неудачных попыток клонировать примархов, до появления Лжехоруса. Мелюзина привела Фулгрима в такой ужас, что он утащил ее в изнанку Вселенной. Еще одно преступление среди многих, что его геноотец совершил против него с тех пор, как они ушли из-под знамени лоялистов на Истваане.

Какой бы Мелюзина ни стала, теперь она была совершенно другой, не такой, как помнил ее Фабий. Она провела слишком много времени в ночном лесу и превратилась в нечто, что он и сам едва узнал. В последний раз, когда он ее видел, она пришла с предупреждением, но слишком поздно, а может, слишком рано. Однако апотекарий не держал на нее зла. В случае с Мелюзиной он испытывал лишь горькое сожаление.

Игори повернулась к нему.

— Возможно, мы мечтаем об одном и том же, Благодетель.

Мгновение Фабий пристально изучал ее.

— Да. Возможно. — Он заставил себя не вспоминать о своем прежнем творении и посмотрел вниз, на Гончих. — Мне понадобятся близнецы. После тебя у них больше всего опыта в деле, которое я задумал.

— Тогда пойду я.

— Нет, — Фабий покачал головой.

Игори нахмурилась.

— Причина?

— Так повелел я. Какая еще тебе нужна причина? — От Фабия не ускользнуло, что Игори сжала челюсти, а в ее глазах вспыхнуло пламя. Настоящая львица.

— Близнецы, — повторил он, выдерживая ее взгляд. В конце концов она отвернулась, слегка кивнув. Еще мгновение Фабий наблюдал за ней, а потом отвернулся тоже. Смутное чувство беспокойства охватило его, смыв последние следы прежней удовлетворенности. Покинув смотровую площадку, Байл обнаружил, что Скалагрим ждет его.

— Арриан послал меня найти тебя. Мы приближаемся к воротам. — Отмеченный шрамами отступник хмуро взирал на Фабия. — Навещаешь своих питомцев? Как старушка?

Апотекарий искоса посмотрел на него.

— Почему бы тебе не спросить у нее самой?

Скалагрим поморщился.

— Пожалуй, воздержусь. Эти животные меня недолюбливают.

— А с чего бы им тебя любить?

— Они передразнивают старших. Тебе бы не мешало научить их манерам.

Фабий рассмеялся.

— А я думал, что уже научил.

— Ты понял, что я имею в виду. — Скалагрим тряхнул головой. — Абаддон приказал убивать их на месте. А это вызвало некоторое беспокойство среди тех, кто ценит их… таланты.

— Что там приказывает Эзекиль Абаддон, меня мало волнует.

— А должно, — возразил Скалагрим. — Что бы ему ни нашептывали на ухо, его настраивают против тебя и, соответственно, против всех нас. И вскоре ему в голову может взбрести, что он должен отыскать нас и уничтожить раз и навсегда.

— Откуда тебе это известно, Скалагрим? Мне казалось, ты больше не общаешься с бывшими братьями.

— Я привык держать ухо востро, да и ты здесь не единственный, кому покровительствуют великие и могущественные. В Оке есть и другие скульпторы плоти, учти это, Фабий…

Фабий резко развернулся и приставил навершие Пытки к подбородку Скалагрима. Скипетр запульсировал в его руках, стремясь высвободить заключенную внутри энергию. Бывший апотекарий Сынов Хоруса замер, и Фабий наклонился к нему.

— Ты хотел сказать «старший апотекарий», — процедил он.

— Старший апотекарий, — поправился Скалагрим.

Фабий опустил жезл пыток и опять отвернулся.

— Мы в походе, Скалагрим. Субординацию никто не отменял. Итак, продолжай, о чем ты там говорил?

— Сотворив этих… существ, вы всех поставили под удар.

— Пора бы уже привыкнуть. Пойдем. Раз мы приближаемся к воротам, надо достать ключ.

— Еще одно чудовище, что ли, — буркнул хтониец.

— Еще один инструмент. Который, кстати, гораздо полезнее тебя.

Внешний наблюдательный отсек был одним из ста подобных ему выступов на корпусе «Везалия» и представлял собой круглый купол с рядом огромных смотровых окон, напоминающих соборные витражи. В отличие от тюрьмы Диомата, данным отсеком не пренебрегали, и, как следствие, он по-прежнему напоминал кают-компанию, где когда-то проводились офицерские собрания.

Впрочем, нельзя было сказать, что прошедшие столетия не оставили на нем свой след. Когда Фабий и Скалагрим ступили внутрь, зарождающаяся призрачная кость, устилавшая стены и пол, задрожала, как будто в страхе. Жемчужно-желтая субстанция покрывала каждую доступную поверхность и тянулась из одного конца помещения в другой тонкой сеткой из обманчиво хрупких прядей. Ее необычные волнистые и изогнутые формы беспорядочно выпирали из стен, вырастали из пола, извиваясь, как лезущие из-под земли корни.

Фабий веками уговаривал расцвести чужеродную материю, выращенную из образцов, взятых в Лугганате, пусть и только в этом ограниченном пространстве. Более того, роста удалось добиться лишь при содействии специальной бригады садовников. И некоторые из них сейчас направлялись поприветствовать гостей, так как новость о прибытии Байла курсировала по психопластиковым джунглям. Как и всегда, садовников сопровождал знакомый шум — отзвуки, которые скреблись и шуршали в канале вокс-связи, как крысы в полых стенах. Призрачная кость приобрела новые, менее гармоничные изгибы, когда они появились в поле зрения — ее полутвердое вещество растекалось вокруг них, будто расплавленный воск. Их латы, в равной мере деформированные и неестественные, теперь больше напоминали жучиные панцири, чем броню.

Каждая грань их доспехов сверкала кричащими красками — на некоторые даже Фабию с его улучшенным зрением было больно смотреть. Искаженные чувства какофонов воспринимали только самые причудливые узоры и оттенки, и потому их доспехи были модифицированы соответствующим образом. Наплечники украшал выпуклый орнамент, а из горжетов и нагрудников торчали странные цветущие наросты. Силовые кабели, пневматические насосы и змеевидные шланги свисали на манер табардов. Вокс-передатчики на уродливых шлемах выглядели как техноорганические короны.

Один из какофонов зашагал навстречу: в броне, собранной из частей разных доспехов, увешанной тяжелыми трубками и акустическими излучателями. Его боевое облачение было кое-как укреплено дополнительными пластинами, которые держались за счет сверкающих наростов, пульсировавших при малейшем звуке. На шлеме его громоздилось скопление радиоусилителей, а решетка вокса напоминала челюсти дикого зверя. Налитые кровью глаза, глядевшие сквозь расколотые линзы визора, встретили взгляд Фабия.

— Лейтенант-командующий, вы живы… опять, — ритмично произнес какофон.

— Приветствую, Рамос. Ты и твои братья не присоединились к перевороту.

— Зачем нам это нужно? Какая нам разница, кто управляет кораблем? — Рамос, Бык VIII миллениала, повел могучими руками, и воздух зарябил от прокатившегося по отсеку громового раската. — Хотя, надо сказать, в общем и целом мы предпочитаем вас Фалопсиду. Он начисто лишен музыкального слуха.

Фабия поразила осведомленность Рамоса. Когда они впервые увиделись на борту флагмана Каспероса Тельмара, Бык едва мог общаться. Похоже, он заново овладел искусством разговора. Шумовой десантник погладил плоский череп одного из обезьяноподобных слуг, которых он и его товарищи притащили на борт. Адаптировавшиеся к пустоте потомки рабов, захваченных во время легионных войн, эти существа поколения спустя приобрели исключительную устойчивость к шумовыделению своих хозяев.

Сотни их населяли психокостные рощи, за которыми по поручению Фабия ухаживали десантники. Обезьяны рыскали и голосили среди бледной твердой листвы, ловко придавая форму податливому материалу. На мгновение Фабий задержал на них внимание:

— Смотрю, психокость по-прежнему цветет.

— Наша песнь способствует ее росту, — сказал Рамос. — Она слушает и учится, распространяясь везде, где различает наши голоса.

Довольный ответом, Фабий кивнул. По сути, призрачная кость являлась затвердевшей варп-материей; методом проб и ошибок он обнаружил, что ею можно манипулировать посредством правильного применения психической силы, такой как интенсивный гул, исходящий от какофонов. Так начался процесс слияния с «Везалием»: психокость распространялась по всему фрегату, словно ползучие лианы.

К счастью, корабль, похоже, не возражал. Напротив, казалось, он приветствовал такой симбиоз. Каким-то образом — пока не установленным малочисленными присутствующими на борту машинными жрецами — призрачная кость улучшала его функции одну за другой. Как было известно Фабию, гибридные организмы часто становились сильнее родителей; только время покажет, во что «Везалий» превратится спустя несколько веков.

На миг Фабий задумался о свойствах керамито-психокостного сплава и создании из него более легкой брони, способной самовосстанавливаться, но ему пришлось оставить эти мысли, пока он еще не совсем потерял голову от открывающихся перед ним перспектив.

— Оно до сих пор молчит? — спросил он.

Рамос кивнул.

— Как могила. Оно в центре рощи, как и всегда. Мы его не трогаем, и оно нас не замечает.

— А психокость?

Рамос помедлил.

— Думаю, она… общается с ним. — Казалось, шумовой десантник ощущает неловкость, если, конечно, такое вообще было возможно. — Мы не мешаем ему заниматься садоводством, как вы и просили.

— Хорошо. Мы уже почти добрались. Мне потребуются ваши услуги, когда окажемся на месте. — Фабий прошел мимо Быка и направился в дебри призрачной кости. Скалагрим, Рамос и другие не последовали за ним. Даже «рожденные в пустоте» сохраняли дистанцию. Воздух в сердце рощи был очищен от шумового загрязнения, характерного для остальной части отсека. Вместо этого он был наполнен тихим шелестом растущей психокости.

Здесь располагались округлые камеры роста, куда высаживали осколки психокости; оттуда ксенородная субстанция распространялась по всему ангару. И здесь же, среди гудящих модулей, в колышущемся поле психокостных ветвей, скрестив ноги, сидела тонкая инопланетная фигура.

Фабий с притворной вежливостью протянул ей руку.

— Подойди же, Ключ. Настало время еще раз исполнить свое предназначение. — Гибкий пришелец принял руку, и Фабий помог ему встать. Когда-то это был эльдар, корсар из братства Солнечного Удара. Его похитили из-за сведений, хранившихся в его памяти и позволивших Фабию заполучить накопленные знания недостойных рас. Но теперь существо, которое он называл Ключом, служило иной цели. Цели, которая отняла у них обоих несколько столетий жизни.

Под тщательным присмотром внутри эльдара проросла призрачная кость, проникшая в его фарфоровую плоть. Бледные шипы ее пронзали его руки и щеки, одно грубое образование, похожее на закрученный назад рог, торчало из его черепа. Глазницы эльдара заполнили плотные клубки психопластика, напоминающие глаза. Старая кровь, пятнавшая его конечности и изможденную оболочку под свободными одеждами, свернулась вокруг бесчисленных сенсорных нитей, которые вырвались из его тела. Когда это диковинное создание перемещалось, вместе с ним двигалась и призрачная кость, утолщаясь у него под ногами или вздымаясь волнами, чтобы прикоснуться к свисающим, как плети, рукам. Само существо не обращало на это внимания.

Разума Ключ не имел — по крайней мере, в привычном смысле слова. Его мозг, как и остальной организм, был целиком заражен психокостью, превратившей его в ходячий пси-резонатор — отмычку для конкретного замка. Чужак кротко следовал за Фабием, провожающим его из сада. Рамос и другие какофоны расходились в стороны, опуская головы, чтобы уровень выделяемого ими шума чуть снизился, пока Ключ шел через их ряды.

— Они испугались его, — зарычал Скалагрим, соблюдавший дистанцию, когда вместе со старшим апотекарием и загадочным существом направился обратно в командную рубку.

— Это было проявление уважения, а не страха. В отличие от тебя, Рамос способен распознать красоту. — Фабий посмотрел Ключу в лицо. Ныне оно было свободно от ненависти и боли, некогда искажавших его черты. Год за годом, десятилетие за десятилетием, пока росла призрачная кость, все, что составляло личность Ключа, постепенно стиралось. Ксенос, как и многие из тех, кто служил Фабию, был переделан в нечто более полезное.

Когда они прибыли, на командной палубе царили шум и гам. Во время плаваний корабль вообще редко молчал. Переборки стонали, листы обшивки со скрипом гнулись. Старый «Гладий» имел множество болячек, которые давали о себе знать гудением панелей управления и визжанием когитаторов. Под смотровым мостиком в специальных люльках сидели сгорбленные Сервиторы — члены экипажа.

Основную часть функций «Везалия» выполняли выращенные в пробирках биоавтоматы: везде, где только было возможно, Фабий предпочитал полагаться на точность порабощенных умов. Теми же обязанностями, которые Сервиторы выполнять не могли, занимался клан бледных и истощенных мутантов, которые в настоящее время контролировали верхние палубы. За право служить на командной палубе между племенами недолюдей велись ожесточенные войны; вот уже долгие столетия первенство удерживал народ белых червей, которые были потомками первоначального экипажа капитанского мостика и носили выцветшие, изношенные остатки униформы своих предков с немалой гордостью.

И Сервиторы, и мутанты находились в непосредственном подчинении у тех немногих первых офицеров, которых Фабий счел достойными аугментации. Таких, как Вольвер, отдавший воинское приветствие Фабию и Скалагриму, когда те ступили на смотровую площадку.

— «Везалий» доволен, — монотонно протрещал смотритель стратегиума.

Фабий сразу его заметил, войдя в помещение. Вольвер представлял собой не что иное, как перегонный куб в форме человека. Существо из твердого металла и толстого стекла, одетое в древний флотский мундир. Живой мозг его поблескивал в прозрачном черепе, а глаза выглядывали из отверстий в латунной посмертной маске. Вокс-решетка, установленная в ротовой щели, снова завибрировала.

— «Везалий» доволен.

— Славно. — Симбиотическая связь между смотрителем и судном поистине впечатляла. Если у Воль-вера и были какие-то мысли, не отождествленные с «Везалием», Фабий их ни разу не замечал. — Наше присутствие обнаружили?

— Ответ отрицательный, — прокряхтел офицер, после чего развернулся на пятках и двинулся обратно к командному трону, стоявшему в центре обзорной площадки. Фабий последовал за ним, все так же ведя с собой Ключа. Арриан, Саккара и другие, включая Савону, уже были там.

— Превосходно, — воскликнул Фабий, бросив взгляд на обилие дисплеев, мигавших вдоль дальнего изгиба командной палубы. Самый большой из них — треснувший и постоянно шипящий экран размером с крепостную стену — давал полную картинку их пункта назначения, показывая паутинные врата, плывущие среди обломков погибшего мира. Одного из многих в Оке Ужаса, оставшихся после уничтожения эльдарской империи. Громадный портал, бесшумно кувыркавшийся в пространстве Эмпиреев, в ширину и высоту превосходил «Везалий». Он напоминал старинный дверной проем с орнаментальной рамой, которая прежде служила одновременно элементом декора и обороны. Портал медленно вращался на месте, движимый космическим ветром.

Раньше это была узловая точка пангалактической империи, а теперь — обиталище нерожденных. Тут ползали демоны всех мастей, несчетные тысячи уродливых созданий, извивающихся, копошащихся, дерущихся среди совершенства инопланетной архитектуры. Фабий наморщил лоб: открывшееся ему зрелище было мерзким. При этом, однако, он почувствовал облегчение. Демоническая орда, очевидно, до сих пор не замечала скользящее к ней судно.

— Твои гексаграммные обереги действуют, как ты и обещал, Саккара.

— Пока действуют, — кисло ответил Несущий Слово. Ключ вырвал руку из хватки Фабия и, пошатываясь, побрел в сторону Саккары, резными глазами уставившись на гиганта в багровых латах. Саккара встретил пустой взгляд Ключа, не дрогнув. Бывший корсар стал водить бледными пальцами по колхидским рунам на его броне, при этом беззвучно шевеля губами. Несущий Слово стойко переносил внимание чужака, который, казалось, был им очарован. Будто космодесантник был книгой, которую чужаку не терпелось прочесть заново.

Фабий оставил Ключа его мыслям и сосредоточился на своих собственных. При помощи бывшего эльдара в прошедшие столетия он приступил к тщательному обследованию некоторых ответвлений Паутины, лабиринтного измерения, усеянного артефактами падшей цивилизации. Большинство не представляло для него никакой практической ценности, но некоторые все же стоили приобретения.

В последние десятилетия поиски таких артефактов стали смыслом жизни Фабия, хотя, возможно, и развлечением тоже: ради подробного изучения он собирал все, что мог, словно падальщик, ковыряющийся в костях забытой империи. Такое сравнение не казалось ему обидным или неуместным. В конце концов, при должном подходе останки могли поведать очень многое.

Наблюдая, как приближаются ворота, он скользил взглядом по замысловатому узору, украшавшему каждую их плоскость. Межпространственный узел выглядел настоящим произведением искусства, на фоне которого даже самые большие соборы Терры представали не более чем грубыми лачугами из кое-как сваленных в кучу камней. Впрочем, Байл сомневался в том, что хоть одна церковь пережила столь же масштабное нашествие демонов, как это сооружение.

Везде и всегда было одно и то же. Где бы ни находились закрытые ворота, у них на пороге обязательно таились нерожденные, столь же безмозглые и предсказуемые, как насекомые. И как насекомые, они демонстрировали поразительное многообразие видов, каждый со своим предназначением. Однажды Фабий провел исследование таких существ, тщательно их препарировав. Они были обескураживающе уникальными, даже те, что имели одинаковые внешние черты.

— Никогда не понимал вашего увлечения этими созданиями, — заметил Саккара, отходя от Ключа. — Эльдары — просто безродные паразиты. Подходят только для жертвоприношений.

— Альдари, — рассеянно поправил Фабий, все еще наблюдая за демонами.

— Не понял.

— Альдари — так они называли себя, пока их империя не развалилась. По крайней мере, это самое близкое по звучанию слово, что способен воспроизвести человек. До чего у них пленительный язык. На пике их культуры даже самый банальный разговор между равными походил на спектакль.

— Бессмысленная манерность бесполезной расы, — фыркнул Саккара.

— О нет, определенную пользу, по-моему, они принесли, — вмешалась Савона, перебиравшая ожерелье из разноцветных камней душ. Почти все они потрескались и потускнели, но один или два все еще сияли внутренним светом. Она улыбнулась, словно услыхав что-то, чего не могли слышать остальные, и постучала одним из камней по губам.

Саккара с отвращением покачал головой.

— Сибаритка, — надменно процедил он.

— Да, и весьма опытная. — Савона высунула раздвоенный язык и похотливо облизнулась. Несущий Слово отвернулся, безмолвный и непроницаемый.

Увидев этот обмен колкостями, Скалагрим расхохотался — Что ты вообще здесь забыл, Саккара? Пришел помолиться за наши души?

Тот саркастически хмыкнул:

— Молитва для верующих. А ты не из них. — Злая улыбка появилась на его лице. — Дважды проклятый, вот кто ты такой. Скажи мне, перебежчик, что ты чувствовал, помогая Повелителю Клонов убивать своих же? Награда того стоила?

— Честно говоря, я бы сделал это и бесплатно, — блеснул желтыми зубами Скалагрим. — Ты хоть представляешь, каково это — жить в гробнице среди тех, кто стал похож на привидение? Ходячее, дышащее привидение. К тому моменту мои братья были ничем не лучше сломанных автоматонов, застрявших во снах о прошлом, где их не отпускал незрячий взор мертвого полубога.

Он сделал шаг в сторону Саккары.

— Они совершали паломничества, представляешь. Приходили, садились и пялились на его иссохшую мумию, будто пытались разглядеть некий сакральный смысл в чертах его лица. И так каждый день, и их становилось все больше и больше.

— Хорус был избранником богов, некоронованным царем, — выпалил Саккара, лицо его вспыхнуло от религиозного пыла. — В нем воплотился Первозданный Уничтожитель, дабы все узрели величие его и возрадовались.

— Ага, возрадовались. Вплоть до того момента, как его отец стер его из плана бытия так же легко, как ты или я раздавили бы череп слуги. После этого боги довольно быстро лишили его божественности. — Скалагрим обнажил клыки, его ухмылка была похожа на гримасу. — А заодно и нас. Все, за что мы боролись, все, за что истекали кровью, — пропало. — Он щелкнул пальцами. — Пф, и нет.

— Вряд ли так быстро, — напомнил о себе Фабий. — В действительности победа ускользнула сквозь наши пальцы в тот миг, когда Хорус простер руку во тьму, и что-то потянулось к нему из тьмы. Мы возложили собственные амбиции на алтарь его высокомерия, и когда он пал, то неумолимо увлек всех нас за собой. И не только Хорус, Фулгрим тоже. И Ангрон. Магнус. Лоргар. — Фабий повернулся к Саккаре. — Боги, которым ты поклоняешься, есть не что иное, как ложь, прячущаяся под покрывалом сказок и суеверий. Межпространственные пиявки, чей примитивный голод потерянные и проклятые принимают за свидетельства разумности.

От такого богохульства Саккару передернуло.

— Кстати говоря, в последний раз так много нерожденных я видел только на борту «Терминуса», варп его раздери, «Эста», — проворчал Хораг, указывая на смотровые окна. — Сам не выношу этих проклятых тварей, — сказав это, он тут же похлопал Пац’уца, разворошив пучок извивающихся листовидных усиков у него на голове.

Саккара посмотрел вниз, на пыхтящего зверя, а затем перевел взгляд на его хозяина.

— Оно и видно. — Слюни ротунда начали разъедать настил, и Несущий Слово отодвинулся подальше. — Они нас пока не заметили, но это ненадолго.

Он бросил на Фабия подозрительный взгляд:

— Вы же не планируете снова отключить поле Геллера, ведь нет?

Фабий фыркнул.

— Не бойся, Саккара. Мы все сделаем по старинке, — с этими словами он повернулся к Вольверу. — Выкатывай оружие, если хочешь.

Вольвер кивнул:

— «Везалий» счастлив.

Фабий улыбнулся:

— Я знал, что так будет.

Мгновение спустя турельные орудия фрегата выплюнули разрушительные копья раскаленного света. Лучи ударили по огромному сооружению, как молнии, сотнями счищая демонов с их насиженных мест. Вскоре к залпу присоединились оборонительные батареи, и тысячи нечеловеческих созданий улетели в пустоту, словно вздымающееся облако. Это была не битва, а борьба с вредителями, и закончилась она почти так же быстро, как и началась.

Фабий обратился к Ключу:

— Поторопись, пока они не оправились. Открой ворота.

Ключ поднял руки и начал петь. В его песне не было ни слов, ни даже чего-либо похожего на звук; тем не менее психокость внутри «Везалия» вошла с ней в резонанс, и ее гул эхом вырвался в пустоту, будто звон древнего колокола, погребенного глубоко-глубоко под черной землей. Отзвуки безмолвной песни прокатились через паутинные врата, и впервые за тысячелетия древние датчики внутри портала ожили.

Постепенно ровный блеск ворот стал меняться, его пронзили прожилки мерцающего света. Затем с ревом, который Фабий почувствовал в костях, ворота открылись.

— Полный вперед, — выпалил он, и «Везалий» резко набрал скорость.

Оборонительные батареи по-прежнему вели огонь, хотя демоны уже начали перегруппировываться. Фрегат погрузился в древние врата, как скальпель в плоть. Бесцветные дуги молний играли по всей поверхности портала, пока включались его собственные защитные системы. Фабий повернулся к гололитической проекции ворот и принялся спешно изучать полученные данные. Наметанным глазом он сразу заметил нужную точку — узел управления гиперпространственной связью.

Затем он быстро вбил строку координат, и Вольвер, следуя процедуре, направил лэнс-излучатели на узел управления. Когда тот сгорит, портал останется открытым — до тех пор, пока Байл не решит, что пришло время его уничтожить. То обстоятельство, что демоническая орда обязательно проникнет в Паутину следом за фрегатом, его мало заботило, и он без промедлений приступил к регулировке необходимых датчиков. Желанная добыча была так близка. Оставалось только добраться до нее раньше других. Когда корабль оказался внутри лабиринтного измерения, Ключ замолчал; отголоски его беззвучной песни разносились по дальним уголкам командной палубы.

«Везалий» легко проскользнул сквозь тьму открывшегося пути. Так случалось редко, поскольку большая часть межпространственной сети схлопнулась или разрушилась во время Грехопадения альдари. Те каналы, что от нее остались, часто были слишком малы, чтобы по ним можно было пройти иначе, пешком. Фабию, однако, повезло.

Как показывали навигационные дисплеи, пангалактические судоходные туннели простирались во всех возможных направлениях. Целый лабиринт из волнистых завитков, закрученных под невозможными углами, одновременно существующий и в варпе, и в Материуме. Тонкая грань между тем, что было, и тем, чего не должно быть, проходящая сквозь все измерения. Светящиеся туннели навевали Фабию мысли о чрезвычайно сложной сети капилляров и артерий в некоем колоссальном теле Галактики.

— До чего красиво, — пробормотал старший апотекарий. — Смотрите неотрывно и пристально. Ощутите скорбь и возрыдайте. Ибо никогда более мы не увидим ничего столь прекрасного и величественного.

Это были известные древние слова, и они соответствовали моменту.

— Ага, пока не ворвемся в Паутину еще раз, — бросил Скалагрим. — Или пока вас не увлечет что-нибудь другое.

Оставив двигатели работать в половину мощности, «Везалий» лег в дрейф. Здесь не было необходимости спешить. На экранах стремительно мелькали данные, поступающие с внешних сенсорных комплексов, судовые когитаторы анализировали и записывали каждую особенность окружения в течение следующего часа. Пока цифры струились по гололитической проекции, работающей в реальном времени, Фабий составлял на их основе карту. Хотя вероятность когда-нибудь полностью исследовать протяженное пространство Паутины была крайне мала, он мог хотя бы попытаться наметить те области, в которых они побывали. Для этого копье плазменного огня через равные промежутки оставляло отметину в осыпающемся слое над кораблем.

— Для чего эти метки на стенах? — спросил Арриан, когда остаточное свечение одной из таких плазменных вспышек угасло. — Вы намерены когда-нибудь вернуться сюда?

— Нет. — Фабий отвлекся от когитатора. — Но какой смысл забираться так глубоко и не оставить следов нашего пребывания здесь?

На дисплее высветился значок оповещения, и Фабий застыл. Мгновение спустя Вольвер, вторя сервиторам внизу, сказал:

— Установлен конечный путь назначения.

Байл отвернулся от гололита, едва в поле зрения показался рукотворный мир. Настоящий левиафан среди кораблей, напоминающий континент, вырванный из земной коры и скрученный в наконечник стрелы. Его внешний вид казался невероятно органичным, словно корабль не построили, а вырастили. Впрочем, учитывая то, что Фабий знал о призрачной кости, такое чудо представлялось вполне возможным.

Когда «Везалий» подошел ближе, стали видны тонкие, как иглы, стыковочные башни, сотнями венчающие дорсальную секцию искусственного мира на манер перьев. Среди них были разбросаны куполообразные оборонительные турели и взлетные площадки. Всюду тьма и тишина. Мир-корабль был мертв вот уже много веков. Согласно сведениям, которые раздобыл Фабий в ходе своих путешествий, многие рукотворные миры нырнули в Паутину недостроенными в отчаянной попытке спастись от расширяющегося варп-разлома, который впоследствии получил название Ока Ужаса. Некоторые выжили несмотря ни на что, а другим, таким, как этот, не посчастливилось.

Фабий вернулся к гололиту. Приборы «Везалия» передавали свежую информацию о молчаливой громаде. Каждый мир-корабль был уникален, хотя все они имели некоторые сходные черты.

— Как он назывался? — полюбопытствовал Арриан, изучая поступающую информацию.

— Какая разница, — отмахнулся старший апотекарий. — На что нам название? И без него он бесценен.

Фабий прокрутил изображение, увеличивая масштаб:

— Он меньше большинства других, но куда лучше сохранился. Воистину сокровищница.

— Пф-ф, это же просто еще один дохлый мир в дохлой Вселенной, — фыркнул Скалагрим. — Сколько ты уже разграбил, Фабий? Пятьдесят? Сто?

— Вряд ли так много, — степенно ответил апотекарий. — В любом случае и тысячи мне будет мало. Я восстанавливаю базу знаний, какой не существовало несчетные эры. Знаний, выходящих далеко за рамки привычных нам. Знаний, что позволяли древним альдари прокладывать туннели в подпространстве или пленять солнца.

— Или жить вечно, да? — Скалагрим прыснул смехом. — Я хорошо тебя знаю, старое чудовище. Знаю, что движет тобой. Ты просто вампурай, увиливающий от смерти из столетия в столетие.

— Кто-кто, скажи на милость?

— Демон-кровопийца из фольклора Хтонии. Похожий персонаж есть также в мифах Барбаруса и Терры. — Хорат хмыкнул. — А мы, оказывается, суеверны, да, Скалагрим?

— Просто провожу параллель. — Тот указал топором на Гвардейца Смерти. — Только слепой этого не заметит. Он хвастается своими «новыми людьми» — вершиной его тварного мира — и постоянно твердит, что они заменят нас и простых смертных. Но, несмотря на всю трепотню о том, чтобы уйти с достоинством, сам он не намерен этого делать. Ты лицемер, Фабий. И мне надоело тебе потакать.

— Я уже трижды отвечал на эту жалобу и повторюсь снова. Можешь проваливать в любое время, отступник, — спокойно произнес Фабий. — В ангарах есть космолеты. Бери один и прокладывай собственный курс, Скалагрим. Вселенная огромна, и мудрый человек сумеет найти свою судьбу.

Скалагрим промолчал, и Фабий улыбнулся.

— Но ты ведь так не поступишь, правда? — Байл укоряюще покачал пальцем. — Ты никогда не осмелишься. И знаешь почему? Да потому что ты Скалагрим-Иуда. Дважды Проклятый. Тот, кто предал господина не один раз, а дважды, чтобы спасти свою шкуру. Да и куда тебе податься-то? Какая группировка захочет иметь дело с таким вероломным убийцей, как ты?

— Как минимум Абаддон желает видеть его в своей компании, — отстраненно вставил Саккар — Он предложил награду за голову этого «лжесына». Может, стоит сдать его…

— Только рискни, богомол, — огрызнулся Скалагрим. — Я перережу тебе глотку и скормлю тварям, что воют под двигателями.

— Спрячь клыки, Скалагрим. Ты здесь в безопасности, как я и обещал много лет назад. И что бы ни случилось, я сдержу клятву. — Фабий отвернулся от кипящего гневом апотекария и, сложив руки за спиной, снова сосредоточился на гололите. — Кроме того, возможно, ты мне еще пригодишься. — Он улыбнулся. — Как ты там говоришь? Не пропадать же добру?

Тем временем мертвый искусственный мир становился все ближе. Ни один огонек не озарял его мрачный остов, ни одного колебания энергии не зафиксировали приборы «Везалия». Впрочем, Фабий и не ожидал, что какая-либо из систем мира-корабля будет по-прежнему активна после стольких лет, хотя точно сказать, как долго корабль дрейфовал здесь, он не мог. И все равно такой удачи ему прежде не выпадало. Большинство подобных скитальцев либо были сильно повреждены, либо там обитали нерожденные, либо что похуже. Этот же искусственный мир внешне казался нетронутым. Вероятно, чума скосила его жителей, или они устроили некое массовое ритуальное самоубийство.

Байл снова прокрутил гололитическое изображение и определил один из третичных стыковочных шпилей как наиболее легкий участок для проникновения внутрь.

— Возьмем какой-нибудь из десантно-штурмовых челноков, но точно не «Сорокопут», учитывая его последнюю вылазку.

В прошлый раз космолет расстрелял добычу — возможно, разозлившись, но скорее просто от скуки. Как и «Везалий», его собрали из разных частей, и обитавший в нем дьявольский дух был слишком разрушительным для такой деликатной операции. Поэтому лучше было взять один из нескольких восстановленных штурмовых челноков, занимавших нижние ярусы. Пусть и не такие удобные, как ДШС, они по крайней мере имели более покладистый характер, поскольку управлялись безмозглыми сервиторами.

— Это место проклято, — прямо заявил Саккара. — Я отсюда слышу предсмертные вопли живших здесь паразитов. Они умерли, уже когда закрылись врата. — Он сплюнул, и плевок зашипел на полу. — Бесполезные существа. Галактике без них лучше.

— Склонен согласиться, — рыкнул Скалагрим. — Никогда не доверяй остроухим. Они ложь во плоти. Хуже нерожденных.

— Возможно. Но они были мудры в своем нечестии. И я собираюсь выяснить, какими же тайнами они владели. От этого может зависеть выживание видов.

— Как и ваше, старший апотекарий, — осторожно напомнил Арриан.

Фабий не ответил.

Мир-корабль пребывал во тьме с незапамятных времен. Его пустые галереи и рассыпающиеся заброшенные жилые купола не видели света бесчисленные века. А сейчас по его просторам гуляло эхо армии, небольшой, но довольно шумной. Скопление огоньков, окружавшее более десятка закованных в доспехи воинов, озаряло мягкие изгибы ребристых колонн и хрупкие на вид дорожки мертвого мира, которые гости пересекали без страха или трепета.

Дети Императора шагали свободным строем со всей непринужденной самонадеянностью ветеранов самой долгой войны. Во главе кралась Савона. На свой узкий череп она натянула шлем с золотой посмертной маской, которая когда-то принадлежала эльдарскому автарху.

Рядом с ней, как всегда, шагал ее воспитанник Беллеф. Этот бульварный поэт, казалось, был ее верным псом — по причинам, известным только им двоим. Неуклюжий ренегат носил латы, исписанные строфами непотребного стиха, а его шлем щетинился неестественными мясистыми наростами. Несмотря на состояние доспехов, болтер Беллефа выглядел ухоженным, равно как и меч в ножнах на боку. Фабий знал: пока что сочинитель вполне уверенно руководит своими людьми.

Савона жестом отдала приказ, и ближайшие к ней космодесантники рассредоточились, оставаясь в поле зрения друг друга и командира.

Фабий одобрительно наблюдал за их действиями, пока он и другие апотекарий следовали за облаченными в доспехи воинами. Несмотря на дурные наклонности, Савона была более чем компетентна. Не принадлежа к Детям Императора, она хорошо приспособилась к их методам ведения войны, и солдаты доверяли ей, как любому офицеру легиона. А доверяли им, надо сказать, не особо. И все же этого было достаточно, чтобы Савона могла управлять остальными. На короткий миг она оглянулась на него, но Фабию не удалось прочесть ее настроение за скульптурным визором шлема.

Он полагал, она не хотела его смерти. По крайней мере, больше не хотела. Савона могла возглавить банду внутри легиона только по прихоти кого-то другого, так как у лояльного отношения к ней со стороны его братьев были свои пределы. И когда она поняла, что он не претендует на ее власть, бунтарка зарыла топор войны и стала по большей части слушаться его. Ее поддержка Фалопсида была не более чем пустым капризом или, возможно, хитрым способом избавиться от соперника. Фабий одобрял такие методы, пока это не доставляло ему неудобств.

Внезапно короткий лай привлек его внимание. Вровень с космодесантниками в тенях брели Гончие. Усовершенствованные смертные перемещались бесшумно, поддерживая контакт друг с другом посредством коротких отрывистых звуков. Улучшенный слух позволял им различать зов сородичей в тех случаях, когда обоняние или зрение могли подвести.

По мере того как его авгуры сканировали коды, вытатуированные на коже слуг, на ретинальном дисплее Фабия вспыхивали все новые идентификационные значки.

Впереди прочих ступали близнецы. Помимо их генетических сородичей, Фабий был одним из немногих, кто мог различить Майшу и Майшану, не глядя на штрихкоды у них на щеках. Двойняшки обладали увеличенной мускулатурой, общей для всех его творений, однако у них она появилась в результате селекции, а не аугментации. Они были первыми из новой расы, прародителями неочеловека. После появились и другие. Но гончие-близнецы были особенными, первыми в своем роде, и превзошли все ожидания.

Ростом они были выше обычных людей, но уступали астартес. С широкими плечами и осиной талией, они носили выцветшую рабочую одежду, найденную в каком-то индустриальном мире, который давным-давно обратился в засыпанную пеплом пустошь, и доспехи, сделанные из разных частей, снятых с не успевших остыть трупов врагов. Грудь крест-накрест пересекали патронташи, а пояс увешивали различные предметы снаряжения, большинство из которых по-прежнему работали. Тут и там виднелись трофейные ожерелья из зубов и фаланг пальцев, стреляных гильз и оплавленных аквил.

Оба близнеца носили промышленные дыхательные маски и крупные сварочные очки, как и прочие члены их стаи. Утолщенная шкура Гончих была устойчива к холоду: при необходимости они могли продержаться какое-то время даже в открытом космосе. Кроме того, близнецы несли потрепанные и многократно отремонтированные автоматы и поразительное многообразие клинков, из которых лишь часть была на виду. Лучи фонариков, прикрепленных к стволам их автоматических ружей, высвечивали крошащуюся психокость и клубы пыли. Ни один из близнецов не выказывал никаких признаков того, что им вообще было дело до того, на что они смотрели. Их лица сохраняли полную невозмутимость.

— Ну прям автоматоны, — прорычал в вокс Скалагрим, наблюдая за ними. — Если содрать мясо, бьюсь об заклад, под ним металл. Они даже хуже, чем Игори.

— Там только кость, — пробурчал Фабий. — Прочная, но тем не менее кость. Они не машины. Просто хорошо сложены. — Байл оглядел соратника-апотекария, его черное боевое облачение и звериный шлем, и невесело усмехнулся. — Тебе есть чему у них поучиться.

Скалагрим громко засмеялся; Фабий, не отрываясь, смотрел на него, пока хохот не перешел в тихий смешок. Когда бывший Сын Хоруса наконец замолчал, старший апотекарий отвернулся.

— Это ж надо, клятвопреступник — причем дважды, не меньше, — без задней мысли смеется в лицо своему благодетелю. Впрочем, ты никогда не отличался дальновидностью. Ты просто импульсивная скотина, не способная в полной мере пользоваться преимуществами данного тебе высокого интеллекта.

Скалагрим оскалился; теперь рассмеялся уже Фабий: — Дворняжка все лает да лает. Вот только осмелится ли укусить?

Скалагрим дернулся было вперед, но Арриан остановил его, поспешно выставив руку.

— Спокойней, брат. Старший апотекарий прав. — Бывший Пожиратель Миров стремительно выхватил один из фальксов и приставил к горлу Скалагрима: — Но если ты вдруг решил покинуть наше братство, я с радостью добавлю твой череп в свою коллекцию.

Тот фыркнул и отодвинул лезвие подальше от горла.

— Для тебя, Пес Войны, я готов в любое время. Но не сейчас. Я уступаю. — Он склонил голову в знак притворного извинения; Фабий пренебрежительно махнул рукой.

— Если вы двое закончили, может, мы продолжим? — Не дожидаясь ответа, Байл всмотрелся в панель управления авгурами, проводившими сканирование галереи и помещений за ее пределами. Начинка его доспеха была куда совершеннее непримечательной оболочки: встроенная электроника могла сканировать и анализировать огромные пространства в разы быстрее, чем потребовалось бы другим. Эхолокационные сигналы проносились сквозь тьму и отображали на дисплее все окружающее.

Рукотворный мир был мертв, не считая присутствия самых элементарных форм жизни. Недоделанные военные машины беспомощно висели в сборочных люльках, оружие лежало нетронутым на стойках. Что бы здесь ни случилось, это произошло так быстро, что оставило крайне мало признаков разорения, которое, несомненно, имело место. Демоны не трогали замолкший корабль, для них тут не было ничего интересного, — и теперь он превратился в гробницу, тихо плывущую в Паутине. И, как всякая гробница, он хранил сокровища.

— Что мы ищем на этот раз? Опять трухлявые пергаменты, над которыми вы так трясетесь? — Скалагрим беззаботно разрубил попавшуюся ему на пути высокую скульптуру из хрусталя, и Фабий бросил на него сердитый взгляд. С того момента, как они прибыли сюда, хтониец уже успел проложить дорожку из оскверненных и разрушенных ксеноартефактов.

— Да, но не только, — ответил Фабий, увеличивая охват сенсоров. — Альдари далеко превосходят нас в области геноткачества, и я намерен применить на практике каждую крупицу оставленных ими знаний, — при этом он показал на дюжину мутантов, которые следовали за ними.

Уродливые существа тащили цилиндрические контейнеры с диковинными особями, несли большие свитки из необычайно тонкой бумаги, добытые в библиотеках рукотворного мира, или толкали грависани, нагруженные образцами призрачной кости, которую усеивали потускневшие камни душ. Обитатели мира-корабля либо не успели активировать его бесконечную психоцепь, либо им просто не дали этого сделать. Так или иначе, Фабий сорвал большой куш.

Впереди он услышал тихий свист — близнецы что-то нашли.

— След паука, Благодетель, — сообщила Майшана, когда он подошел к ним. Ищейка подняла ствол оружия, демонстрируя прилипшие к нему пряди, блеснувшие на свету. Фабий развернулся, обводя широкую галерею лучом встроенного в его доспех фонаря, как вдруг резкий свет от чего-то отразился.

— Там, — тут же выпалил Майша, указывая на огромную кристаллическую паутину, растянувшуюся среди затененных арок и разрушенных портиков. Нити паутины мягко мерцали, равно как и крошечные агрессивные пауки, которые соткали ее. Они активно ползали по ней в поисках добычи.

Майша потянул из ножен нож.

— Мне?..

— Не надо, — отрезал Фабий и позвал: — Арриан!

— Да, старший апотекарий, — откликнулся его прислужник, обнажая клинок. Пока Арриан двигался к паутине, Фабий решил изучить ее. Оптика его шлема увеличила изображение и сфокусировалась на одном из пауков. Эти существа, как правило, населяли бесконечный контур каждого искусственного мира и помогали поддерживать его в исправном состоянии, существуя в своеобразном симбиозе с ним. Теперь же, когда мир умер, они распространялись по его пустым залам, наполняя тишину слабым постукиванием тонких, но твердых лапок. Когда они заметили присутствие Арриана, пощелкивание участилось.

Пожиратель Миров ловко извлек прядь кристаллической паутины, игнорируя пауков, перебежавших на его доспехи, и побрел обратно к группе, смахивая арахнидов. Разбросанные кости и сломанные доспехи хрустели под его тяжелыми подошвами.

Саккара оказался прав. Корабль был гробницей. К тому же населенной привидениями. Едва различимые обрывки давних передач все еще циркулировали по корабельной сети связи. Иногда лепет искаженных голосов заглушал рабочие частоты и накладывался на вокс-сообщения. Вопли призраков прошлого теперь всегда будут отдаваться в будущем. Что, вероятно, в каком-то смысле уместно. Подобно фантомным сигналам, случившееся с эльдар служило предупреждением, к которому, однако, никто никогда не прислушается.

Шум помех заставил Фабия вздрогнуть.

— Они здесь…

Арриан напрягся и крепче сжал клинок, но апотекарий жестом приказал ему убрать его.

— Это просто эхо, Арриан. Мы первые живые существа в этих чертогах за многие тысячелетия.

— Его беспокоят вовсе не живые, — пояснил Скалагрим. Перебежчик присел рядом с покрытым грязью скелетом, приподнял хрупкий череп и сделал вид, будто осматривает его, хотя тот рассыпался у него в руке. — Скажи мне, Пес Войны, что тебе говорят призраки, обитающие в этих чертогах? Еще не жалеешь, что не остался на борту «Везалия» вместе с Саккарой?

Прежде чем Арриан смог ответить, раздался звук, похожий на далекий гром или приглушенный взрыв. Фабий огляделся, пытаясь определить его источник. Эхо распространилось по всей галерее и затихло. Гончие и космодесантники замерли, насторожившись, также пытаясь понять, откуда исходил этот шум.

Звук повторялся снова и снова, но с каждым разом все тише, как будто источник отдалялся. Проходя через призрачную кость, реверберации распугивали причудливых созданий, выгоняя их на свет. Скуля тонко, на грани ультразвука, по открытым галереям поскакали длинноногие, похожие на собак существа, а высоко над головой, прямо под иззубренными краями разрушенных куполов, закружили птицеподобные животные.

Когда рассеялись последние перекаты эха, на участке, освещенном встроенными в снаряжение Фабия прожекторами, обнаружилось целое скопление медуз, которые выглядели как комки свободно плавающего мозгового вещества и ганглиев; они испускали мягкое свечение, отбрасывавшее необычные тени в темных залах мира-корабля.

— Хораг, не соизволишь ли? — Фабий кивком указал на эту поистине редкостную находку, обнаруженную по чистой случайности благодаря шуму.

Хораг тихо рассмеялся и, повысив голос, отдал команду Пац’уцу. Раздутое чудовище рывками поползло вперед, оставляя за собой полосу едкой слизи. Фабий поморщился, но ничего не сказал. В конце концов, Хораг ни за что не стал бы спускать зверя с поводка, если бы существовала хоть малейшая вероятность, что тот навредит диковинному созданию.

Демоническое отродье набросилось на самого медлительного представителя роя и придавило существо к земле. Медуза не издала звука, но стала вырываться из хватки Пац’уца, ее синеватые нервные узлы запульсировали в тревоге. Покрытая плесенью лапа прижимала ксеноса к полу, пока не подоспел Хораг в скрипящем и стонущем на каждом шагу доспехе. Он схватил извивающееся существо, не обращая внимания на мельтешение хлестких жгутиков.

— Довольно маленькая особь, Фабий, может, отпустим, а?

— Размер не имеет особого значения, главное, чтобы экземпляр был здоровый, — сказал старший апотекарий. Вокс-помехи искажали его голос, создавая эхо обратной связи. Он увидел, как Хораг постучал себя по шлему, и понял, что его слова не дошли до бывшего Могильного Сторожа.

— Они подбираются все ближе…

Гвардеец Смерти задергал головой, инстинктивно пытаясь наладить связь. Что-то в прокатившемся по кораблю эхе показалось Фабию знакомым, как будто он уже раньше слышал этот голос. Он напрягся, когда его вдруг озарило. Апотекарий действительно уже слышал его прежде. Фабий начал медленно поворачиваться, позволяя датчикам брони пройтись по разным частотам сканирования.

Тот факт, что его заклятые враги могли быть здесь сейчас, представлялся невероятным, но не невозможным. Приглушенный грохот раздался снова, но уже ближе. Неужели внутренняя структура рукотворного мира наконец сдалась под натиском энтропии? Звук, однако, был слишком частым, слишком ритмичным. Как при череде управляемых взрывов.

Затрещал вокс, и в ухе послышался неразборчивый шипящий голос Саккары. Несущий Слово явно был взволнован. Ничего странного, но, учитывая обстоятельства, это крайне настораживало. Быстрый жест привел Савону и ее бойцов в повышенную готовность. Засады в Паутине устраивались нередко, так как извращенная родня эльдаров с искусственных миров рассматривала подпространство как личную вотчину и всякий раз агрессивно реагировала, когда сталкивалась с нарушителями границ. Однако непохоже, чтобы это были они. Им нравилось изводить незваных гостей вблизи, а не на расстоянии.

Вокс внезапно противно запищал, отчего в ушах закололо. В следующий миг застрочил болтер, откалывая куски изгибающейся стены. Наверху что-то промелькнуло, до апотекария донесся смех. Рука Фабия легла на игломет.

— Мы тут не одни, Живодер, — оповестил Скалагрим, болт-пистолетом отслеживая чье-то движение. — Я едва могу их различить.

Невероятно тонкие тени растягивались и извивались в лучах фонарей. Бледные лица проглядывали сквозь неровные трещины в стенах или появлялись внутри забытых проходов, пока подобно дождю лилась мелодичная песня. По связи раздался крик, и Фабий увидел, как один из воинов Савоны пошатнулся: его тело окутала паутина из моноволоконной проволоки.

Ренегат пятился от затененной арки, пытаясь бороться с тугими нитями, разрезающими керамит и плоть. Вскоре космодесантник повалился лицом вперед в облаке крови, и его быстро утащили обратно во тьму. Его гневные крики сменил визг боли. В следующую секунду очереди из болтеров разогнали мрак: товарищи сгинувшего космодесантника открыли огонь по теням.

— Царь Перьев склоняется перед Императором Пепла и оголяет свою шею, подставляя под лезвие…

— Это вряд ли, — прорычал Фабий, поднимая жезл пыток. Даже самое легкое прикосновение скипетра пустит через тело противника приливные волны боли. Но сперва до него нужно добраться. Фабий вертелся на месте, высматривая врага.

Мутант неподалеку заверещал и скрылся из виду, когда нечто протащило его вверх по разбитой стене. Другой споткнулся, кашляя кровью, и осел с влажным хрипом, схватившись за рану, неожиданно раскрывшуюся у него на горле. Еще двое умерли в следующие секунды, разодранные на части хихикающими тенями.

— Сомкнуть ряды! — крикнул Фабий, но его слова потонули в завывании агонизирующего космодесантника. Легионер покачнулся, когда стройная фигура отскочила от него назад, сжимая в руке одно из его сердец. Вторая фигура вскочила на плечи раненого воина III легиона и, без усилий пронзив мерцающей рукой его шлем, погрузила пальцы в череп. С бормотанием и пением воин опустился на колени, как только ожившая тень резким движением вырвала у него из головы кусок мозговой ткани.

Достав шипящие клинки, Арриан бросился в бой, но незнакомец уже удрал, прихватив с собой добычу. Через миг на ретинальном дисплее Фабия загорелись тревожные руны: пять превратились в десять, десять — в двадцать; число врагов удваивалось с каждым разом. Савона проорала команду, и ее воины принялись стрелять во все стороны. Мгновением позже он услышал вскрик Гончих, заметивших неприятеля.

— Старший апотекарий, мы должны отступить, — сказал Арриан. От возбуждения он со скрежетом точил клинки друг о друга. Очевидно, присутствие арлекинов каким-то образом заставляло «гвозди» впиваться глубже.

— Забавно слышать такое от тебя, — бросил Скалагрим, повышая обороты своего цепного топора.

Прежде чем Арриан смог ответить, вихри из разноцветных фигур внезапно двинулись к ним со всех сторон. Арлекины обрушивались сверху, вылезали из дыр в полу и стен галереи или слетали с помостов, будто листья, подхваченные неистовым ветром. Они хихикали и пели, заполняя эфир назойливым шумом, заглушающим любые приказы, которые Фабий мог бы отдать.

Хирургеон, чувствуя его беспокойство, принялся накачивать организм химпрепаратами, и уже скоро время замедлилось, а восприятие обострилось. Теперь арлекины двигались плавно, а не молниеносно — будто танцоры, разучивающие хореографию.

Словно в замедленной съемке Фабий наблюдал, как они наводняют галерею, нападая на воинов Савоны с энергичной грациозностью. Арриан обменивался ударами с высоким пришельцем, над ухмыляющейся маской которого покачивался алый гребень. Чужак был одет в мерцающее пальто, которое искажало окружающее пространство. Скалагрим взревел и ворвался в гущу врагов, расстраивая их танцевальные движения и разгоняя во все стороны, что, несомненно, стало неприятной накладкой в их в остальном безукоризненном выступлении.

— Отступаем, защищайте награбленное, — крикнул Фабий вожакам стай, повысив громкость вокс-передатчика так, чтобы его услышали за всем этим грохотом. — Пусть даже ценою жизни.

В поле зрения Фабия попал Хораг. Одной рукой Гвардеец Смерти душил арлекина, а другой удерживал оружие, распыляющее ядовитую алхимическую жидкость. Попадая на пляшущих ксеносов, кислота меняла их постоянный смех на крики агонии.

Фабий замахнулся Пыткой, отгоняя кружащихся эльдар от мутантов, несущих добытые богатства. Пробирочные существа схватились за ветхое оружие, которое, впрочем, не слишком помогало выстоять против таких врагов. Тем не менее они отчаянно сражались, скандируя имя своего создателя; их ржавые цепные мечи хрипло рычали, а древние автопистолеты со щелчком выпускали пули. Но, несмотря на все их усердие, мутантов убивали одного за другим. Когда у него на глазах, захлебываясь собственной кровью, рухнуло последнее из его творений, Фабий выругался и направился к ним.

— Никчемные, — сплюнул он.

Тут его внимание привлек заливистый смех, и, обернувшись, он увидел, что к нему резво скачет долговязый клоун. Апотекарий кинулся в сторону и загнал Пытку в широкий капюшон нападавшего. Изящная маска разбилась, и он услышал хруст костей под ней. Не успело мертвое тело упасть, как на Фабия со всех сторон налетело множество противников.

Разноцветные силуэты вращались вокруг него в калейдоскопе танца, нападая и тут же отпрыгивая прочь. Жезл пыток визжал от негодования, и каждый раз, когда Байл промахивался, из глазниц черепа бил свет. Фабий был быстр, но арлекины — еще быстрее. Даже с боевыми стимуляторами, циркулирующими по кровотоку его недавно выращенной оболочки, он многократно уступал им в проворстве. Надо было чем-то отвлечь их, чтобы отступить и перегруппироваться.

Скоро приняв решение, он стал искать глазами ближайшую опорную колонну. Вокс по-прежнему не работал, поэтому он закричал что есть мочи:

— Разбейте колонны, чтобы обрушить галерею, и отходите к предыдущей. Мы должны отступить.

До него докатился радостный рев, когда он оттолкнул плечом одного ксеноса и сбил второго со своего пути. К тому моменту, как он достиг цели, болтеры уже успели выдолбить в окружающих его колоннах немалые отверстия.

Жезл пыток начал пульсировать у него в руке, предугадав намерения апотекария, и невиданная мощь разлилась по членам Фабия — артефакт наконец полностью пробудился. Арлекины стремглав помчались к нему, как только он взялся за скипетр обеими руками и замахнулся, целясь в самый тонкий участок колонны. Пытка издала вибрирующий низкочастотный вопль при ударе о психокость и выбила из нее большие куски. Миг спустя Фабий услышал, как неподалеку разорвалась бронебойная граната, и пространство наполнилось пылью и осколками. Затем через галерею пронесся стон, отдавшийся в теле, вибрациями пройдя по стабилизаторам в латных ботинках. Проигнорировав его, Фабий замахнулся и снова врезал по колонне, на этот раз сокрушив ее окончательно.

Колонны рушились по всей галерее. Пол под ногами стал крениться, и мучительный стон повторился, когда галерея, лишенная колонн, удерживавших ярусы над ней, стала раскачиваться на оставшихся опорах. Клубы пыли повалили от падающих психокостных стен. Все начало ходить ходуном.

Фабий и его прислужники спешно возвращались той же дорогой, что и пришли, останавливаясь, только чтобы поднять как можно больше собранных ранее артефактов. Сосредоточенный огонь из болтеров загонял арлекинов обратно в пылевое облако, пока ренегаты покидали поврежденную галерею. Савона сыпала проклятиями, перезаряжая пистолет.

— Не могу связаться с «Везалием» и другими поисковыми партиями, что мы разослали для проверки верхней и нижней галерей.

— Думаешь, остальные еще живы? Ха, не ожидал от тебя такого оптимизма, — на ходу бросил Фабий. Вокс-частоты были засорены бессмысленным шумом — детским пением и скороговоркой монологов из древних альдарских саг. Арлекины незримо рыскали повсюду, плетя свои роковые истории и препятствуя любым попыткам жертв сбежать целыми и невредимыми.

— Пойдем, надо двигаться дальше.

Дети Императора отступали через затянутую облаками пыли галерею к широкой лестнице. Рифленые ступени вели к стыковочной башне, через которую отряд Фабия проник внутрь. Вслед им лились громкие песни — то развеселые и насмешливые, а то похожие на акафисты. Всякий раз, как войска Фабия пробовали дать бой, арлекины оттесняли их, заставляя двигаться дальше. Пестрые чужаки атаковали со всех сторон и ускользали, как клубы дыма, гонимые сильным ветром.

Хуже того, датчики Фабия регистрировали низкий гул гравидвигателей, распространяющийся в неподвижной атмосфере мира-корабля — арлекины прихватили на это мероприятие не только акробатов и мимов.

— Они собираются отрезать нам пути эвакуации. Надо спешить! — Фабий перешел на бег, и сервоприводы его экзоскелета заскулили, протестуя против непривычного для них напряжения. Близнецы шли впереди, за ними следовали остатки их стаи. Савона и ее бойцы прикрывали тыл, перестав удирать слишком быстро, когда прежняя дисциплина дала о себе знать.

— Вот Кхаин ступает, безумством охваченный, и Ваул, утомленный тяжелым трудом, уносить должен ноги скорее, иль будет убит… — пропел арлекин по воксу. — Он хилый и чахлый, и с Кхаином ему не тягаться, бежать — его единственный шанс…

— Кхаин, — цокнул языком Хораг. — Это ж их божок-убийца.

Бывший Могильный Сторож из-за своего веса грузно шагал в арьергарде. Пац’уц вприпрыжку полз рядом с ним, взволнованно подвывая.

— Не обращайте внимания, — огрызнулся Фабий. — Их речи — всего лишь очередная ловушка. Не слушайте их и даже не смотрите на них, если только вам не грозит смертельная опасность.

— Легко сказать, — бросил Скалагрим, посмотрев на Фабия. — Они ведут нас как баранов на убой, ты ведь это понимаешь, надеюсь? Навязывают свои условия.

— И что нам делать? — спросил Фабий.

— Можем дать бой…

— Где? Тут? Или, например, там? Выбери место, Скалагрим, и я гарантирую: они подумали о том же в первую очередь. Нет, наша единственная надежда — сбежать.

Фабий заметил огромные двери с замысловатой резьбой — подъемные ворота, ведущие в зал, за которым находилась стыковочная башня и сомнительная свобода.

— Не сбежать, не сбежать, от судьбы вам не сбежать, — крикнул ему в ухо задорный голос. — О, король, ты вел нас в веселом танце, но эта глава подходит к концу.

Слова вызвали у него странное беспокойство. Даже сейчас, похоже, арлекины не желали его гибели. И это тревожило Фабия больше всего в нечастых встречах с ними. Смерти он не боялся, но эльдары не хотели убивать — нет, лишь поймать его. Зачем? Какую участь ему готовили? Что бы это ни было, сдаваться им на милость он не собирался. Пусть еще погоняются за ним из одного конца Галактики в другой, если им так хочется.

Экспедиционный отряд отступил из галереи и закрыл за собой громадные створы. Инопланетные запорные механизмы встали на место и запечатали обманчиво хрупкие ворота с сердитым шипением. Впрочем, надолго это препятствие арлекинов задержать не могло, если они были серьезно намерены прорваться внутрь.

И словно в подтверждение этой мысли огромные двери содрогнулись. Из трещин на их поверхности полился свет, и встроенная в броню апотекария электроника зафиксировала резкое повышение температуры. Арлекины окажутся здесь через мгновение. Фабий выругался.

— Отступайте, все вы, отступайте к башне и взбирайтесь наверх. Майша, Майшана, вы ведущие. — Он показал на закручивающиеся по спирали лестницы в центре зала.

— Некуда бежать, негде прятаться, — пели по воксу невидимые эльдары.

Гончие промчались мимо и стали стремительно взбираться по ступенькам. За ними — Хорат и Скалагрим, а затем Арриан и сам Фабий, старающийся игнорировать злорадно вторящее словам арлекинов эхо.

Едва Фабий шагнул на лестницу, как ворота с протяжным стоном повалились внутрь. Призрачная кость поддалась и раскололась. Дети Императора прекратили подъем и обрушили огненный вал на пестрых балагуров, отбросив их назад. Арлекины, впрочем, заявились не одни — их сопровождали эльдары в оранжево-желтых доспехах из братства Солнечного Удара, которые, возможно, хотели вернуть своего пропавшего товарища, а может, просто отомстить. Так или иначе, Фабий не горел желанием выяснять их истинные намерения.

Космодесантники-предатели слаженно отступали, повинуясь командам, что выкрикивала Савона. Поскольку эльдары демонстрировали даже большую ловкость и скорость, нежели астартес, единственным способом двигаться в тесном пространстве, чтобы не потерять братьев, было образовать плотный строй и перекрывающиеся сектора обстрела. К счастью, Дети Императора давно превратили противостояние с Эльдарами в настоящее искусство.

Медленно и неуклонно они отходили наверх по закрученной лестнице, пока сюрикены нещадно решетили ее, выбивая психокостные осколки, стучавшие по броне ренегатов. Различив на фоне шума битвы знакомый дразнящий смех, Фабий тут же просканировал помещение и заметил, что передовые отряды корсаров направляются к площадке, ведущей к ступеням.

— Савона, уничтожь нижнюю часть лестницы, — приказал он.

— Некоторые из моих воинов все еще внизу, — сказала она, глядя на него. Фабий увидел, что она права. Горстка легионеров сражалась на лестничной площадке, не в состоянии подняться под градом вражеских выстрелов.

— Отлично, они их пока отвлекут. Арриан, Скалагрим, кидайте бронебойные. — Фабий запустил руку в плащ, вытащил округлый контейнер, взвел запал и бросил гранату вниз по ступенькам. Арриан и Скалагрим последовали его примеру. Три гранаты прокатились мимо Савоны и ее уцелевших воинов, поспешно поднявшихся выше, чтобы покинуть радиус грядущего взрыва.

Психокостная структура содрогнулась, когда бронебойные заряды пробили ее и расшатали лестницу. Нижняя часть со скрипом оторвалась и свалилась с оглушительным грохотом. Застрявшие внизу Дети Императора провыли проклятия, поняв, что случилось. Некоторые даже повернули оружие против товарищей наверху, но вскоре, однако, были вынуждены переключить свое внимание на наступающих ксеносов.

Арлекинов, к сожалению, так легко оставить в дураках не вышло. Когда эхо обрушения стихло, они пронеслись по воздуху, стремительные и невесомые, и стали взбираться по винтовой лестнице, словно пауки, при этом их очертания размывались и мерцали.

— Снимите их, — прорычал Фабий. Савона и остальные перегнулись через край лестницы и открыли огонь. Арлекины ловко танцевали на перилах, перемещаясь кувырками и перепрыгивая с одной стороны на другую, в результате чего пространство наполнилось шумом и мешаниной цветов.

Фабий потянулся к одному из загонщиков, но тот сделал сальто назад и совершил немыслимое — аккуратно приземлился на навершие жезла пыток. Акробат рассмеялся и спрыгнул вниз, когда апотекарий попытался стряхнуть его. Остальные последовали за ним, отступив так же быстро, как и пришли, будто для них это было не более чем забавой.

— Они играют с нами, — зарычал Скалагрим, упершись сабатоном в перила, чтобы высвободить засевший в них цепной топор. — Пытаются задержать нас здесь, пока не подоспеют корсары.

— Спасибо за эту краткую обрисовку нашей ситуации. — Фабий просканировал следующий лестничный пролет. Оставалось преодолеть всего несколько метров до внешнего люка соединительной трубы стыковочной башни. Он и остальные начали двигаться активнее, преследуемые по пятам стройными и стремительными арлекинами. Эльдарские мимы сохраняли безопасную дистанцию, атакуя самых медлительных членов группы, а затем тут же испарялись.

Добравшись наконец до соединительной трубы, отступники закрыли за собой внешний люк и под громкий топот и нечеловеческое пение поспешили вверх по наклонному проходу к стыковочной платформе. Здесь Фабия и его отряд должен был дожидаться боевой самолет, доставивший их в искусственный мир.

Как только они вышли на площадку, та задрожала, и Фабий услышал грохот далеких взрывов. Помимо подстроенной засады происходило что-то еще. Неужели эльдар привели сюда целое войско? Напади они на «Везалий»…

Ход его мыслей прервал внезапный удар. Едва старший апотекарий пошатнулся, к нему подскочили близнецы. Майша ругался. Другие Гончие отреагировали с такой же враждебностью, наставив оружие на нападавшего. Фабий повернулся.

— Не сметь! — Он сверкнул глазами, ставя близнецов на место. — Не сметь, — повторил он.

— Ты бросил их умирать, — огрызнулась Савона, надвигаясь на него. Фабий потер затылок, и хирургеон взволнованно защелкал, анализируя жизненно важные показатели. Будь он в дряхлой оболочке, такой удар мог бы причинить серьезный ущерб, но теперь он был сделан из теста покрепче. Арриан кинулся к бунтарке, но Байл жестом запретил ему вмешиваться. Неизменно верный Савоне Беллеф, впрочем, все равно направил оружие на Пожирателя Миров.

— Да, именно так. Можешь считать это запоздалым наказанием за ранее проявленную ими глупость, если хочешь. — Фабий ощущал во рту вкус крови. Его шлем все еще вибрировал от силы ее удара. — Твое наказание мы обсудим, как только будем в безопасности на борту «Везалия».

— И как нам туда попасть? — спросил Скалагрим.

Раздраженный тем, что он принял за очередную попытку перебежчика сострить, Фабий вспылил:

— Что ты мелешь, болван?

Скалагрим показал рукой, и апотекарий обернулся.

Десантный челнок, который должен был их дожидаться, исчез.

Саккара Ур-Дамак Треш, дьяволист Седьмого хора, смотрел на создание под названием Ключ, что пребывало в спокойном миросозерцании. О чем оно думало, он не мог сказать, да и не хотел этого знать. Эльдар сел, скрестив ноги, сразу после начала атаки, и его, казалось, нисколько не беспокоило, что происходит вокруг.

Каждый экран показывал одно и то же — оранжевый клиновидный истребитель, кружащий рядом с «Везалием», как оса, готовая ужалить. Время от времени фрегат вздрагивал, когда эльдарский истребитель проносился мимо оборонительных турелей. Сами по себе эти крошечные космолеты не представляли для «Везалия» существенной угрозы. Несущий Слово понимал: это нападение лишь отвлекает внимание. При этой мысли он глухо засмеялся.

— Западня, ну конечно же.

Подобное уже случалось раньше. Нынешний хозяин Несущего Слово отличался особой настойчивостью в достижении собственных целей, что в некотором роде делало его предсказуемым, если не сказать больше. Навязчивые идеи завели его на кривые дорожки после того давнего налета на Лугганат. Байла затягивало все глубже и глубже в тайны эльдар, пока он искал ответы в странных писаниях грязных ксеносов.

— Интересно, они все спланировали с самого начала? — спросил Саккара вслух, когда прозвучал сигнал тревоги, предупреждавший экипаж об очередном боевом заходе.

Эльдары появились из бокового коридора Паутины, будто засохшие листья, которые ветер занес в дом через открытую печную трубу. Еще мгновение назад вокруг царило спокойствие, а в следующий миг начался бедлам. Прибыли не только пираты — корабельные датчики заметили и идентифицировали странное разноцветное судно, меньшее по размерам и более шустрое, нежели другие. Эльдары вертелись вокруг «Везалия» с невероятной грациозностью, атакуя и отступая, нанося небольшой урон, но тем самым отвлекая огонь озадаченных артиллерийских расчетов.

— За одной ловушкой следует другая. Ксеносы хитры, они превращают все истины в ложь, — слова сорвались с губ сами по себе, когда на ум пришла двадцать третья строчка из Кодекс Лоргариус: «Не доверяйте ксеносу, дабы не увязнуть в трясине вероломства его». Нападение было всего лишь уловкой, чтобы отвлечь внимание «Везалия», заглушить рабочие вокс-частоты и не дать переправить в искусственный мир подкрепление. Если бы он попытался запустить боевые космолеты, эльдары залетели бы в открывшиеся ангары. — Если ничего не предпримем, я умру. И если сбежим, я тоже умру. — Саккара криво улыбнулся. — Обоюдоострый клинок, как ни крути.

Несущий Слово опустился на одно колено перед бывшим корсаром и пальцем приподнял его подбородок.

— Так вот почему они позволили ему удерживать тебя все эти века? Чтобы ты привел его сюда, в их западню? — Саккара снова ухмыльнулся. — Неужели они загадывают так далеко наперед?

Эльдары играли в пророчества так же, как дети лепят куличики из песка. Делая невозможными определенные вариации будущего, они свободно меняли русло реки времени и таким образом, полные высокомерия, вторгались на территорию богов ради осуществления своих жалких козней.

Саккара усмехнулся в лицо Ключу:

— Если это действительно так, он может оказаться неуловимее, чем они рассчитывали. Уж мне-то хорошо известно по собственному опыту: при всех его недостатках он далеко не простак.

Ненастоящие глаза Ключа задергались в руинах глазниц, после чего он протянул бледную руку и погладил Саккару по щеке. Осколки призрачной кости, торчащие из его плоти, как шипы, надрезали кожу космодесантника. Несущий Слово с шипением отпрянул, но не ударил существо.

— А-а-а, только время тратить, — сказал он громче и махнул рукой. — Как бы мне ни хотелось, ты ведь равно ничего не почувствуешь, не так ли?

Ключ ничего не ответил. Он просто смотрел на него без малейшего выражения. Саккара моргнул и отвернулся. Это создание представлялось ему ошибкой природы, отродьем, противоестественным даже среди прочих чудовищ. Чем-то, что не должно существовать. Оно служило очередным доказательством того, что Фабий Байл нуждался в указующем персте.

— Вражеские истребители прекратили атаку, — заговорил Вольвер. Саккара поднялся и повернулся к смотрителю стратегиума.

— Что?

— Вражеские истребители…

— Я слышал. Лучше покажи мне.

Изображения с камер наблюдения замелькали, переходя от одного узла к другому. Все было так, как и сказал Вольвер. Эльдары отступали. Но почему? Затем он увидел силуэт спускаемого десантного аппарата «Грозовая птица», присоединившегося к битве, а за ним второй, третий, дюжину. Более крупные корабли летели в сопровождении ДШС «Грозовой орел», которые вступали в схватку с любым эльдарским истребителем, достаточно опрометчивым, чтобы приблизиться.

— Идентифицировать новоприбывших, сейчас же!

Строки данных медленно ползли по дисплеям по мере опознавания сигналов, их число все увеличивалось. Саккара наморщил лоб. Все суда принадлежали III легиону. Или, по крайней мере, прикидывались ими.

— Но что они здесь забыли? — пробормотал он и еще раз попытался связаться с членами экспедиции, но вокс-частоты были по-прежнему недоступны.

— Транспорты Третьего легиона «Кровь Терры» и «Огненный ястреб» запрашивают разрешение на стыковку, — оповестил Вольвер.

— А они быстро добрались, — буркнул Саккара и на мгновение задумался. В отличие от эльдаров, Дети Императора, вероятно, прошли через те же ворота, что и «Везалий». К тому же, хоть «Грозовые птицы» относились к авиации дальнего действия, поддерживающие их ДШС таковыми не являлись. Следовательно, где-то поблизости располагалось крупное судно-носитель.

— Транспорты Третьего легиона «Оллакий» и «Длинный язык» запрашивают разрешение на стыковку. — В невыразительном голосе Вольвера прозвучали непривычные нотки: намек на негодование. — Транспорты Третьего легиона «Шепот Фулгрима» и «Причуда Эйдолона» запра…

— Да, да, да, — прорычал Саккара. — Похоже, уж лучше своевременное вмешательство, нежели абордаж. Свяжитесь с Мериксом. Я хочу, чтобы Двенадцатый миллениал был готов встретить в доке наших спасителей. И еще: найдите, в конце концов, способ прорваться сквозь этот заглушающий сигнал. Повелитель Клонов, возможно, пожелает узнать, что его бывшие братья откликнулись на зов…

Фабий уставился туда, где прежде находился штурмовой спускаемый аппарат. Стыковочную площадку пятнали черные следы огня, а призрачная кость выглядела так, будто ее перемололо некое скорострельное орудие. Тела двух Гончих, которых он оставил охранять судно, размазало по всей платформе: очевидно, их разорвало выстрелами из того же самого оружия, которое изрешетило психокостные стены и пол.

Он зашагал к открытой переборке, встроенные в его доспехи авгуры измерили угол и глубину отверстий от попаданий. Арриан и другие между тем рассредоточились; несколько Детей Императора двинулись в обратную сторону, чтобы заставить внутреннюю переборку закрыться.

— Где этот проклятый челнок? — проворчал уроженец Хтонии.

— Его уничтожили, — твердо сказал Фабий. Он подозревал то, о чем Саккара пытался предупредить его ранее. Расставленный на него капкан и впрямь захлопнулся. Однако у него складывалось впечатление, что здесь замешаны вовсе не арлекины. Засаду устроили они, несомненно, но это?.. Фабий подошел к краю внешней переборки; астральные ветра колыхали его фартук. Вокруг него и под ним простирался рукотворный мир. Фабий увидел, как из разбитых рангоутов и разрушенных куполов поднимаются тонкие столбы дыма. Один из них, видимо, отмечал место крушения челнока.

Вокс по-прежнему не работал, испуская только слабое шуршание, похожее на отдаленный гомон. А вот небо над головой изменилось. Различные атмосферные корабли — причем не все из них принадлежали эльдар — вели воздушные бои на горизонте, обстреливая мертвый мир. Тут и там раскалывались шпили, попавшие под перекрестный огонь, и падали, словно бледные кометы, сокрушая купола и строения, которые на протяжении неисчислимых веков сохраняли священную неприкосновенность.

— Это боевые корабли Третьего легиона, — заметила стоявшая неподалеку Савона. — Но я не узнаю их. Разве это наши? — Она присела у края причала, глядя вверх.

— Думаю, нет, — ответил Фабий. Они что-то упустили, пока были заняты арлекинами. — Этот участок Паутины оживленнее, чем я надеялся.

Он мог видеть огромную тушу «Везалия», удерживающего позицию поблизости; его защитные башенные установки извергали гром и молнии, отгоняя рой сравнительно малых инопланетных истребителей, которые жалили его. Эльдары явно подготовились к битве. Фабий горько усмехнулся, спрашивая себя, не льстит ли ему такое внимание.

Внезапно что-то завизжало и рухнуло на него с высоты — рычащий комок крыльев, челюстей и лютой злобы, отдающий душком Эмпиреев. Фабий выставил перед собой жезл пыток на манер копья и пробил один из нескольких чавкающих ртов, отчего ему на руку посыпались сломанные клыки. Он раскрутил оглушенное существо и со всей силы приложил о край причала, расплющив его. Прежде чем спихнуть вниз бьющуюся в конвульсиях массу, оставшуюся от мерзкой твари, старший апотекарий высвободил Пытку.

— Проклятие, — пробормотал он.

По всей видимости, конфликт привлек внимание нерожденных. Демоны мчались по воздуху, пикируя навстречу невезучим летательным аппаратам. Так, эльдарский истребитель взбрыкнул, будто раненое животное, когда демоны разорвали его фюзеляж и кабину, пытаясь добраться до пилотов, и врезался в соседнюю стыковочную башню. Вспышка от взрыва заставила Фабия и Савону покинуть открытое пространство. Он снова выругался и вернулся к остальным.

— Мы не сможем долго удерживать текущую позицию. Если не эльдары, так демоны непременно одолеют нас.

— И что ты предлагаешь? — подал голос Скалагрим. — Может, спустимся и затеряемся в лабиринте внизу? О-о, знаю: может, договоримся с ксеносами? — Он направил свой топор на Фабия. — Озарите нас светом своей мудрости, старший апотекарий.

Прежде чем Байл успел ответить, что-то тяжелое ударило в башню. Он пошатнулся, но внутренние стабилизаторы доспеха помогли ему удержаться на ногах. Арки из призрачной кости подкосились, и долго дремавшие системы стыковочной башни лопнули в брызгах искр и зловещего синего пламени. Из поврежденных узлов управления тут же повалил дым, проходя через предкамеру и вытекая на открытый причал.

Встроенные в броню Отца Клонов датчики приближения заголосили, когда из смога к нему неожиданно метнулась тонкая фигура. Откуда взялись арлекины, он не мог сказать. Главное, они были уже здесь, а убегать было больше некуда.

— Он бежал, о-о-о, он бежал, но-о-о больше некуда бежать…

Дым вдруг словно застыл вокруг него и начал уплотняться, становясь практически непроницаемым. Вокс пискнул и отключился, оставив его запертым в доспехах наедине с самим собой. Фабий ничего не слышал, кроме собственного учащенного дыхания и пульсации сердец. Молчал даже хирургеон, хотя Фабий позвоночником ощущал его мелкие подергивания. В окружающей мгле мелькали танцующие расплывчатые силуэты, становясь ближе с каждым па. Внезапно аудиосенсоры его шлема пронзительно завизжали, почти оглушив его.

— История никогда не заканчивается, — произнес знакомый ненавистный голос. — Она просто идет вспять, от конца к началу, и затем повторяется.

Раскручивая перед собой длинный посох, как бы рассеивая дым, в его сторону, приплясывая, двинулась тонкая фигура. Фабий застыл.

— Ходящая-по-покрову.

— Хочешь того или нет, но спектакль продолжается, о, Король Перьев, — пропела Силандри Ходящая-по-покрову. — История о тебе меняется и переписывается, но ты никогда не сбежишь от нее. Как блестящие извивы Шехем-шахая, повороты судьбы тем крепче сжимают тебя в своих объятиях, чем усерднее ты сопротивляешься. Это история о тебе.

Провидица теней закружилась по направлению к нему, двигаясь необычной скользящей походкой. Когда она вздрагивала, из нее выпрыгивали зеркальные двойники, словно отражения в разбитом стекле, и менялись местами, как будто инопланетное существо танцевало само с собой. За этими изображениями проглядывали Арриан и остальные, дерущиеся с арлекинами.

Взмахом массивной руки Хораг сбил одного фигляра с ног, и на того сразу напрыгнул верный Пац’уц, вызвав у разодетого чужака крик боли. Поодаль покачнулся Арриан, когда арлекин вогнал ему в нагрудник руку — окружающее ее фазовое поле позволило обойти керамит, словно того и не было вовсе. Отчаянным ударом сплеча Пожиратель Миров отправил противника за пределы своей досягаемости; с его пальцев капала кровь. Прочие тоже вели каждый свою схватку и не могли прийти на помощь старшему апотекарию. Арлекины ловко изолировали его.

— Прошло уже более столетия, Идущая-под-пеленой. Найди для себя наконец новую сказку. Или, еще лучше… перестань их вообще рассказывать. — Фабий стремительно выхватил из кобуры «Ксиклос» и выстрелил, послав по дротику в каждый из миражей. Один за другим, замерцав, те исчезли. Байл сердито взревел, когда в один из прожекторов его доспеха угодило что-то твердое и разбило его. Он быстро развернулся и снова открыл огонь, но Силандри, выполнив сальто, ушла с траектории выстрела, заливаясь пронзительным смехом.

В следующий миг дым как будто вцепился в его конечности и стал утягивать вниз, словно бы повинуясь воле арлекинов. Автоматическая система наведения не могла зафиксировать стройную фигуру, скрывавшуюся от Фабия, и он был вынужден полагаться на собственные инстинкты. Инстинкты эти, к сожалению, притупились: слишком долго апотекарий не пользовался ими. Прошло слишком много времени с тех пор, как он выходил на поле битвы в иной роли, нежели праздный зритель. Сражение на передовой было для него чуждо. Нужно было увеличить дистанцию с противницей. Отвлечь ее. Для этого он бросился сквозь дым, высматривая союзников.

Прорвавшись сквозь черное облако, он заметил нескольких Гончих, бьющихся спиной к спине против мечущихся туда-сюда акробатов.

— Ниалос, Харган, строиться, — зарычал Фабий, ковыляя в их сторону. Двое Гончих отделились от стаи и поспешили к нему, не переставая стрелять по кружащим вокруг них фигурам.

Различив шелест шелка о призрачную кость, Фабий развернулся как раз в тот момент, когда Идущая-под-пеленой устремилась к нему. Ускорившись, он встал за спиной у Гончей, и спустя миг посох, ловко провернувшийся в руках у эльдарки, всем своим весом обрушился навершием на голову Ниалоса. Укрепленная кость черепа прогнулась, словно бумажная, и воин повалился наземь с недовольным вздохом.

Провидица теней моментально перескочила через обмякшее тело и быстрее, чем мог уловить глаз, цветной кляксой помчалась к Фабию. Прародитель выставил перед собой Пытку и вовремя перехватил метящий в него посох. Чужая отличалась невероятной скоростью — даже его улучшенных рефлексов не хватало, чтобы противостоять ей на равных. Харган утробно заревел и набросился на эльдарку, едва не схватив ее. Идущая-под-пеленой подпрыгнула и направила жезл вниз на манер копья.

Когда посох пробил его броню и раздробил позвоночник, Харган издал приглушенный стон и рухнул на пол; крик его продлился недолго — Идущая-под-пеленой приземлилась точно ему на голову, после чего бросила умирающего противника и снова кинулась на Фабия.

— Склонись перед судьбой, мон-кей, иначе она раздавит тебя своей тяжестью.

Едва он отпрянул от тощей, как хлыст, фигуры, прозвучал искаженный белым шумом вокс-сигнал, перемежаемый исступленными предсмертными воплями Детей Императора и скуленьем Гончих. Подобный трюк запросто мог лишить мужества неподготовленных врагов.

— Пусть лучше меня раздавит судьба, чем я буду жить в цепях, — выплюнул Фабий. — Ты получила мой ответ еще на Лугганате, ведьма. С чего ты взяла, что мое мнение с тех пор изменилось?

На дисплее замигали оповещающие значки, предупредившие об опасности за мгновение до того, как враг ударил. Ходящая-по-покрову загнала его в угол. Фабий метнулся в сторону, и мономолекулярный клинок пронзил лоскут его кожаного халата, содрав лицо с раскрытым в беззвучном крике ртом. Фабий взмахнул Пыткой, но провидица теней ускользнула от него цветастым пятном, разразившись смехом. Арлекины поддержали ее дружным хохотом и, того хуже, пением.

Из наушника доносились крики о помощи и предостережения. Неприятель рассек формирование Детей Императора на части, словно вода, заливающая пересохшую почву. Всюду его воины вели схватки в одиночку или небольшими группками.

Он мельком увидел Савону и Беллефа, прорубающих путь к Скалагриму: тот боролся с худым, как палка, клоуном, чьи неестественно длинные пальцы трещали от ослепительной энергии. Фабий слышал зов Арриана, но в неразберихе не мог найти на экране символ, обозначающий Пожирателя Миров.

Пока доспехи сканировали пространство и вычленяли фигуры, постепенно окружавшие его, Фабий начал рыться в своем архиве мифологии альдари. Арлекины не столько воевали, сколько устраивали представление: их сражения напоминали хорошо поставленные хореографические номера. И если Байлу удастся определить, какую постановку они тут разыгрывают, появится шанс избежать летального для него сюжетного поворота — а то и вовсе поменять линию повествования.

— Терпение, — пробормотал он. Идущая-под-пеленой то появлялась, то исчезала из поля зрения, в танце теней приближаясь к нему с невероятной быстротой. Остальные арлекины кружили вокруг провидицы, придерживаясь собственных ролей. Фабий старался не обращать внимания на негромкое пение и игривые выпады, пытаясь полностью сконцентрироваться на основных движениях и выявить главных героев. Ходящая-по-покрову, несомненно, оставалась примой, но помимо нее в представлении были и другие участники.

Они вращались подобно убийственному смерчу: их клинки задевали его броню и накидку, выбивая искры и вырывая клочки ткани. Хирургеон отозвался на его потребности и впрыснул в кровоток новую дозу стимуляторов, благодаря чему Фабий сравнялся с соперниками в скорости и задвигался с ними в такт. Тут собрались десятки арлекинов, но большинство из них, казалось, намеревались лишь петь и плясать, а не атаковать. Весь мир для него сейчас составляло лишь это выступление.

— Так значит, хор, да, выступающий перед публикой, — озлобленно пробормотал Фабий. Он нисколько не желал быть актером, дергающимся, как припадочный, на радость зрителям среди разрушающихся декораций. Он взвел игольник, и на дисплее сразу замерцали руны целеуказатели, пытающегося навестись на какого-нибудь из стройных танцоров, выделывающих вокруг него пируэты.

Даже сражаясь, Фабий не переставал изучать противников. Чем-то эльдары напоминали ему братьев — тех, какими они когда-то были. В движениях арлекинов чувствовалась та же отточенность — словно каждую схватку они повторяли тысячу раз, заучивая все маневры. Стремление к совершенству в конечном счете подтолкнуло его братьев к анархии, эти же создания посвятили себя куда более суровой философии — они строго следовали прописанному сценарию жизни. Однажды начавшись, их истории придерживались одной и той же канвы, и так раз за разом.

Насущный вопрос заключался сейчас в следующем: выигрывали или проигрывали арлекины в рассказе с его участием? Фабий оступился, когда поток сюрикенов выбил маслянистые искры из его нагрудника, и, извернувшись, выстрелил в ответ. Он размахивал «Ксиклосом», не спуская пальца с крючка, поскольку наконец-то смог разглядеть слабые места, центральную часть каждой сюжетной линии — божественные фигуры. Нужно только ранить их, и выступление сорвется.

Выбрав одного противника наугад, Фабий набросился на него и замахнулся жезлом пыток для сокрушающего удара. Но вдруг пьеса прервалась самым непредвиденным образом, и арлекины рассеялись во всех направлениях. Фабий почувствовал, что платформа вибрирует, и оглянулся.

Перед открытым причалом завис боевой самолет. Стволы его штурмовых пушек начали вращаться. Ходящая-по-покрову и остальные воины-акробаты попятились. Протрещал вокс, и новый голос влился в какофонию боя:

— …вы живы, лейтенант-командующий Фабий?

Фабий узнал этот голос и обернулся как раз в тот момент, когда челнок пристыковался к платформе. Хотя геральдика выцвела и исказилась, она по-прежнему была узнаваема — прибыл III легион. С шипением понижающегося давления впускные шлюзы распахнулись, с глухим стуком опустилась десантная рампа. Трап задрожал, когда космодесантники в переделанных силовых доспехах ступили на него и направились вниз в предкамеру, ведя на ходу огонь и выкрикивая боевой клич своего легиона: «Мы — Дети Императора! Смерть врагам его!»

Целая фаланга воинов в аметистовых латах рассредотачивалась по помещению, оттесняя арлекинов за счет одного только наступательного порыва. Инопланетные клоуны прыгали и плясали среди огненной бури, с невероятной грацией избегая свистящих болтерных пуль. Но при всей их ловкости пришельцы не могли проникнуть сквозь завесу разрывных снарядов и потому были вынуждены отступить.

Фабий видел, как Идущая-под-пеленой пробежала вверх по стене, крутанулась в воздухе и, взмахнув посохом на манер косы, сбила с ног изумленного космодесантника. Мгновением позже она пропала, выбравшись вместе с остальной частью своей труппы через главный вход в камеру. Голоса пришельцев, звучавшие по каналам связи, утихали, уступая эфир новоприбывшим.

Фабий развернулся, все так же сжимая в руке оружие, и обнаружил, что на него нацелены стволы сразу нескольких болтеров.

— Так это спасательная операция или покушение?

— А ты, смотрю, все такой же недоверчивый, Паук.

Сквозь ряды легионеров пробился воин, облаченный в великолепный комплект брони «Тип IV», украшенный сложной геральдикой и орнаментом. Каждая деталь пурпурных доспехов была произведением искусства — нарисованные лица боролись за свободное пространство с обманчиво хрупкими кристаллическими наростами и искусно вылепленными выступами из керамита. Шлем венчал гребень из жестких белых волос, а золотое забрало сужалось книзу до острого барочного изгиба. На доспехе трепетали древние ленты с особыми клятвами: все — либо успешно невыполненные, либо гордо нарушенные.

Фабий выпрямился.

— Флавий Алкеникс.

Тот самый Флавий Алкеникс, с кем он бился бок о бок на Бизасе и Вальпургии; тот самый, кто занимал должность префекта Гвардии Феникса на исходе Ереси. Один из лакеев Фулгрима, оставшихся с ним спустя столетия после бегства с Терры. Никто не знал, кому он служит сейчас. Очевидно, кому-то важному. Флавий был не из тех, кто жаждал идти во главе, когда было за кем следовать. Байл направил на него свой пистолет, не обращая внимания на смотрящие на него болтеры.

— Мой вопрос, тем не менее, остается в силе.

— Желай мы твоей смерти, не проще ли было просто оставить тебя на произвол судьбы? — Алкеникс пожал плечами. — Впрочем, тебе всегда недоставало умения мыслить логически, — при этих словах он постучал по эфесу клинка в ножнах на бедре. — И еще: обращайся ко мне по званию. Уверен, ты помнишь, что я — префект.

Фабий засмеялся.

— А я — лейтенант-командующий. Но это было еще в те времена, когда легион сохранял иерархию. Теперь же мы просто Фабий и Флавий. И если не ответишь на мой вопрос, скоро останется только Фабий, — игольник в руке Прародителя даже не дрогнул.

Алкеникс рассмеялся.

— Такой же упрямый, каким я тебя помню, Паук.

Не смей меня так называть, — огрызнулся Фабий.

— Я буду называть тебя, как захочу, учитывая, что теперь ты мой пленник. — Алкеникс демонстративно вытащил клинок и положил на плечо.

— У тебя нет таких полномочий.

— Разве это имеет значение? Мы превосходим вас в численности. Уже это дает мне над тобой власть.

Фабий огляделся. Лишь немногие из воинов, изначально сопровождавших Савону, еще стояли на ногах — среди них и Беллеф. Алкеникс был прав — они значительно уступали ему в силе. Арриан и другие члены консорциума были изолированы, «спасители» держали их под прицелом. Единственными, кого проигнорировали новоприбывшие, были близнецы и другие уцелевшие Гончие: Алкеникс, по всей очевидности, посчитал их обычными смертными рабами.

Флавий поймал взгляд Майшаны, и та резко опустила голову. Ищейки жадно смотрели на воинов Алкеникса. Фабий знал, что, если он отдаст приказ, они без промедления нападут, но, скорее всего, погибнут все до единого. Обычно он не колебался, но они и без того понесли чересчур большие потери в этой экспедиции. Слишком много отборных особей лежали мертвыми в чертогах из призрачной кости. И все же Фабий отчаянно не хотел, чтобы Алкеникс одержал верх, и потому шагнул навстречу, не опуская игломет. Префект наклонил голову, наблюдая, как Фабий приближается к нему.

— В подобных ситуациях обычно складывают оружие, — сказал он.

— А я никогда и не был обычным, — дерзко выпалил Фабий, проигнорировав то, как задергались окружающие его Дети Императора. — И я никогда не сдавался, особенно такому зазнавшемуся подхалиму, как ты, Флавий.

— В противном случае тебя ждет смерть.

Байл засмеялся.

— Я уже умирал раньше. — Фабий позволил стволу игольника опуститься, и его прицельная сетка зафиксировалась на точке между нагрудником Алкеникса и шлемом. — Эти иглы могут пронзить все что угодно, кроме разве что самого толстого керамита. Смесь внутри них разрушит твое тело, клетку за клеткой, пока от тебя не останется ничего, кроме неприятного запаха. Я не боюсь смерти, Флавий. А ты?

Алкеникс похлопал себя по наплечнику плоскостью клинка.

— Нет. Но я и не тороплюсь умирать. Я мог бы просто попросить их пристрелить тебя…

— Ты сам сказал: если бы явился прикончить меня, то оставил бы на милость арлекинам. Получается, я нужен тебе живым.

— Все так. Живым, но необязательно в целости и сохранности. — Мощным движением Алкеникс воткнул свой меч в психокость. — А может, нам стоит уйти, как думаешь? И выбирайся отсюда как хочешь. Подозреваю, со временем тебе это удастся, — он показал пальцем вверх, — если, конечно, арлекины позволят.

Фабий посмотрел наверх и увидел бледные овалы театральных масок, выглядывающих из сумрака зала. Из вокса донесся непонятный шорох, что-то среднее между смехом и стоном вожделения. Внезапно Фабий опустил «Ксиклос»-игольник.

— Хорошо. Я… сдаюсь.

— Громче, Паук. Чтобы публика могла слышать. — Алкеникс поднял свой меч и постучал им по плечу Фабия. — А то вдруг я не так тебя пойму.

Фабий отмахнулся от клинка.

— Я сдаюсь, — повторил он, убирая пистолет в кобуру. — Хотя я бы спросил, кому именно сдаюсь. Кто послал тебя, Флавий? От чьего имени ты здесь изрекаешь угрозы?

— Чего тут думать, единственная настоящая власть — у первого лорда-командующего. — Алкеникс бросил меч в ножны и отвернулся.

— Лорд-командующий?.. — с сомнением начал Фабий.

— Он самый. Лорд-командующий Эйдолон желает насладиться твоей компанией, Фабий.

«Везалий» протиснулся сквозь Око в сопровождении еще одного корабля — боевой баржи «Кара за грехи». Массивный корабль был крупнее «Везалия», и ему не составило бы труда уничтожить его, если до того дойдет. Впрочем, Алкеникс привел на борт фрегата более чем достаточно воинов, чтобы все прошло гладко.

Эльдары отступили в Паутину почти в то же мгновение, как ДШС Алкеникса сел на взлетной палубе истребителей «Везалия». Тем не менее Фабий приказал навести орудийные батареи на рукотворный мир — на тот случай, если арлекины еще не покинули его. К сожалению, Алкеникс выбрал как раз этот момент, чтобы утвердить свою власть. Поэтому они оставили мир-корабль там же, где он и плыл, и со всей поспешностью покинули лабиринтное измерение. Но, по крайней мере, по настоянию Фабия они разрушили пространственные врата.

В настоящее время воины Третьего рыскали по каждой палубе фрегата. Фабий сумел распознать среди них членов не менее четырех разных миллениалов, а также отступников более позднего периода. С катастрофическим окончанием Легионных войн Дети Императора были вынуждены пополнять свои истощенные ряды кем угодно, кто только попадался. В итоге мелодичные акценты кемосиан смешались с нестройным гнусавым говором выходцев с Нострамо и даже несколькими терранскими диалектами, которые он не слышал с тех пор, как Фулгрим взял лаэранский клинок.

Фабий шагал по коридору в свою лабораторию, едва не скрипя зубами от негодования. У каждой переборки и транзитного лифта стояли захватчики. Его последователи, не считая нескольких исключений, теснились на нижних палубах, тогда как его самого прогнали с командной палубы, очевидно, просто из злости.

В конце концов, Алкеникс всегда был озлобленным болваном. Еще будучи рекрутом, он выказывал апотекарию лишь презрение, наблюдая за его возвышением до чего-то большего, нежели человек. В Алкениксе явственно ощущалось высокомерие Старой Европы. Неудивительно, что Эйдолон послал именно его. Впрочем, Флавий был не из бестолковых декадентов, легко отвлекающихся от выполнения приказа на развлечения. На него можно было положиться.

Вопрос состоял лишь в том, зачем Эйдолон вообще его послал. Какую цель он преследовал, посягая на суверенитет старшего апотекария? Фабий тряхнул головой. Предположения прорастали в трещинах его уверенности, как сорняки. Он никогда не считал Эйдолона врагом — самопровозглашенный первый лорд-командующий держал с ним дистанцию задолго до разрушения Града Песнопений. Фабий всегда полагал, что какой-то смутный остаток благодарности защитит его от внимания Эйдолона. Теперь же он увидел, как глупо было рассчитывать на это.

— Лучшие стороны наших душ отмерли давным-давно, — пробормотал он.

Но существовала и иная вероятность, которую он не рассматривал какое-то время, к тому же до сего дня она никогда не казалась значимой. Возможно, еще одна ошибка в его длинном списке. С другой стороны, кто мог заранее сказать, что конклав Феникса был чем-то большим, нежели грандиозным обманом Каспероса Тельмара?

Предположительно, по словам самого Тельмара, конклав Феникса являлся собранием умов во главе с Эйдолоном и, будучи составленным из тех, кто управлял осколками Третьего, якобы стремился восстановить легион и вернуть ему вящую славу.

Нередкая история в эти трудные времена. У каждого легиона имелась своя вариация на эту тему. Абаддон, к примеру, хорошо использовал неизбывную потребность быть частью чего-то большего, от которой страдало так много братьев, и манипулировал ими, чтобы построить собственный легион из пепла старого. Возможно, Эйдолон чему-то научился у магистра войны.

— Если бы братство действительно много значило для нас, мы бы не отказались от него столь беспечно годы назад, — сказал он вслух, когда вошел в свою лабораторию. Звукозаписывающее вокс-устройство в его броне тихо щелкнуло, сохранив это утверждение для потомков. — А теперь, чтобы вернуть то, что когда-то так охотно отбросили, мы жертвуем всем. Мы совсем растеряли достоинство.

— Благодетель? — воскликнула Игори, напуганная его внезапным прибытием. Она стояла возле входа, положив руку на приклад своего сюрикенного пистолета. В поле зрения находились еще несколько членов ее стаи; все они были ощутимо напряжены из-за ряда инцидентов. Потребовалось некоторое время, чтобы они смогли, наконец, усвоить информацию о статусе «гостей»; к тому моменту несколько наименее осторожных воинов Алкеникса забрели на недружественную для них территорию. Большинство, впрочем, выжило, а исчезновение тех, кому повезло меньше, пока что никто не заметил.

— Ничего, моя дорогая. Просто делаю заметки. Не занимай себе голову. — Фабий сделал паузу. — Вы ведь притащили их, как я просил?

Она кивнула. По знаку Игори двое ее сородичей вытолкнули вперед троицу мутантов. То были мускулистые представители низшей касты рабочих, обитавшей в темной глуши инженерных палуб, где варп-свет просачивался через потрескавшиеся и ослабшие печати. Кланы мутантов, населявшие эти опасные глубины, были сильнее и выносливее большинства прочих и лучше приспособились выживать в суровых условиях. Причиной тому — близость к адскому сиянию варп-двигателей. Странные существа рыскали там по коридорам, желая насытиться кровью и душами, а мутанты, в свою очередь, охотились на них, чтобы полакомиться их изменчивой плотью.

Эти трое были избраны, какими бы дикими традициями их кланы ни руководствовались, чтобы получить благословения Отца Мутантов. Игори и ее родственники благополучно провели их сюда обходными тропами. Может, «Везалием» и командовал новый капитан, но это не означало, что древние устои изменились. Правила должны были неуклонно соблюдаться.

— Вас видели? — Вопрос на самом деле был лишним, но так требовал ритуал.

— Нет, Благодетель. Мы провели их тайными путями.

У Гончих были свои маршруты: «Везалий» принял их с почти человеческим спокойствием, позволив переделать технические каналы и пожарные трубопроводы для их нужд. Стаи могли приходить и уходить так, как им было угодно и как не мог никто другой. Определенно, вовсе не космодесантники в данный момент охраняли каждый люк и переборку.

— Хорошо. Назначения должны быть сохранены, иначе разгорится анархия. — Фабий повернулся к хранилищу техноколыбелей, занимавшему одну стену апотекариума. В искусственных утробах можно было смешивать разнородный генетический материал и получать устойчивый образец, а затем не только менять у него возраст, но и направлять его эволюцию в нужное русло, подобно кузнецу, раскаляющему заготовки и складывающему из них цельный меч. Миллионы лет неспешного развития, ужатые до нескольких месяцев.

В каждой люльке дремал экспериментальный вид, и еще сто таких же яслей были разбросаны по всей Галактике, спрятанные в изолированных тайниках и лабораториях. В большинстве случаев он использовал их для разработки передовых нервно-сосудистых пучков и синаптических сетей, которые затем имплантировались достойным реципиентам. Подобные устройства также были очень полезны в совершенствовании низкосортного генного семени, которое он использовал при создании первых поколений неолюдей.

Но в данном случае он явился за кое-чем попроще. Фабий открыл одну из капсул и засунул руку в питательный раствор внутри. Что-то со слишком большим количеством конечностей сразу обернулось вокруг его предплечья, алмазные зубы заскребли по керамиту, и костяное жало стало наносить один удар за другим, пытаясь найти слабое место. Старший апотекарий вытащил извивающегося новорожденного и поднес к свету, после чего принялся осматривать ядовитые мешки, что пульсировали внутри костяной клетки его торакса.

— Отлично, — пробормотал Фабий. Вырабатываемый неведомой тварью токсин был не просто ядом — он содержал мощную генетическую смесь, на приготовление которой у Фабия ушли долгие годы генетического секвенирования пациентов и евгенического культивирования. Если мутанты будут настаивать на размножении, он предоставит все необходимое, чтобы они произвели полезное потомство — выносливых особей, способных выдержать тяготы жизни в услужении под палубами. Генояд отыщет недостатки в их ДНК и исправит — или, по крайней мере, смягчит их. Подобные прививки он уже делал воинственным кланам батарейных палуб, оптимизировав их биологию для ведения боев всех видов.

Хотя эти несчастные существа никогда не станут ровней его новым людям, у них все равно будет какая-то цель в грядущем миропорядке. Кастовая система, бесспорно, далеко не самая эффективная форма организации цивилизованного общества, но она послужит отправной точкой. Если бы в ближайшие тысячелетия его химеры эволюционировали в нечто стоящее, все могло бы измениться, но на данный момент у них было свое место и свои обязанности.

Фабий жестом подозвал к себе мутанта, и тот зашаркал вперед, посапывая от мрачного предчувствия. Апотекарий взглянул на него и отметил про себя голову, напоминающую кошачью, под клубком рогов, поднимающихся из черепной коробки, а также широкий торс с тугими мышцами и мощные конечности. Плюс стабильное сердцебиение. Не было ни одной очевидной физической деформации, которые проявлялись обычно через поколение.

— Подходит. Держите его.

Два других мутанта шагнули вперед с широко раскрытыми глазами. Как и первый, они были совершенными представителями своего звериного рода. Они грубо схватили сородича, потянув за рога, чтобы подставить его шею, и Фабий тут же вытянул извивающуюся, похожую на скорпиона тварь. Избранный жалобно заскулил, но Прародитель лишь прицокнул языком.

— Тише, тише, это для твоего же блага, — с этими словами он протянул руку и погладил хребет насекомоподобной твари, чем вызвал у нее дрожь. Химера напряглась и ужалила колючим хвостом мутанта в шею. Тот зарычал, когда яд заструился по венам.

После он упал и затрясся. Через мгновение к нему присоединились двое других, так как каждый получил такую же дозу из жала насекомого. Какое-то время Фабий наблюдал за тремя своими отпрысками, отсчитывая длительность их конвульсий, и, когда убедился, что они выживут, приказал Гончим вернуть их в родные кланы, где они смогут свободно передать свое превосходящее генетическое наследие, если, конечно, не погибнут в боях. Минует несколько поколений, прежде чем Фабий увидит результаты своего мастерства, но он всегда был терпелив. Он же между тем продолжит настраивать воздействие генояда, понемногу улучшая его.

Укладывая насекомообразное обратно в колыбель, Фабий повернулся и обнаружил, что на протяжении всего процесса Игори находилась позади, молча наблюдая за ним. Он нахмурился.

— Близнецы справились хорошо, — сказал он. — Ты должна гордиться собой.

— Ксеносы чуть не убили их. И чуть не убили вас, Благодетель.

— Но мы ведь не умерли, — вздохнул Фабий. — Они от рождения нацелены на выживание, так же, как и ты. Когда настанет время и они поведут твой народ, у них все получится.

Игори кивнула, почти рассеянно.

— Я снова видела ее во сне. Ту, что вы зовете Мелюзиной. Думаю, она пыталась меня о чем-то предупредить. Думаю, вам грозит опасность.

— А когда ее не было? — усмехнулся апотекарий. — Галактика — опасное место для таких, как мы. Вы еще дети, и я должен опекать вас, пока вы не сможете позаботиться о себе сами.

— Под угрозой не мы, — отрезала Игори, — вы.

Фабий насторожился. В ее голосе сквозило беспокойство. Искреннее беспокойство, а не обычная тревога хищника перед чем-то, что тот не в состоянии понять. Он-то полагал, что Игори просто не способна проявлять такие чувства. Не проходило и дня, чтобы его творения не удивляли его.

— Ты выглядишь уставшей. Ты спишь хоть иногда?

— Я не уставшая, — мягко ответила Игори. — Я старая.

— А я нет? — слегка улыбнулся Фабий. — Возраст — это всего лишь состояние души, дитя.

Опытным глазом апотекария он оглядел ее с головы до ног. За прошедшие годы она потеряла в массе, расставшись со всем, кроме самых необходимых участков плоти. Волосы стали белыми, как снег, но глаза по-прежнему блестели. Неосознанно Игори согнула руку, и он ухватился за нее.

— Больно?

— Нет, — сказала она. — Просто немеет.

Фабий заворчал, проверяя гибкость ее пальцев, одного за другим, пока она тихо наблюдала за ним.

— Вы уложите меня спать, как Фэтора?

Фабий замер. Фэтор был вожаком в стае еще до Игори. В нем был изъян, коварная опухоль желез, вызывавшая болезненные спазмы и явившаяся причиной потери подвижности. Последующее вскрытие позволило исправить эту ошибку в других Гончих.

— Фэтор болел, сон для него был милостью.

Игори кивнула, как будто он ответил на ее вопрос.

— Мои дети и внуки сильны. Майша и Майшана хорошо вам служат.

— Так и есть. — Фабий отпустил ее руку. — Как и ты.

— Я больше не охочусь.

— Зато тренируешь других. Что гораздо важнее, по-моему. — Он посмотрел на нее сверху вниз и на мгновение увидел ребенка, каким она была много веков назад. Тощего, недоедающего, едва ли похожего на человека. Он вытащил на поверхность ее лучшие качества и сделал достойной его даров. И она была достойной. Они все были достойными. Ведь только они и уцелели — чистые, незапятнанные слабостями предыдущих поколений. Они станут достойными наследниками будущей Галактики, как только пожары последней великой войны погаснут.

— Настанет день, моя дорогая, когда дети твоих детей будут шагать по краю Галактики, как короли и королевы. Но сперва ты — вернее, мы — должны научить их выживать, чтобы они дотянули до этого момента, — Фабий нежно приподнял ее голову за подбородок. — В твоем поколении было пятьсот человек, и из них при себе я держал только тебя и твоих ближайших братьев и сестер. Остальные разбросаны по всей Галактике, зарыты в плоть умирающей империи так, чтобы свести ее в заслуженную и давно выкопанную могилу. Они и их дети несут свет моего учения во тьму. — Фабий расплылся в улыбке. — Поколение за поколением их мощь крепнет и множится. И пока человечество умирает, оно, само того не ведая, взращивает себе замену.

Он прижался к ней так крепко, что услышал стук ее сердца. Сильного сердца.

— Но ты совсем другая. Ты и твоя родня должны быть моей рукой, что сомкнется на горле будущего. Ибо мои братья не сдадутся судьбе с достоинством. Те, кто переживет последний час человечества, будут сражаться друг с другом за право властвовать среди пепла. И именно в этот момент ты и твои сородичи должны заявить о себе в первый и в последний раз. — Фабий потянул ее ожерелье, отчего снизанные в него зубы застучали друг о друга. — В приближающиеся дни вы будете охотиться на ангелов и построите новое царство на их костях.

— А где будете вы? — тихо спросила Игори.

Фабий отошел назад.

— Себя я вижу первым, кого вы бросите в основание, моя дорогая. — Он коротко улыбнулся. — Мне не будет места в раю.

Фабий рассмеялся. В этот миг позади них открылся вход в лабораторию, впуская кого-то. Фабий проигнорировал незваного гостя, даже когда Игори застыла и напряглась.

— Но до тех пор я продолжаю жить. Пока моя работа не будет закончена.

— Только этого никогда не произойдет, не так ли, Паук?

Фабий скривился и повернулся. Позади него, ухмыляясь, стоял Флавий Алкеникс. Сняв шлем, префект показал лицо, не имеющее явных мутаций — только ритуальные шрамы. Светлые волосы вились локонами, которые свисали с головы наподобие змей. Зубы его были неестественно острыми, и на них были выгравированы крошечные литеры, будто каждый клык рассказывал отдельное стихотворение.

— Флавий. Пришел шпионить за мной?

— Назовем это любопытством. Вижу, ты все еще неровно дышишь к низшим созданиям. Может, на их фоне кажешься себе выше? Иначе я просто не могу объяснить, зачем кому-то опускаться до разговора с ними. — Алкеникс прошел мимо, осматривая объекты исследований, выставленные у стен, но вдруг остановился и указал на один из них:

— Это ведь череп хруда.

— Да. Troglydium hrudii. Игори убила его, когда мы столкнулись с одной из их бесконечных миграций несколько лет назад.

Алкеникс взглянул на Игори, глаза его сузились:

— Своими руками?

Фабий фыркнул.

— Разумеется.

— Поэтому она так усохла? — Флавий бросил на Игори еще один взгляд. — Угодила в одно из этих их энтропийных полей, да, песик? Какая же ты глупенькая.

Игори издала звук, который, вероятно, следовало принимать за рычание, и сделала шаг навстречу Алкениксу. Тот лишь ухмыльнулся:

— Отзови ее, Паук, или я прибью ее.

— Ты ничего не сделаешь, Флавий. — Фабий положил руку на игольник.

Ухмылка Алкеникса померкла.

— Следи за своим тоном, Паук. Или я оторву тебе лапки.

— Нет. Ты не посмеешь. — Фабий пристально посмотрел на него. — Иначе Эйдолон может разочароваться. А ты прекрасно знаешь, что бывает, когда он расстраивается.

Алкеникс отступил, непринужденно рассмеявшись.

— Вот тот Паук, которого я помню. Быстро улепетывающий от любой конфронтации. — Он покачал головой. — Выпроводи свою дворняжку, Фабий. Я хочу поговорить с тобой наедине.

Игори гортанно зарычала, но затихла, поймав взгляд Фабия.

— Ступай, — тоном, не допускающим возражений, приказал он. Игори повернулась и вышла, не убирая руки с оружия. Как он и надеялся, вышла она через главный вход — хотя бы на какое-то время подворотни останутся в секрете.

Фабий повернулся к Алкениксу.

— Доволен?

— Это вряд ли. Мне вообще не особо нравится текущая ситуация, — ответил тот.

— Не удивлен. Ты всегда на что-то жаловался.

Алкеникс взял скальпель с лотка для инструментов и повернул так, чтобы поймать им свет.

— Зачем эта враждебность, Фабий? Мы не причинили вреда ни одному из твоих питомцев. — Флавий чуть подался вперед и приподнял брови. — Пока.

Апотекарий фыркнул:

— Да пожалуйста, можешь попробовать. Мои питомцы, как ты их называешь, вполне способны позаботиться о себе. А враждебен я лишь потому, что меня держат в плену на собственном корабле те, у кого мало причин любить меня.

— И чья это вина?

— Твоя. Твоя и таких, как ты. — Фабий внимательно посмотрел на него. — Неблагодарное, подлое дурачье, все до единого. И самый подлый и неблагодарный среди вас — Эйдолон. Да если б не я, он бы стал еще одной жертвой нашего своенравного отца. Очередным персонажем, выброшенным на свалку истории. — Апотекарий ткнул в Алкеникса пальцем. — Без меня все вы обратились бы в прах. А что взамен? Изоляция. Преследование. — Фабий сделал паузу и фыркнул. — Хотя, если подумать, ведь так было всегда, правда? Я восстановил легион, по одной спирали ДНК за другой, когда чума угрожала уничтожить его. Я вытащил его из пропасти, а в награду он столкнул туда меня.

— Ты закончил? — спустя мгновение отреагировал префект.

— Я только начал, — отрезал Фабий, отворачиваясь. — Как ты узнал, где меня найти, Флавий? Не надеялся, что за моей деятельностью кто-то следит, тем паче мои бывшие братья.

— Мне кажется, это вполне очевидно, учитывая, как легко чужаки заманили тебя в ловушку. — Алкеникс положил скальпель на место. — Но мне известно лишь то, что мне передали: Эйдолон знал, где ты находишься, или, вернее, где будешь, и потому послал меня перехватить тебя несколько недель назад.

Он огляделся вокруг.

— К сожалению, этот твой корабль намного быстрее, чем я предполагал.

— Так и есть. — Фабий ухмыльнулся и посмотрел на своего пленителя. — Так зачем ты пришел ко мне, Флавий? Уверен, у тебя так много важных дел… — Байл подтащил ближе поднос с эльдарскими свитками, которые принесли близнецы с мира-корабля, окинул взглядом пергамент, а затем оторвал кусок и вцепился в него зубами. Увидев, как скривился Алкеникс, он лишь улыбнулся ртом, полным разорванных клочьев, и проглотил их. — Представь, брат, некоторые эльдары хранят знания на слоях искусственно выращенной кожи, что «запоминает» информацию так же, как человеческий мозг. Методом многих проб и ошибок я приучил свою омофагию поглощать и перерабатывать информацию с такого пергамента.

— Ты и в самом деле ешь… эту мерзость?

— Флавий, мы ведь ели и худшие вещи. — Фабий оторвал еще кусок и начал жевать. — Помнишь Гейст? Скольких рабов роя улаши мы съели, пытаясь найти их боевую королеву?

— На вкус они были как дерьмо, — проворчал чемпион.

— В этом нет ничего удивительного, если знать, как работают их внутренние органы.

— И зачем тебе жрать пергамент, когда можно взять куда более приятные блюда? — Алкеникс покачал головой. — Паук, ты всегда был странным.

— А ты как был, так и остался олухом, Флавий, хотя я надеялся, что за прошедшие века ты исцелишься от глупости. Не хочешь ли все-таки объяснить, зачем прервал мою экспедицию?

— Мне казалось, я спасаю твою жалкую шкуру… — Префект расхохотался. — О, все слышанные мной истории бледнеют по сравнению с правдой — грозным Живодером, преследуемым кучкой клоунов-ксеносов. Паук, не знаешь, почему им так сильно хочется оторвать тебе голову?

— Полагаю, это месть за мое участие в рейде на Лугганат. — Фабий откусил еще кусок, покосившись на белую ухмыляющуюся маску. Психокость все еще покрывала кровь ее предыдущего обладателя — еще один дар близнецов. — Если я поймаю хоть одного живьем, то обязательно спрошу.

— Возможно, однажды тебе это удастся, — Алкеникс усмехнулся, — а пока я взял на себя смелость приказать команде твоего мостика проложить курс на Гармонию. С тобой хочет поговорить Эйдолон.

— Гармония? — Фабий обернулся и прищурился. — Чего он от меня хочет, и почему именно там? Это его очередная бестолковая шутка?

Чувство юмора Эйдолона проснулось лишь после того, как Фулгрим отрубил ему голову, и потому неудивительно, что оно было таким извращенным и непредсказуемым. Часто ребячество первого лорда-командующего превращало целые планеты в безжизненные пустыни.

— Ха, даже если бы я знал, то не сказал бы тебе, Паук. Но не сомневайся, едва ли Эйдолон хочет просто уберечь тебя от дружелюбных ксеносов. Пока же — наслаждайся своим обедом.

Фабий наблюдал за уходящим Флавием, а перед глазами у него мелькали образы распластанного и расчлененного тела брата на смотровом столе. Затем, повернувшись, он взял окровавленную арлекинскую маску и некоторое время разглядывал ее в тишине, пока вокруг него суетился пробирочник, проверяющий функции его брони.

Алкеникс задал уместный вопрос. Почему арлекины преследовали его даже спустя столетия? Чего они этим добивались? Возможно, для них это было простым развлечением среди важных заданий? Быть может, он оскорбил эльдаров, ускользнув у них из-под носа на Лугганате? Или настоящая причина была куда более зловещей?

— Так вот почему ты являешься во снах к моим творениям, дитя мое? — пробормотал он. Мелюзина все еще пыталась доставить ему предупреждение, хотя он понятия не имел, от чего она хотела предостеречь его. Впрочем, похоже, не знала этого и она сама.

Фабий размышлял о картинах будущего, которые ему довелось узреть в лугганатской роще кристальных провидцев, а также о предвестиях и знамениях, что он видел с тех пор. В одних сценариях завтрашнего дня он преуспевал, в других — терпел неудачу, но везде его выживание зависело от ухода с намеченного пути. Казалось, чтобы вырастить неолюдей, сперва он должен был умереть. Формально его это устраивало, но подобный исход представлялся все более сомнительным — его гибель в настоящий момент оставила бы их без направляющей длани. А они ведь были еще совсем как дети. Все еще такие несовершенные. Ему требовалось больше времени.

Он не мог умереть до завершения своего великого труда. Но, в конце концов, даже здравый смысл должен склониться перед избытком фактов, как бы странно это ни выглядело. За десятилетия, минувшие с тех пор, как ему стало известно об интересе арлекинов к его персоне, Фабий начал сомневаться в природе судьбы — как его собственной, так и его творений.

— Склониться перед судьбой. Судьбой… — слова срывались с языка Фабия, как проклятия. — Какой еще судьбой? Судьба — слово, которым невежды называют причинно-следственные связи. Ее определяет не космический замысел, но простая цепь причин и следствий. Человек делает выбор, вызывающий последствия. По воде идет рябь. Но рябь не предопределена. Так не бывает.

Поверить в судьбу значило покориться ограничениям своего бытия, чего Фабий Байл никогда не смог бы сделать. Судьба требовала от него умереть из-за скверны, терзающей тело. Требовала погрузиться в пучину порока, как сделали братья. Требовала умереть бессчетные тысячи раз.

— Но я все еще здесь, несломленный, пусть и не неизменный. — Он смотрел на маску, следя за ее вечно меняющимися контурами, и улыбался. — Если бы я был поэтом, то сказал бы: вот оно — мое истинное предназначение. Быть скалой на пути реки, вечной и незыблемой. — Он посмотрел на заботящихся о нем закутанных существ, и улыбка пропала. — Но как долго я могу продержаться? Что потом будет с вами, мои малыши? Что станет со всем, что я создал, когда я умру?

Думал ли об этом Труп-Император, сидя на Троне в последние часы перед тем, как отдать приказ, обрекший его на вечную полужизнь?

— Думал ли ты в последние мгновения о том, верен ли был твой путь? — проговорил он вслух. — Понимал ли, что будешь вечно нависать над своими творениями, словно мрачная тень, из которой им не сбежать?

Нет, нет, это было бы совершенно не похоже на Императора Человечества. Он бы просто сделал выбор, веря, что его путь — единственно возможный.

— И я должен быть таким же, ведь без веры в себя возникают сомнения, а сомнения ведут к неудаче. — Пальцы сжались на маске, разломав ее на части. — Я буду продолжать, пока не завершу свой труд. А потом уйду. Я не стану душить их развитие, как это сделал ты. Когда они перестанут нуждаться во мне, я с радостью покину их, зная, что оставил наследие, которое переживет вечность. Пусть Галактика сгорит, ведь мои дети будут править тем, что воспрянет из пепла. — Он смахнул осколки. — Но не сегодня. Еще нет.

Смотровая площадка на корме вторила звукам совершенства — возвышенному хору голосов, слившихся в песне экстаза и боли. То был трубный зов охотников на тропе, идущих по следу самой неуловимой добычи. А XII миллениал составляли поистине умелые охотники. Их бывший командир, Касперос Тельмар, Блистательный Король в Радостном Отдохновении, поставил их на тропу, и они продолжали следовать ей даже после его смерти.

Многие из них сейчас занимали «бухту» — ангарный отсек, где собственными путями шли к совершенству. В конце концов, им больше некуда было пойти, поскольку их угодья ограничили на время путешествия новые хозяева «Везалия». Большинство пребывало в счастливой беспечности и не замечало своего заключения, ведь привычное положение дел почти не изменилось. Иные же, кто был не так весел, строили заговоры против тех, кто лишил их свободы.

Савона вышагивала вдоль верхнего причала, кипя от негодования, а за ней, как всегда, плелся Беллеф. Руки у нее чесались из-за отсутствия оружия — в данный момент она ничего так не хотела, как заявить о своем превосходстве над этими новичками, но такой возможности ей не дали. Как будто она не стоила их времени. Подумав об этом, Савона оскалила клыки. Так было и оставалось всегда, с самого первого часа, как она вступила в легион.

Когда-то она восхищалась ими — они казались ей вершиной мироздания. Ангелами, сошедшими с небес в образе людей. Когда они пришли в ее маленький агромир в поисках рабов и припасов, она отправилась с ними по доброй воле, словно невеста — в измазанном кровью платье из кожи своей же семьи. Она принесла в жертву сердца родных и стала служанкой легиона, который забыл, для чего это вообще нужно. Она носила золотой шейный обруч и испытывала боль и наслаждение — столько наслаждения и боли, что одно переходило в другое, пока она не перестала их различать.

Она положила жизнь, полную рутинного труда, на алтарь острых ощущений и переделала себя под любящим взором Бога. Ее прежнее существование предлагало ей только один путь — быть дочерью губернатора, потом женой губернатора, потом матерью губернатора и, наконец, вдовой губернатора. Вялый цикл безмятежности и спокойствия. Но теперь ее жизнь представляла собой спутанный клубок возможностей с миллионом нитей. Уже только это стоило всего, что она вытерпела и будет терпеть дальше. Настоящий дар богов.

Латы стали еще одним подарком от ее хозяина, преподнесенным, когда он лежал, задыхаясь от своей несчастной жизни, в мире из радужной пыли и поющих ветров. Савона бережно хранила в памяти взгляд тускнеющих глаз, которыми он посмотрел на нее, когда она подкралась к нему сквозь жгучую пыль, сжимая в руке нож. Слух ее по-прежнему ласкали стоны, издаваемые им, пока она снимала с него доспехи, по одной пластине за раз, обнажая засохшее мясо. Не забыла она и того, как он мурлыкал от наслаждения, когда она облачалась в его броню, глубоко вонзавшую в нее колючие контактные узлы и распространявшую грубый новосозданный панцирь под ее покрытой шрамами плотью. Доспех счел Савону благодатной почвой и извлек из ее мяса и костного мозга все необходимое, чтобы превратить ее в нечто, достойное себя.

Теперь латы были ей как вторая кожа — наполняли разум довольным урчанием, срастались с ней все более неразрывно. Савона сомневалась, что сможет снять их сейчас, даже если захочет. Доспех был ею в той же мере, в какой она была доспехом. Они стали едины. И все же, хотя она и носила геральдику легиона, его полноправной частью она не являлась.

Некоторые легионеры плотоядно поглядывали на нее, когда она проходила среди них, но все-таки отходили в сторону, как хищники, уступающие место другому хищнику. Она заработала их уважение, но не чувствовала к себе никакого почтения. У нее не было ни звания, ни власти, кроме той, что она вновь и вновь завоевывала своей жестокостью. Некоторое время ее это устраивало. Блистательный Король в Радостном Отдохновении был снисходительным, чем она бесстыдно злоупотребляла. Но теперь, после его гибели, снова возвращались старые истлевшие порядки. Легионеры, и в лучшие времена не слишком быстрые разумом, проваливались обратно в трясину дисциплины и иерархии.

Поэтому Савона убивала тех, кто мог затмить ее своим величием. Не открыто, ведь это бы разом настроило против нее весь XII миллениал. Если у предавших космодесантников и оставались какие-то принципы, так это неприятие того, чтобы смертный посмел забрать жизнь легионера. Таким образом, она незаметно подстрекала их, нашептывая подходящие слова в нужные уши или бросая многозначительные взгляды. Поединки и мятежи, несчастные случаи и свирепые схватки разрушали цепь командования по одному ржавому звену за раз.

Вскоре не останется легионеров, готовых взять на себя бремя лидерства, кроме Савоны, и, оказавшись на самом верху, она легко там удержится. Она была сильна, но не настолько, чтобы забывать о своих слабостях. Тогда и начнется ее истинный труд по избавлению от старых обычаев и превращению банды в нечто достойное ее. XII миллениал умрет и переродится во что-то более могучее. Но только если они останутся живы…

— Эйдолон, — вздохнула она, оглянувшись на Беллефа. Братья звали его уличным поэтом, хотя Савона никогда не слышала, как тот читает стихи. Легионер служил ей с тех пор, как она связала свою судьбу с Двенадцатым. Некоторые среди Детей Императора, подобно ему, также искали себе хозяина, вечно стремясь передать бразды правления своей судьбой другим, пусть даже нерожденным или смертным. Его пороком было прислужничество, из-за чего Беллеф порой казался скорее продолжением ее воли, а не отдельной личностью.

— Ты слышала, что говорят, — усмехнулся поэт. Несмотря на свою грубую внешность, говорил он голосом гладким, как шелк, и почти музыкальным. — Он умер и воскрес благодаря Живодеру. Одни говорят, что лорд-командующий вновь погиб во время Осады Терры, пав от рук позабытого чемпиона Императора-Трупа, а другие верят, что теперь его именем называет себя самозванец. Есть и те, кто убежден, что существует множество Эйдолонов, по воле Темного Принца выросших из капель пролитой крови.

— Да, очень познавательно. Но каков он на самом деле? Ты его видел?

— Когда-то — в лучшие времена, давным-давно и под иными звездами. И что такое истина, если не тень лжи?

— Ах, Беллеф, ты, как всегда, любезен… — фыркнула Савона.

— Живу, чтобы служить, миледи.

Савона нахмурилась. Был ли этот Эйдолон настоящим или нет, ее мало волновало. Значение имели только боевая баржа, невозмутимо следовавшая за «Везалием», воины, оккупировавшие каждую палубу фрегата, и то, чем все это угрожало ее амбициям.

Похожий на волка зверь в броне из разрозненных частей и грубо окрашенной одежде внезапно встал на пути, выведя ее из задумчивости, и оскалил на нее зубы, что, впрочем, нельзя было назвать настоящим вызовом. Поскольку Дети Императора были лишены личных рабов на службе у Фабия Байла, они привлекли немало сервов из числа мутировавшего экипажа корабля — существ, которые искали хозяев менее отстраненных или, возможно, более предсказуемых, чем тот, кого они называли Отец Мутантов. Космодесантники, в свою очередь, приняли столь охотное подчинение как должное.

Мутанты суетились в отсеке, выполняя различные поручения: реквизировали боеприпасы или предметы снабжения, передавали сообщения между офицерами миллениала и бросали вызовы от имени своих господ. Другие, как, например, этот волкообразный, с дикой преданностью оберегали частную жизнь покровителей. Существо перед ней мягко рычало, поигрывая деформированной лапой на рукояти клинка, заткнутого за грязный шелковый пояс на талии. Савона подумала было сломать ему шею или приказать это сделать Беллефу, но потом решила, что это может показаться грубым.

— Мерикс, отзови свою псину.

— Все в порядке, Эванджелос, ее ждут.

Услышав голос хозяина, создание склонило чересчур широкую голову и отодвинулось, пропуская Савону. Мерикс стоял у края верхнего причала, а перед ним вздыбилось полотно, натянутое на каркас из металла и кости.

То, что его оставили в уединении, было знаком уважения. Свободного пространства не хватало, но бойцы Двенадцатого все равно не хотели доставлять Мериксу неудобства. Как и Савона, он входил в число Узников Радости, но, в отличие от нее, принадлежал к легиону. Пусть он был и не из XII миллениала, тем не менее его приняли как названного брата, и Мерикс также учтиво отнесся к ним, когда все-таки удосужился выразить признательность.

Когда Савона подошла, он опустил палец в миску с животным углем, а затем провел им по холсту. И уголь, и холст имели одинаковое происхождение. Один из мутантов особенно загорелся идеей принести себя в жертву ради искусства, и теперь на его же содранной коже краской, сделанной из его же обугленных костей, Мерикс писал его портрет, по памяти воссоздавая отталкивающую гармонию его асимметричных черт. Более того, в качестве палитры художник использовал треснувшую верхушку его черепа.

— До сих пор не закончил? — спросила Савона.

Палец в латной перчатке заскреб по холсту, проводя черную линию.

— Память — штука ненадежная. Она либо убирает все недостатки, либо, наоборот, преувеличивает их. Ей нельзя доверять, Савона. Она обманывает столь же часто, как и любой демон. И все же ее можно укротить, разбить на гамму цветов, сделать безупречной. Аналогично я разложил это бедное создание и теперь воспроизвожу его из составных компонентов. Так я докажу, что у меня идеальная память. — Мерикс бросил на нее взгляд. — Да, я еще работаю над картиной, как ты подметила. И буду продолжать, пока не сделаю все правильно.

— Зачем? — спросила Ищейка.

— А почему бы и нет? — Мерикс пристально посмотрел на нее. — Совершенство — самая трудная дичь. Нужно гнаться за ней, куда бы она ни завела, на войну или в мир искусства. Иначе это пустое занятие, а значит — порочное. — Он снова опустил палец в миску. — Получается, ты никогда не понимала, что движет нами.

Савона фыркнула.

— Я достаточно хорошо это понимаю.

Мерикс покачал головой.

— Ничего ты не понимаешь. Кем ты была, прежде чем стала такой? Мы лишь стремимся стать самой совершенной версией самих себя. Я знаю это, равно как и мои братья. Даже Беллеф, что молча стоит рядом с тобой. Ты же стремишься только потакать своим безудержным страстям.

Беллеф хмыкнул, и Савона метнула на него сердитый взгляд. Он тут же притих. Она вновь обратилась к художнику:

— Что ж это выходит — мои желания менее достойны, чем твои?

Мерикс кивнул.

— Верно. И знаешь почему? Потому что они низменны — основаны на базовых инстинктах. Ты — животное, предпочитающее легкую добычу. Мы же — охотники за мыслями. Мы преследуем саму душу вещей, тогда как ты просто рвешь плоть. — Он показал на нее измазанным в угле пальцем. — Сколько бы генного семени ты ни съела, ты никогда не будешь одной из нас.

Савона рассмеялась.

— Ты забываешь, что я наблюдала твои забавы, Мерикс. Я сражалась вместе с легионом веками, так что впаривай свою высокомерную философию кому-нибудь другому, кто не видел, как твои братья сжигают целые миры, просто чтобы снюхать пепел. — Савона сменила тему. — Слышал новость? Они заключили под стражу Диомата. Установили постоянную охрану у его пристанища.

— Мудро, — сказал Мерикс. — Буйствующий Диомат — зрелище ужасающее.

Он выдержал паузу.

— Никогда бы не подумал, что лейтенант-командующий выпустит его. Вот он — действительно спятивший.

— Он не спятивший. Он мерзкий, распутный, больной ублюдок, но уж никак не сумасшедший. Он просто следует своим прихотям так же, как и мы. — Гончая сделала вид, будто разглядывает его работу. — Он ищет совершенства — как и ты.

— Странное совершенство выходит, — ответил Мерикс, чертя еще одну черную линию на растянутой коже мутанта. — Хотя Фабий всегда был немного странным. Даже в более простые времена. — На секунду рука замерла. — Я знал его тогда, но, подозреваю, он этого не помнит. Именно он надзирал за обрядами моей генной имплантации. Равно как и за операциями многих других из здесь присутствующих, да, Беллеф?

— Все так, — признал десантник. — Он вскрыл меня и вычленил нити моего будущего с бережной осторожностью. Еще тогда это было сродни прикосновению творца.

Мерикс кивнул.

— В те дни у него сложилась репутация человека, противящегося неминуемому. Он мог изучать нас дни напролет, выискивая любые признаки несовершенства, заметные ему одному. Уже позже мы узнали о пагубе, и все в одночасье прояснилось. Но, думаю, он никогда не переставал видеть изъяны даже там, где их отродясь не было.

Савона закатила глаза.

— Зато не нужно быть апотекарием, чтобы различить недостатки в тебе, Мерикс. Ты ведь одно большое скопление болячек, которому не дает распасться лишь твое необъятное эго.

— А откуда у меня столько болячек, тебе напомнить, Савона?

— Ну что ты, не благодари, — игриво отмахнулась она и обернулась посмотреть на Двенадцатый и его утехи. — Похоже, никто особо не тревожится.

— А с чего бы нам беспокоиться?

Ищейка взглянула на него, обдумывая его слова. Она пришла узнать, на чьей стороне Мерикс — старшего апотекария или легиона. Первый вариант означал, что он еще сохраняет какую-никакую ценность. Второй — что его полезность как номинального руководителя подошла к неизбежному концу. Мерикса почитали, даже любили некоторые члены роты. Если сравнивать с Фалопсидом, то последнего боялись, и мало кто горевал, когда его убили.

— Наша судьба неразрывно связана с Живодером, — наконец ответила она.

— В данный момент.

— Да, но этот момент затягивается, и, соответственно, мы по-прежнему прикованы к нему. Мы заключенные на этом корабле.

— А раньше будто не были? — Мерикс посмотрел ей в глаза. — Мы его рабы, в точности как до этого у Каспероса Тельмара. Мне понадобились столетия, чтобы смириться с этим, — впрочем, как и остальным. Лучше идти за сильным лидером, чем быть вообще без него.

— Тогда почему так много братьев восстало, когда я… когда Фалопсид начал свой переворот?

— По той же причине, что и ты, полагаю, — от скуки, от злости. Он игнорировал нас, а мы заставили его обратить на себя внимание, и в результате у всех выдался занятный вечер. — Мерикс замялся. — Правда, у Фалопсида вечер как-то не задался.

Он вздохнул:

— Так из-за чего ты по-настоящему переживаешь?

— Они говорят, что мы направляемся к Гармонии.

— Это правда. Там находится кладбище Третьего, где средь пепла гордыни Фабия усохла последняя капля нашей истинной силы.

— Миленько. Каково там? Что нас там ждет?

Быстрее нерожденных в Оке распространялись только сплетни. Поэтому, конечно, она слышала о том инциденте — о Поющем мире и о том, как его вечный гимн был прерван умирающим кораблем, сбитым по воле чернокнижника. Слышала об отголосках предсмертного вопля планеты, который сместил меньшие миры с орбиты и расколол луны. А также о том, как легион отверг магистра войны — и впоследствии умер.

— Нас? Нас, подозреваю, ничего. Мы ведь всего-навсего инструменты, пригодные только выполнять свое предназначение. А вот Фабия Байла… — Мерикс провел золой линию на полотне и отступил на шаг. — Что бы его там ни ждало, это, полагаю, поистине ужасно.

Фабий плюхнулся в противоперегрузочное кресло на борту личного космолета Алкеникса «Клинок Фениксийца» и принялся разглядывать гололитическую проекцию пункта назначения в режиме реального времени. В центре неторопливо вращалось мерцающее изображение демонического мира, в то время как по бокам прокручивались строки абсурдных данных. Прошло более десяти тысяч лет с тех пор, как он последний раз бывал здесь, — и время нисколько не улучшило это место. Они вышли на орбиту Гармонии на двенадцать терранских часов раньше, препровожденные через грубую сеть орбитальных оборонительных комплексов флотилией собранных из утиля боевых кораблей и штурмовых истребителей.

«Везалий» дожидался на внутренней окружности сети, где его корпус периодически омывали сенсорные волны, когда безмозглые дроны, контролировавшие орбитальные батареи, сканировали корабль на предмет каких-либо признаков опасности. С собой Фабию не разрешили взять никого: ни телохранителей, ни даже ассистента. На данный момент его корабль все еще принадлежал Алкениксу — или, точнее, Эйдолону. И казалось маловероятным, что ситуация изменится в обозримом будущем.

Он отвлекся от дурных мыслей, проведя диагностику жизненно важных органов. Как только информация поступила на дисплей его визора, хирургеон немного обиженно зашипел, не обнаружив никаких отклонений. Дегенерация еще не началась, но он уже ощущал ее — сродни фантомной боли в отсутствующей конечности. Гнилое зерно ожидало подходящего момента, чтобы прорасти и захватить нынешнее тело, как и все предыдущие.

В некотором смысле ожидание неминуемой боли было нестерпимее ее самой. Даже здоровый и невредимый, он предугадывал каждое движение, каждое трепетание сердца или незнакомые ощущения в организме. Из многолетнего опыта он знал, что если стремиться к пределу своих возможностей, то вырождение будет протекать гораздо быстрее. Потому-то умеренность была его единственным союзником — ему следовало беречь, беречь и еще раз беречь себя. Копить силы, как скупой, дабы протянуть хоть несколько веков.

Соответственно, постепенно уменьшалась его самоотдача в работе. С каждым новым клоном вырождение начиналось все раньше. Вскоре его нынешнее тело начнет разрушаться, как и предыдущие. Ему понадобятся стимуляторы и смеси опиатов, чтобы поддерживать равновесие, пока не придет момент искать новую плоть. Но не сейчас. Может, через несколько десятилетий, а то и столетие. У него еще оставалось немного времени в запасе, чтобы завершить свой труд и, возможно, найти лекарство.

Он полагал — вернее, надеялся — что оно отыщется у альдари. Хотя за века этот древний народ деградировал, когда-то они владели обширной базой знаний, намного превышающей его собственную. Он собирал кости их потухшей империи, но пока безрезультатно. До сих пор ничего не работало. Его эксперименты с культивированием психокости могли выявить что-то полезное, но он не питал особых надежд. Лучшее, что он мог сделать, это выиграть время — еще несколько столетий, чтобы усовершенствовать своих новых людей. Чтобы дать им лучший шанс на выживание.

А теперь, вдобавок ко всему, еще и это вмешательство. Так некстати. За свою жизнь он не боялся, но это было потерей времени.

Фабий отбросил дурные мысли в сторону и снова сосредоточился на гололитической проекции. Космолет слегка качнуло при прохождении стратосферы, и он лег на суборбитальный курс.

Гармонии больше не было — от нее осталась лишь тень адского рая, каким она когда-то была. Проекция показывала, что пласты земной коры отделились от ядра, из-за чего планета содрогалась от мощных прерывистых толчков, словно раненое животное, истекающее пламенем в пустоту. Борозды шрамов уродовали ее сферу — зараженные радиацией останки некогда могучих городов-государств Механикум. Однако внимание Фабия приковали к себе вовсе не они, а самая большая рана на поверхности мира.

— Град Песнопений, — пробормотал он.

— Теперь он не столь красив, — лениво бросил Алкеникс, развалившийся напротив Фабия с мечом на коленях. По обе стороны от него сидели его воины, не спускавшие глаз с апотекария. Фабий задавался вопросом, что, по их мнению, он мог сделать, будучи в ловушке на борту их судна, раз они так пристально следят за ним.

— Он никогда и не был красивым. Даже в лучшие времена его внешний вид можно было назвать не более чем сносным. — Фабий смотрел, как руины города увеличиваются на проекции по мере того, как корабль спускался все ниже в суровой атмосфере. Время от времени включалась сигнализация опасного сближения и раздавался слабый грохот автопушек. Также порой он слышал звук, похожий на скрежет когтей по фюзеляжу. В небесах Гармонии, очевидно, летала не только пыль.

Датчики мишеней загорались по всей проекции, предупреждая пассажиров боевого космолета о том, что их спуск не прошел незамеченным.

— Контакт, — произнес сервитор, встроенный в кабину пилота. — Передаю проверочные коды.

Его безжизненный голос эхом пронесся по вокс-каналу, сопровождаемый короткой трелью бинарной тарабарщины.

— Неужели мы проделали весь этот путь только для того, чтобы нас сбили в воздухе?

Фабий крепче стиснул жезл пыток. Сердцебиение участилось, вызвав некоторое напряжение. Он запустил считывание биоданных и принялся бесстрастно изучать показания жизненно важных органов, выводимые на ретинальный дисплей. Все было по-прежнему в норме — никаких заметных отклонений. Но те появятся, и довольно скоро. Однако на данный момент он был достаточно силен, чтобы пережить аварийную посадку.

— Тихо-мирно из жизни ты не уйдешь, Паук, в этом можешь быть уверен, — сказал Алкеникс. — Но не сейчас, Эйдолон просто соблюдает осторожность. В конце концов, у нас есть враги. Благодаря тебе.

Фабий фыркнул:

— В этом мне кое-кто помог.

Алкеникс откинулся в кресле и ничего не ответил. Даже когда они приземлились, префект хранил молчание — лишь жестом приказал Фабию подняться. Сев на расчищенной площади, окруженной едва функционирующими часовыми орудиями, которые, щелкая, водили дулами по сторонам, отслеживая каждое движение, пассажиры выскочили из десантного отсека и погрузились в невесомый прах мертвого мира. Все вокруг было красным. Не цвета ржавчины или крови, а тускловатого, болезненного оттенка воспаленной кожи. Даже спустя несколько тысячелетий после нападения Абаддона в воздухе висела пыль и бушевала буря.

Кругом простирался Град Песнопений — беспорядочная россыпь разрушенных сооружений, словно бы отшатнувшихся от громады военного корабля. Развалины, где гулял солнечный ветер, обесцветивший их и отнявший у них силы, накрывала колоссальная тень от остова «Тлалока» — могучего звездолета, выкованного в пламени Великого крестового похода. Сейчас он высился над городом и, казалось, доставал до неба.

Вблизи он уже не был похож на прежний корабль — выглядел просто как широкий и высокий шпиль из искореженного металла и выгнутых пластин, возвышающийся над зданиями, которые повалил при появлении. Целые строения были выкорчеваны и отброшены во всех направлениях или же полностью уничтожены. Опрокинутые башни и смятые оборонительные точки напоминали лежачие надгробия. Возле корабля собирались облака пыли и водяного пара, скрывая целые его участки. С верхних ярусов струилась нестройная песня гнездившихся там стай существ, которые были не совсем птицами.

Из кратера, созданного ударом, расползался лачужный городок, перетекавший за его края. Несмотря на все усилия Абаддона, жизнь все же сохранялась в остатках некогда гордых полисов механикум. Техножрецы покинули Гармонию вскоре после Детей Императора, оставив ее заброшенной и мертвой.

Как и пронзившее его копье, город прежде походил на произведение искусства. Минареты из бронзы и золота, башни из черной яшмы и лазурита, увешанные позолоченными вокс-вещателями в форме поющих демонов, поднимались над крышами соборов. Он вспомнил гомон паломников, тысячами стекавшихся к громадным южным воротам; как их голоса сливались в гимнах, славящих злобных богов. Вспомнил вездесущий гул летательных аппаратов Механикум, совершающих рейсы по проторенным маршрутам между городами своих хозяев и их хозяев.

Сейчас здесь был слышен только треск статики — резкий шорох импульсно-скремблированных частот в вокс-сети. Копье Абаддона нанесло не просто материальный урон — оно прорвало сам эфир. Обрывки древних сигналов и панических сообщений, передававшихся в день атаки, вторгались в радиопространство, делая внутреннюю связь практически невозможной.

Несмотря на это, Алкеникс и его воины уверенно двигались в тишине, образовав вокруг Фабия фалангу и тем самым заперев его в керамитовую клетку. Они шли по прямой улице в самое сердце руин. Через определенные промежутки им встречались разлагающиеся боевые Сервиторы: покачиваясь, те выступали из разбитых дверных проемов, кое-как сканировали отряд с помощью издающих шипение датчиков, а затем снова скрывались во тьме. И это были не единственные охранники — лишь самые заметные. Усовершенствованный ауспик, встроенный в броню Фабия, засек дюжину энергетических сигнатур силовых доспехов, перемещающихся поблизости вне поля зрения. Фабий решил ничего не говорить. Пусть думают, что он слепой и глухой, если хотят. Рано или поздно ему может понадобиться это преимущество.

Чем дальше они углублялись в развалины, тем более сюрреалистичным все становилось. Ползучие лианы из бледно-розовой плоти льнули к строениям, на стенах которых громоздились печальные кричащие лица со слепо вращающимися глазными яблоками в глубоких глазницах. Недосформированные нерожденные скреблись и царапались, пытаясь высвободиться, и их старания лишь удвоились, когда мимо проходили Фабий и его сопровождающие. Меж зданий стелился мускусный туман, в клубах которого танцевали неясные силуэты, умоляющие космических десантников присоединиться к ним.

— Энтропия, — как ругательство процедил Фабий.

— Совершенство, — парировал Алкеникс. Он протянул руку и отодрал от арки розовый стебель, из которого на землю тут же потекла субстанция, похожая на кровь. — Ты посеял семена этого сада, плотерез. Казалось бы, ты должен оценить его как никто другой. — Алкеникс бросил извивающийся стебель Фабию, и тот поймал его.

Краткое сканирование показало знакомую подпись на генетической структуре.

— Оно из моих чанов с плотью, — сказал он. — Любопытно.

— Твои создания легко не умирают, Паук. Великое множество их по-прежнему воет где-то там во тьме. Возможно, мы забросим тебя к ним еще до конца дня.

Фабий промолчал. Лиана цепко боролась за жизнь, извиваясь в его руке, словно змея. Крошечные круглые рты усеивали ее обратную поверхность, отвратительно открываясь и закрываясь. Как только хирургеон взял образец, на что его и запрограммировали, апотекарий отшвырнул корчащийся кусок мяса. Теперь, когда он узнал о своей причастности, он заметил больше свидетельств, рассеянных по руинам. Странные наросты волокнистого мяса, протискивающиеся сквозь трещины мостовой; уродливые и примитивные обезьяноподобные существа, выглядывающие сверху; биологические сенсорные узлы, наблюдающие и регистрирующие всех и вся, что проходило под ними, хотя хранилище для этих записей уже давно было уничтожено.

Комплекс его исследовательских станций на Гармонии был даже обширнее, чем на Уруме: под конец почти две трети городской инфраструктуры были переданы под его нужды. Более того, в его отсутствие некоторые из них, очевидно, работали так, как он задумал, — упорно продолжали существовать. Фабий почувствовал необычную гордость: его наследие сохранилось вопреки усилиям врагов.

— Там, — показал Алкеникс, и Байл поднял глаза на строение (или, точнее, то, что от него осталось), которое выглядело знакомым даже спустя несколько столетий. Оно располагалось рядом с кратером и, по всей видимости, было практически разрушено прибытием «Тлалока». Тот факт, что оно до сих пор не рухнуло, говорил о прочности его конструкции.

Фабия вели через лабиринт рухнувших арок и частично сохранившихся стен, открытых красному небу. В тени ютились мутанты: грелись у костров, разожженных в нефтяных бочках, и поглядывали на пришельцев тусклыми глазами. Пленник мог расслышать гул множества аугментированных голосов, эхом отдающихся в руинах.

— Мне казалось, я прибыл увидеться с Эйдолоном, — произнес Фабий, пока они петляли в лабиринте.

— Это Эйдолон хочет видеть тебя, — поправил Флавий.

— А есть разница?

— Огромная. — Алкеникс остановился и повернулся к нему. — Держи язык за зубами, лейтенант-командующий. Не смей говорить, пока тебе не разрешат.

Фабий хотел ответить, но передумал и просто кивнул. Не столько из-за угрозы, сколько из любопытства — все напоминало начало какого-то представления. Датчики его доспеха обнаружили несколько шифрованных пикт-передач, подаваемых с оптических сканеров сервиторов. Кто-то наблюдал за каждым их шагом, притом с тех пор, как они прибыли. Фабий практически ощущал повисшее в воздухе ожидание.

Звуки, доносящиеся из центра лабиринта, стали громче. Рев голосов: будто гончие, почуявшие кровь. Алкеникс увеличил темп, и Фабий был вынужден спешить, чтобы поспевать за ним. Солдаты префекта также прибавили шаг: они двигались стремительно, смеялись, напевали, а один даже пыхтел, как собака.

Наконец они добрались до сводчатого прохода обширнее прочих. Большие стальные двери украшала непристойная резьба, выполненная руками ремесленников, одержимых демонами, и когда двое рабов-зверолюдей, сидевших у входа, бросились открывать створы, орнамент на них стал как будто корчиться и переплетаться.

Старые петли протестующе завизжали, и двери распахнулись внутрь. За ними снова простирались развалины и красное небо — центр лабиринта оказался таким же пустым, как выпотрошенный труп. Флавий вошел первым; по обе стороны от дверного проема раздался гул голосов, напоминавший приветствие. Следом зашагали воины Алкеникса, подталкивая Фабия, словно вели его на эшафот.

— Смотри! Я привел тебе царя с золотой головой, — проревел Алкеникс. — Вот блудный брат, вернувшийся в объятия родных и добрых.

Он слегка развернулся и распростер руки. Фабий между тем щурился от резкого сияния шипящих люменов, свисающих с потрескавшегося потолка импровизированного амфитеатра.

Внезапно почти осязаемый в своей силе вой обрушился на него, угрожая свалить с ног. Какофоны и, что страшнее, массивные скрученные создания, которые могли существовать только там, где варп вытекал в жесткие коридоры реальности, располагались над ним: сидели на обломках стен, стояли на разрушенных колоннах. Все носили белоснежные одежды, расшитые золотой тесьмой, поверх лат. Лица скрывали капюшоны, а в некоторых случаях — золотые маски плотоядно оскалившихся андрогинных демонов. Другие глядели на него открыто, не прячась, однако среди них он никого не узнал.

Только одного. На разрушенном меньше остальных участке развалин стоял грубо сработанный трон — постамент из куска фундамента и оплавленной арматуры. На нем восседал первый лорд-командующий Детей Императора — Эйдолон, мастер вечной песни, Златый Молот. Эйдолон, первородный какофон, первый визирь Фениксийца. Эйдолон Безглавый, Эйдолон Перерожденный. Он купался в титулах, как заядлый игрок — в долгах.

Он не сильно изменился за столетия, минувшие с тех пор, как Фабий видел его в последний раз. Его химически обожженные латы демонстрировали буйство красок, и их грани образовывали неприличные фигуры. Изуродованная голова была совершенно лысой, если не считать клочка бесцветных ломких волос, ниспадавших на богато украшенные вентиляционные отверстия и электронные усилители, встроенные в броню.

Глаза его напоминали два тусклых шара, а лицо выглядело так, будто кожа свободно болталась на черепе, который к тому же утратил былую прочность. От головы и шеи тянулись силовые кабели, уходящие в доспехи, они искрились и дергались, словно змеи. Эйдолон развалился на троне, а на коленях у него покоился излюбленный громовой молот.

— Приветствую, брат, — его резкий голос походил на раскатистый гул. — Добро пожаловать домой.

— Я бы сказал, что рад вернуться, но мы оба знаем, что это не так, — отозвался Фабий. Когда он заговорил, публика замолчала. Он оттолкнул Алкеникса и полностью вышел под свет софитов. — Что здесь такое? Зачем я тут?

Эйдолон поднялся на ноги. Движение, которое должно было получиться неуклюжим, учитывая его габариты и вес, таковым в действительности не было. В нем сквозила неестественная грация, свидетельствовавшая о больших переменах в его анатомии. Фабий оглядел первого лорда-командующего и задался вопросом, сколько же в его оболочке сохранилось от воина, с которым он когда-то вступил в сговор.

— Ты здесь потому, что я этого хотел. Потому что мы хотели.

— Кто это «мы»? — Старший апотекарий театрально принялся озираться на фигуры в масках и балахонах. Большинство носило силовые латы; некоторые были похожи на людей одновременно и больше, и меньше, чем стоявшие рядом космодесантники Хаоса. Среди руин были установлены глушители датчиков, не позволяющие ему идентифицировать кого-либо по сигналам, идущим от доспехов.

— Бедный Касперос, конечно, говорил тебе о нас до того, как ты столь жестоко предал его, отдав на растерзание эльдарам, — произнес Эйдолон. Учитывая состояние его лица, было трудно сказать, улыбается он или нет, но Фабий подозревал, что, скорее всего, улыбается. — Касперос Тельмар был настоящим верным братом, в отличие от тебя, Фабий. И он заплатил непомерную цену за доверие к тебе — цену, которую большинство из нас заплатило в тот или иной момент.

— Так вот оно что. Это сборище обиженных и оскорбленных? Если так, то я крайне удивлен, что вас так мало, ведь наши братья всегда спешили обидеться на малейшее пренебрежение.

По рядам прокатилось бормотание, и Фабий задумался, скольким из присутствующих было известно, что он прибудет сюда. Многие не убирали рук с оружия, и он знал, что только авторитет Эйдолона мешает некоторым из них напасть на него.

Первый лорд-командующий усмехнулся, и воздух загудел от статики.

— Нет, членство в нашем обществе эксклюзивнее. Мы — остатки некогда гордого легиона. Магистры и командующие уникальной армии, разбившейся о рифы твоей спеси. Мы — конклав Феникса, и мы восстали из пепла после пожара, который ты разжег, лейтенант-командующий Фабий.

Снова послышался недовольный гомон толпы, низкий и равномерный гул. Байл нахмурился. Все взгляды были прикованы к нему одному, и он чувствовал, как они буквально пышут жаром презрения.

— Это всего-навсего очередное звание в шаткой пирамиде титулов и прозвищ. Оно ничего не значит для меня.

— А должно бы, — ответил Эйдолон. — И скоро так оно и будет. Мы поднимаемся, как Феникс, и расправляем крылья над Оком и всем, что в нем есть. Мы видим и понимаем наше место в этой Галактике с полной ясностью.

— Да неужели? Я вот не наблюдаю тут никакой ясности. Только спутанность сознания, как у детей малых, и ритуальность. — Фабий взмахнул Пыткой, обводя таинственные фигуры вокруг себя. — Просвети меня, Эйдолон. Скажи мне, зачем я здесь. Не присоединиться же вы меня позвали, в самом деле.

Лорд-командующий положил свой молот на землю.

— Истинно так. Наш отец Фулгрим спит, и во сне он отправил ко мне посланницу. Милое создание, в прелестном танце передавшее мне письмо от нашего примарха.

Фабий напрягся.

— Как ее звали? — спросил он, думая о том, что Игори рассказала ему ранее о своих снах. Неужто это была еще одна игра Мелюзины? Или нечто куда более зловещее?

Эйдолон улыбнулся и опустился на корточки на краю постамента, опираясь на рукоятку молота.

— Не знаю. Но она сказала мне собрать тех, кто по-прежнему тверд в своих убеждениях. Тех, в ком до сих пор горит огонь, в ком кипит страсть. Тех, кто продолжает поиски совершенства.

— И это все, кого ты смог найти? Несколько десятков старых друзей? — Старший апотекарий делано рассмеялся. Эйдолон врал. Но зачем и о чем? На время Фабий заставил себя забыть об этих вопросах. — Неудивительно, что притащить меня ты послал Флавия, раз уж у тебя так негусто.

— Однажды Фулгрим покорил мир всего с шестерыми из нас, — вмешался Алкеникс. — Представь, на что способна целая сотня. Даже если сотый в ней — ты.

— С семерыми. — Фабий метнул на него взгляд. — И тут я готов поспорить. Эйдолон не Фулгрим, да и я не горю желанием быть солдатом.

Он огляделся вокруг.

— Совершенство. Ты говоришь это слово так, слово оно значит для тебя что-то кроме ублажения пороков. — Фабий посмотрел на Эйдолона. — Какого рода совершенства ты ищешь?

— Единственно важного. Энтропия — естественное состояние Вселенной, и мы едины с ней, мы следуем за ней к ее высочайшему выражению. Каждым излишеством мы ломаем оковы, не дающие тому, что есть, стать тем, что может быть, преграды между несовершенным и совершенным. Каждым восхитительным ощущением мы бросаем дрова в костер воскрешения феникса. Рождение, смерть и перерождение — такова природа Вселенной. — Эйдолон окинул взглядом собравшихся, и его вульгарное лицо скривилось в кривой усмешке. — Мы — искры очищающего огня времени, братья, мы — всепоглощающее пламя. И лишь в этом огне можно найти совершенство.

Из толпы декадентов раздались хриплые одобрительные крики, ведь даже среди них вера считалась злейшим пороком. Потребность быть частью чего-то большего была вредной привычкой, столь же коварной, как и любая другая, но избавиться от нее куда труднее, чем от большинства прочих. При виде того, как братья восхваляют самоуничтожение, Фабий сплюнул на землю. Воцарилась тишина. Казалось, что это развеселило одного Эйдолона: он внимательно осмотрел апотекария, словно желая запечатлеть его для будущих поколений. А затем лорд-командующий расхохотался.

— Ах, Фабий, как же ты любишь гасить пламя воодушевления, а?

— То, что ты зовешь воодушевлением, для меня — лишь глупость! — Байл вызывающе встретил пронзающие его полные ненависти взоры. — Никогда прежде я не видел овец, так очарованных бойней. Любовью к бессмысленным проповедям вы посрамили пыл фанатиков Лоргара!

— Пыл предпочтительнее слепого смирения. Уж лучше наслаждаться последними мгновениями, нежели вечно предаваться скорби! — раздалось в ответ.

— Забавно слышать это от тебя, мечник… да, Вечный, я даже отсюда узнал твой голос. И нет-нет, не снимай маску. Я не желаю видеть твою словно сшитую из лоскутов рожу. — Фабий мрачно покачал головой. — Ах, вечность. Как будто я не единственный здесь, для кого смерть — постоянная забота. Братья, ваши последние мгновения растянулись на невероятно долгое время. Не сомневаюсь, что я умру задолго до самых жалких из вас, и буду этому рад.

— Лишь ты стал бы гордиться несовершенством, Повелитель Клонов, — донеслось эхо другого голоса. Хриплого и неестественного, звучащего так, словно существо с чуждыми голосовыми связками пыталось подражать человеческой речи. Еще один знакомый голос, еще один друг, ставший врагом. Хотя в каком-то роде такая метаморфоза случилась со всеми ними. — Кроме тебя, никто не додумается выставлять перед нами свою слабость, как будто это сила.

— А разве нет? Моя слабость — действительно моя сила! В отличие от вас, глупцов, у меня есть истинное предназначение. Да взгляните же на себя! Неужели вы так ослеплены блеском Фулгрима? Разве мы — бешеные псы Ангрона, готовые без промедления броситься на его погребальный костер? Или мы щенки Хоруса, страдающие от того, что он больше не может держать нас за руки?

— Фулгрим — Фениксиец, и мы — его сыны, — с ленивой усмешкой ответил Эйдолон.

— И мы уже довольно долго хорошо справлялись без него. — Фабий посмотрел на первого среди лордов-командующих. — Эйдолон, тебе так не терпится вновь быть обезглавленным во время его детской истерики, а?

Лорд-командующий прикоснулся к шее, и ехидство исчезло из его взгляда. Даже сейчас мысль о смерти заставляла его помедлить. Фабий улыбнулся.

— Да, как думаешь, надолго ли в этот раз ты сохранишь свою голову? А без меня ее пришить будет некому…

— Я сдерживал его достаточно долго. Фулгрим спит, но скоро пробудится. И когда он расправит крылья, Галактика сгорит. Все, что не безупречно, обратится в пепел и будет забыто в пылающем мире будущего. В том числе, вероятно, и ярмарка уродов, с которой ты колесишь среди миров, Фабий. Если только твой здравый смысл не подтвердится в ближайшее время.

— И это все? Меня притащили сюда, чтобы донести какое-то неопределенное предупреждение и намекнуть на еще более неопределенную угрозу? С тем же успехом я мог бы остаться с арлекинами и выслушивать подобное от них.

— Предупреждения и угрозы? Нет. Слишком поздно для этого, я думаю. — Эйдолон поднялся и взмахнул молотом, указывая на Байла. — Нет, Фабий, — это трибунал.

Старший апотекарий с удивлением уставился на него.

— Ты ведь не серьезно, — презрительно бросил он.

Эйдолон улыбнулся.

— Так нужно, прежде чем ты снова сможешь присоединиться к нам. Ты обязан доказать, что достоин этого, и понести наказание за неисполнение долга. Таков наш путь, Фабий. Тебе все простят… если выживешь.

— Простят? Мне не нужно прощение, — Фабий заметил, что кричит. — И уж точно не от таких дураков, как ты.

Он развернулся на месте, опустив руку на «Ксиклос»-игольник, но вдруг замер, когда Алкеникс подал жест, и его воины навели оружие на апотекария. Амфитеатр разразился криками и руганью. Фабий напрягся и приготовился впрыснуть себе дозу стимуляторов. Если ему удастся проскочить мимо стражников и выбраться в город, он мог бы спастись и отправить сообщение «Везалию».

— Давай же, Паук, дай мне повод, — выпалил Алкеникс, положив руку на эфес своего меча.

— Спокойнее, префект Флавий, — остудил его пыл Эйдолон, поднимая громовой молот. — Замолчите все. Дьявол появляется на людях, и именно на него ложится этот обременительный долг. — Эйдолон протянул руку. — Так поприветствуем же его со всей торжественностью и радостью.

Фабий обернулся, когда кого-то, а точнее что-то, выкатили на арену. Отряд мутантов с зашитыми ртами и веками, с телами, спрятанными под бесформенной одеждой, показался в поле зрения, волоча за собой нечто странное, парящее на свету среди паутины цепей. Одну за другой мутанты сняли их и отступили обратно в темноту, тогда как их пленник продолжил плыть вперед.

— Что это такое? — спросил Фабий, не убирая руку от пистолета.

— Некоторые утверждают, что он — последний из членов старых лож. Последний жрец Давина. — Эйдолон зловеще улыбнулся. — Или был таковым. То, чем он является сейчас, остается предметом споров среди тех, кому интересны столь скучные детали. Главное, что в данный момент он принадлежит нам. Ты должен быть польщен, брат мой, ведь я приложил немалые усилия, чтобы заполучить для тебя подходящего судью…

Увядшее и измученное существо в кандалах когда-то было мужчиной или женщиной. Сейчас для того, чтобы сказать это наверняка, потребовалось бы вскрытие. Оно выглядело так, будто его растянули: каждая конечность и палец были длиннее нормы в два раза. На чересчур широких плечах покоилась громадная клетка, выполненная в форме не то бычьей, не то козлиной головы и заключающая внутри продолговатый сплющенный череп. Создание висело в воздухе без каких-либо приспособлений, и концы его многочисленных цепей просто парили над ним, словно головы гидры. Цепи не гремели и не звенели, как будто это чудовище поглощало звуки, свет…

— И еще надежду, — вымолвил пришелец потрескавшимися и изрезанными губами, и его тонкие веки поднялись, являя бесцветные и безжизненные глаза. — А почему бы и нет? — пробурчал узник. — Что нового можно увидеть под всеми солнцами? Что было, случится вновь, а что есть, неизбежно прекратится.

Нестерпимо медленно он сложил тощие, как у скелета, руки в насмешливом подобии молитвы, и цепи тут же ослабли и рухнули на землю звено за звеном, подняв облако пыли.

— Быть может, вы покажете мне что-то новое, — произнесло существо и издало смех, похожий на шорох сухих листьев, пойманных на ветру.

Фабий посмотрел на Эйдолона.

— И вот это… этот персонаж будет моим палачом?

Лорд усмехнулся.

— Только если боги не благоволят тебе. — Его улыбка стала настолько широкой, что, казалось, разорвет дряблое лицо. — Хотя погоди, ты же не веришь в богов, верно?

Апотекарий скривился. Сморщенная тварь между тем приблизилась, подплыв к нему по воздуху с такой легкостью, будто весила не больше перышка.

— Держитесь от меня подальше или пеняйте на себя, — спокойно пригрозил Байл. — Я не намерен смиренно дожидаться смерти.

— Совершенство, Фабий, — прошептало существо таким голосом, словно песок зашуршал о камень. — Это твой порок. Страсть, блестящая, как чистый скальпель… Ах, до чего мне больно ощущать ее. Эйдолон обещал мне пышный банкет совершенства, и он сдержал свое слово.

— Так кто ты такой? Назовись.

— Я — обостритель желаний. Я — задающий вопросы. Я — Квестор.

— Никогда о тебе не слышал.

— Да конечно слышал, — отрезал Квестор. — Мы встречались много раз. И встретимся снова, прежде чем зайдет последнее солнце и Галактика навеки погрузится во тьму. Я был с тобой в храмах на Лаэре, и я же сидел у твоего локтя, когда твой сумрачный гений вырастил из питательного супа первых детей. Пусть ты меня и не видел, это не столь важно: я все равно был там и видел тебя.

Фабий почувствовал укол беспокойства, когда пустой взгляд пронзил его насквозь. Хирургеон задергался, словно разделяя его тревогу. Квестор улыбнулся — как скальпелем проскреб по кости — и снова затрещал. Мир, казалось, задрожал, одна за другой замолкли передачи датчиков в доспехах Фабия, и внутри будто стало душно. Резким движением апотекарий сорвал шлем.

Воздух в одно мгновение стал застойным и тяжелым, но если не от атмосферного давления, то от чего? Складывалось впечатление, будто мир каким-то образом остановился в своем вращении, а все остальное внезапно и необратимо застыло. Фабий огляделся. Прежняя окружающая краснота обернулась ржавой дымкой, а члены конклава Феникса обратились в статуи. Даже Эйдолон замер на месте, будто заледенел в миг злорадства. Алкеникс по-прежнему стоял напряженный, как сжатая пружина, готовый накинуться на него. Фабий обернулся; его дыхание фильтровалось в легких и клубами тумана выходило меж обветренных губ. Пот выступил бусинами, заледеневшими на лице. Он чувствовал себя переутомленным, словно бежал несколько дней кряду.

— Что ты сделал? — потребовал он ответа, но его слова разбились о тишину. — Какой-то колдовской фокус?

— Ничего столь грубого. Всего лишь мгновение, растянутое до предела. — Квестор подплыл ближе. — В моем восприятии время именно таково. Оно как коллекция вечных моментов, бесконечно медленно перетекающих один в другой.

— Но зачем?

— Это испытание. Момент истины, когда оба твоих сердца положат на весы против пера Феникса. Разве тебе не любопытно, каков результат?

— Отнюдь. Я знаю и свои заслуги, и свои преступления. У этого суда нет надо мной власти. — Фабий выпрямился, пытаясь замедлить пульс. Его мускулы напряглись под давлением чего-то невидимого. Он словно стоял на дне огромного океана, а вес бесчисленных тонн воды напирал на плечи, пытаясь заставить его склониться.

— О, алхимик, ты даже представить не можешь, какова власть этого суда. Ты совершил столь чудовищно элегантные преступления, что встревожились даже боги. Взгляни же сюда — и увидишь, что они пришли судить тебя, — слишком длинный палец Квестора показал наверх, и Фабий невольно проследил за ним взглядом. Он посмотрел на небо, откуда нечто глянуло на него в ответ.

Это было не лицо, ведь все лица имеют очертания и выступы, а то, что он видел перед собой, не имело ни того, ни другого. Оно простиралось всюду, словно было единым целым и с облаками, и с самим звездным небом. Пока облака клубились, будто складываясь в заботливую улыбку, нечто взирало на него не то глазами, не то далекими лунами, а может быть, огромными созвездиями. Оно изучало Фабия из непознаваемых далей, и он чувствовал, как зловещий взор впивается в него, пронизывая один слой бытия за другим. В этом взгляде были и боль, и удовольствие, агония и экстаз, неразделимые и неразличимые.

— Там ничего нет, — с огромным трудом Байл отвернулся и зарычал, скрежеща зубами. Его пульс внезапно нарушился, сердца запнулись, внутренние дефибрилляторы дали разряд электричества, и апотекарий ударил себя по груди. Хирургеон выпустил в кровоток успокоительное, и апотекарий обмяк в объятиях своих механических конечностей. Впрыснутый следом набор слабых стимуляторов привел его в чувство. Фабий с трудом поборол желание посмотреть на небо. Там не было ничего, стоящего его внимания.

— Там ничего нет, — повторил Байл, чувствуя во рту кровь. — Это не боги. Лишь холодные звезды и пустота.

Давление нарастало. Нечто шептало в глубине него, царапая стенки рассудка в попытке привлечь внимание, но тщетно.

— Это не боги, — выдохнул Фабий. — Лишь случайное сочетание небесных феноменов и межпространственные катаклизмы, отражающиеся в нашем восприятии. Я мыслю, следовательно, существую. Они не мыслят, а значит, их нет. — Он решительно встретил безучастный взгляд Квестора. — Боги для слабаков, а я не слаб.

Существо выжидающе кивнуло и сказало: «Нет», а через мгновение добавило: «Но ты болен».

Слова повисли в воздухе, и плавающие частицы пыли застыли вокруг них, образуя причудливые формы. Квестор прошел через них, рассеивая образы, прежде чем они успели стать более отчетливыми.

— Я умираю, — признался Фабий, твердо встав на почву неоспоримого факта. — Как и всякий фрукт, увядающий на прогнившей ветке. Но если это предел твоей осведомленности, боюсь, судебный процесс будет коротким.

Смутные черты лица Квестора уродливо сморщились, и Фабий подумал, что существо пытается улыбнуться.

— Время — концепция смертного разума.

Фабий выгнул бровь, ощутив вкус крови на губах.

— Подозреваю, что это не самая удачная завязка дискуссии.

— Твой недуг — тоже всего лишь мысленная конструкция.

— Объясни, — ровным тоном потребовал Фабий.

— Ты дал ему имя. Способ. Желание. Это неразумный нерожденный, а ты — его кокон. — Квестор лениво зажестикулировал, поднял несколько камней с земли, не коснувшись их, и заставил раскрошиться. Сущность замахала длинными пальцами, и обломки закрутились в медленном фрактальном танце. — Или станешь им со временем.

Фабий наблюдал за вращающимися камнями, пытаясь не думать, насколько они напоминают ему то, что смотрело на него сверху.

— Когда?

— Может, через эоны, а может, через минуты. Понимаешь, время…

— Всего лишь понятие, да-да, ты уже говорил. Но ты лжешь. Чума — не что иное, как совокупность клеточных аномалий.

— Она нечто большее.

— Это не так. Я изучал ее большую часть последних десяти тысяч лет.

— И ни на йоту не приблизился к разгадке ее происхождения со дня начала исследований. — Квестор находился достаточно близко, чтобы апотекарий ощущал жуткий смрад, исходящий из его зияющих пор, похожий на вонь от обожженной плазмой обшивки корпуса вперемешку с запахом прокисшего молока.

— Это сложный вирус, он эволюционирует…

— Твоя болезнь проникла глубже, чем до самых костей. Глубже, чем в кровь или желчь. — Квестор неспешно кружил вокруг него, кончиками пальцев ног оставляя отвратительные знаки в пыли мертвого города, и вместе с ним дрейфовали разломанные камни, словно пояс астероидов. — Она разъедает твои корни. Прогрызает путь к последней искорке души. Это огонь твоего конца и свет нового начала.

— Красивые слова, чтобы описать чрезмерно усердную раковую клетку. Позволю себе процитировать давно умершего писца: «Трагедия эта жизнью зовется, а червь-победитель — той драмы герой»[4]

. — Фабий следовал глазами за Квестором — это было лучше, чем смотреть наверх, хотя тоже не очень приятно. — Под кровью и плотью ничего нет. Мы — всего лишь мясные куклы. И ничего более.

— И что движет ею? — спросил Квестор, подергивая растянутыми членами. — Что заставляет крутиться шестерни мыслей и желаний? Коли кукла пляшет, откуда струится песня?

— Я знаю, к чему ты ведешь, — догадался апотекарий. Глаза, утонувшие в глазницах, закатились, а широкий рот стал приоткрываться рывками, что, по всей очевидности, означало смех. — Добиваешься от меня того же ответа, который всегда хочет услышать ваш род. Но это всего лишь ложь.

— Что такое ложь, если не тень истины?

Фабий засмеялся, но звук оказался слабым в неестественной тишине.

— Опять слова. Вдобавок бессмысленные. Впрочем, ничего иного я и не ожидал от одурманенного варпом создания вроде тебя.

Не успел он договорить, как Квестор невероятно быстро очутился возле него, поглаживая тонкими, как прутики, пальцами его лицо. Фабий напрягся, и жезл пыток в его хватке зарычал, требуя, чтобы его пустили в ход. Но он сдерживал себя, боролся с острым желанием нанести удар, поскольку что-то подсказывало ему, что ничем хорошим это не обернется.

— Я был с тобой в том числе на Лугганате, — мягко начал Квестор. — И видел то же, что и ты. Твоя судьба сродни фракталу немыслимой сложности, а отголоски империй прошлого и грядущего стремятся упростить ее узор ради собственных целей. Ты и тебе подобные — не более чем оружие, нацеленное в будущее. — Квестор наклонился к нему. Глаза его пылали, как двойные солнца. — Вопрос только в том, что это за будущее. И чья рука нацелит вас в него?

Фабий моргнул, и Квестор отплыл от него на небольшое расстояние, сияя слабой улыбкой на обвисшем лице. Через мгновение мир вновь обрел свой нормальный ритм. Звук и свет ускорились, расстроив чувства. Он ощутил тяжесть на сердце и схватился за грудь. Рискнув мельком взглянуть на небо, Фабий обнаружил, что оно вновь стало красным и пустым, не считая облаков и пыли. Квестор опять обратился к нему:

— Как долго ты будешь упорствовать, Фабий?

— Пока моя работа не будет окончена, — ответ слетел с языка сам по себе, инстинктивно, и на миг повис в воздухе, прежде чем раствориться.

Улыбка Квестора стала шире. Он посмотрел вверх, бледным взглядом обводя собравшихся сыновей Фулгрима.

— Я спрашивал. А он отвечал. Я не нахожу в нем вины. Суд окончен.

Поднялся гам, крики недоверия и вопли гнева. Пришедшие засвидетельствовать, как его покарают, так и не получили, чего хотели. Фабий тоже не чувствовал удовлетворения. Он мучительно жаждал разбить Квестору самодовольное лицо, порвать его целиком на кровавые лоскуты. Слова демонической сущности эхом отдавались в голове Фабия, изводя его, и он уже собирался заставить судью замолчать, но вместо этого подавил злость. У него будет время и место дать волю эмоциям. Но не здесь и не сейчас.

— Квестор объявил свой приговор, — на все руины прогремел Эйдолон. — Его решение окончательное и обжалованию не подлежит. Лейтенант-командующий Фабий освобождается от ответственности за свои преступления перед легионом. Любой, кто желает бросить ему вызов, должен иметь равное или более высокое звание. А таких здесь нет, за исключением меня. — Эйдолон криво ухмыльнулся и пустыми глазами пробежал по собравшимся вождям и полководцам. После он наставил на Фабия скрюченный палец и повернулся к нему:

— Пойдем, брат. Прошло слишком много времени с тех пор, когда мы говорили, как легионер с легионером.

Последовав за ним с арены, Фабий всю дорогу чувствовал на себе отрешенный взгляд Квестора.

В тренировочных клетках на борту «Везалия» Арриан позволил весу клинка направлять его руку. Фальксы часто имели собственное мнение и шли туда, куда хотели, ведомые жаждой крови. Он повернулся, исполняя па древнейшего танца — танца вечности, смерти и возрождения. Он научился этому не в родном легионе. То была частичка его прошлого, забытого детства, запечатленная в памяти. Нестройная нота в старой песне.

Гвозди, которые впивались в его разум и душу, зажглись, когда он закружился в убийственном вальсе, и успокоительные препараты тут же принялись за работу, приглушая боль. Красная Тропа отступила, ее зазубренные контуры смягчились, а варварский порыв угас. На какое-то время он сможет сосредоточиться, видеть мир без тени топора, затуманивающей зрение.

Сорвавшись с поводка, бойцовый пес возбужденно заплясал, пока братья отбивали такт. Их призраки подвывали и топали, призывая его ускориться, а цепи лязгали, создавая неритмичный аккомпанемент, пока он вращался, рассекая воздух лезвиями. Звук, который они при этом издавали, был похож на шелест, как при скольжении чешуи какого-нибудь огромного змея по камню. Боевой щит его скрипел и стонал от напряжения почти как живой — и столь же лениво, как любой хищник.

Двигаться, рубить и кромсать доставляло особое удовольствие. Рядом со старшим апотекарием постоянно приходилось работать головой, что обостряло мысли и повышало наблюдательность. Но концентрация на чем-то одном ослабляла тело и вызывала зависимость от искусственных стимуляторов для запуска прежних инстинктов. Натренированному уму требовалось натренированное тело, иначе организм мог подвести в самый неподходящий момент.

Он чуть не погиб на борту рукотворного мира, когда арлекины застали его врасплох — как и всех прочих. Прежде такого не произошло бы. Возможно, седативы притупили его разум, снизили скорость реакций, и это чуть не сгубило его. В движении старая рана давала о себе знать, но эта боль была полезна.

Арлекин был шустрым, даже чересчур. Арриан и прежде дрался с эльдарами и хорошо знал их скорость, но тогда он снова столкнулся с чем-то для себя неизвестным — танцующим дервишем из мелькающих цветов и безмолвных улыбок. По телу прокатилось эхо удара, прикосновение пальцев, скользящих по сочленениям его доспеха и вонзающихся в его плоть с удивительной силой, пытаясь выцарапать ему сердце. Спустя мгновение Арриан стер улыбку с лица ксеноса, но было слишком поздно.

«Еще один шрам в коллекцию, брат, — пробормотали призраки. — Еще один оплаченный долг».

— Тихо, — шикнул Арриан, и черепа застучали ему в грудь, словно. Он отстранился от воспоминаний и вернулся к другим, более насущным заботам. Прошло несколько часов, как старшего апотекария доставили на поверхность планеты, и с тех пор о нем не было вестей. Воины Алкеникса удерживали командную палубу и патрулировали главные коридоры и переходы. Во всех смыслах корабль сейчас принадлежал им.

Хотя это могло измениться, и быстро. Но Арриан не собирался придавать событиям такой курс без веской причины, поскольку «Везалий» мог быть уничтожен оборонительным комплексом Гармонии, не говоря уже о других судах противника на близкой орбите. Боевая баржа «Кара за грехи» была вовсе не одинока в пустоте. Группа звездолетов разных предназначений и класса рыскала среди мусора, опоясывающего Гармонию. Еще больше судов, давших присягу III легиону, маячили вдалеке, целый флот был на подходе. Неприятель превосходил их и числом, и вооружением. Так что терпение оставалось на данный момент лучшим средством в их арсенале.

Арриан услышал какой-то звук позади себя — кто-то крался легко и стремительно, как кот. Десантник прыгнул, крутанулся и обрушился на предполагаемого врага с вытянутым клинком. Кромка лезвия остановилась в нескольких дюймах от горла Игори. Он не подал виду, что удивлен ее неожиданным появлением, хотя в действительности и не заметил, как она вошла в помещение. Игори посмотрела на клинок, а затем на Арриана:

— Он там слишком долго.

Арриан кивнул.

— Мы должны пойти за ним, — предложила она.

— Нет, — категорически ответил апотекарий.

Ее ноздри раздулись от гнева.

— Они могут убить его.

Арриан снова кивнул.

Она смотрела на него, как хищник, изучающий свою жертву. Ее руки дрожали, словно ей не терпелось погрузить их в его теплую плоть, содрать это мясо с костей. Арриан опустил клинок, крутанул и убрал в чехол.

— Ты так не думаешь, — подметила она через мгновение.

— Не думаю. Если бы они хотели его смерти, то оставили бы его на растерзание эльдарам. Тут что-то другое. — Он положил руки на эфесы своих мечей и нахмурился. — Правда, не знаю, что именно.

Теперь кивнула Игори и также нахмурилась.

— Мне это не нравится.

— Как и мне. Но мы должны верить в него, если не остается ничего другого.

Она оскалилась, как зверь, и Арриан ответил ей такой же улыбкой. Они понимали друг друга: по крайней мере, он так думал. Два зверя на одном поводке. Две гончие, преданные одному хозяину.

— Вера для слабых, — бросила она.

— Да, но слабость может быть силой в правильных обстоятельствах.

Эйдолон повел Фабия по треснувшим и разбитым ступенькам на открытую площадку высоко над амфитеатром. Оказавшись там, Байл вспомнил, что когда-то тут располагалась одна из его вторичных камер для наблюдения. Здесь результаты его меньших экспериментов предоставляли самим себе; их привычки и поведение записывали техноорганические сенсорные полипы, росшие из каждой стены. И камеры, и объекты их интереса давно исчезли — кости последних хрустели под ногами, пока он следовал за Эйдолоном.

— Удивлен, что ты не узнал это место с самого начала.

— Я никогда особо не обращал внимания на архитектуру, — пожал плечами апотекарий. — Есть ли какая-нибудь скрытая причина, по которой вы используете одно из моих старых зданий для собраний вашей ложи, или это просто целесообразность?

— Мы не воинская ложа, Фабий. Они отжили свое давным-давно. Мы же нечто принципиально новое. — Эйдолон казался оскорбленным.

— Тайные общества вряд ли уникальны, брат. Они появились еще тогда, когда человечество научилось добывать огонь, и тот стал отбрасывать длинные тени.

— А мы ни от кого и не прячемся.

— Разве? Тогда зачем весь этот маскарад?

— Приверженность ритуалам — опора братства, — ответил Эйдолон. — Впрочем, за все годы, что я тебя знаю, ты никогда и не выступал за него.

— Если ты так считаешь, зачем было приглашать меня сюда? — Фабий направил жезл пыток на Эйдолона. — И как вы вообще меня нашли? Выходит, вы следили за мной? Шпионили?

— Конечно. Но в данном случае нам подсказали, где ты находишься.

— И кто же, интересно?

Эйдолон нарисовал в пыльном воздухе наполовину человеческий силуэт.

— Она.

— Она?

— Ты и сам знаешь, о ком я говорю, Фабий. — Эйдолон ухмыльнулся. — Она такая же часть тебя, как и та хитрая штуковина, которую ты носишь.

Фабий замер. Его сердцебиение замедлилось, и хирургеон обеспокоенно зашипел, зарегистрировав внезапное колебание пульса.

— Мелюзина, — тихо проговорил апотекарий. Эйдолон кивнул.

— В танце она вышла из тени, говоря бессмысленными загадками и рисуя странные фигуры на стенах золотыми когтями. — Он указал на стену, где на древнем скалобетоне красовались непонятные очертания. Фабию хватило взгляда, чтобы понять, что они составляли одно целое — грубую звездную карту.

— Но зачем?

— Зачем она явилась к нам? Могу предположить, что она хотела, чтобы мы нашли тебя — Лорд-командующий пожал плечами. — Хотя кто знает наверняка? Кем бы она раньше ни была, сейчас она — придворная Темного Принца.

— Да уж. — Фабий поморщился и отвернулся. В последний раз, когда он видел Мелюзину, она пыталась предупредить его о чем-то. Трудно было разобрать ее путаную речь, поэтому он уловил лишь общий смысл ее послания. Теперь она снова пытается его предостеречь — или здесь что-то иное?

— Удивительно, как ты вообще ей поверил. В конце концов, она ведь одно из моих творений.

— Да, но теперь она принадлежит другому. Равно как и все, что ты сделал, однажды будет принадлежать ему. — Эйдолон постучал по искаженной аквиле на нагруднике. — Феникс неспокоен во сне, и твоя ужасная дочь утешает его в час тревоги.

Фабий крепче сжал Пытку.

— Так или иначе, ты все еще не поведал, зачем меня вызвали сюда.

— Ты знаешь, зачем мы сюда пришли, Фабий?

— Даже не осмелюсь догадаться.

Эйдолон усмехнулся.

— Гармония — мир, где легион умер в третий раз. Трижды мы сгорали в пламени и трижды возрождались. Это священный мир, место для размышлений паломников.

— Это развалины, населенные призраками.

— Назови мне хотя бы одно действительно важное святилище, которое является чем-то другим, — беспечно отмахнулся Эйдолон. — На Гармонии мы возродились из пламени твоего безумия, Фабий, — все мы, даже ты сам. Или ты скажешь мне, что остался таким же, каким был до того, как Абаддон метнул свое копье?

— Нет, — Байл помедлил. — Даже у моей гордости есть пределы.

— Это место так же важно для нас, как потерянный Кемос или кровавые поля Терры, ибо это памятник нашим грехам и нашей силе, — кивнул Эйдолон. — Здесь враги обрушили на нас силы, способные расколоть мир. И все же мы живы, мы выстояли и растем. Да, Фабий, за это легиону стоит быть тебе благодарным. Без твоего безумия мы впали бы в бессмысленное прозябание, как многие из наших братьев.

— И наградой мне стало изгнание.

— В которое ты сам решил удалиться.

— Ты пытался меня убить.

— Едва ли это был первый раз. Убийцы каждый день приходили за тобой, Фабий, пока ты пытался укрепить свою власть над легионом. А сколь многие пытались уничтожить нашего брата Люция или меня? Тебе бы стоило воспринимать это как комплимент.

— У нас разные представления о том, что такое комплимент.

— Возможно. Пойми, мы злились на тебя, Фабий. Мы искали козла отпущения, а ты сам весьма охотно надел рога и спрятался подальше. Ты всегда был мучеником по той или иной причине и всегда давал нам повод ненавидеть тебя. Скольких братьев ты приговорил к недостойной смерти, чтобы уберечь наши ряды от пагубного воздействия заразы?

— Слишком многих.

Эйдолон снова кивнул.

— И некоторые из них были тебе больше чем братьями, не так ли? Помнишь Ликеона? Что с ним случилось? — Эйдолон улыбался. То была улыбка человека, который уже знал ответ на свой вопрос. Фабий трудно сглотнул, невольно ощутив смятение. Он давно сбросил с себя оковы вины — и тем не менее почувствовал угрызения совести, услышав имя старого друга.

— Ликеон умер. Еще на Терре.

— Правда? Совершенно забыл. Сколь многие из нас встретили погибель. И столь многие до сих пор живы. — Эйдолон постучал по сломанной стене; куски кладки сдвинулись и обрушились на землю. — Как он погиб?

— Не помню, — буркнул Фабий.

— Мне трудно в это поверить. — Эйдолон обернулся, пустыми глазами изучая апотекария. — Хотя, как я и говорил, ты никогда не радел за братство, верно?

Байл промолчал, но его собеседник удовлетворенно кивнул, будто получил ответ.

— Знаешь, Флавий ненавидит тебя. Не совсем уверен, почему. Впрочем, ничего удивительного, когда в деле замешан ты.

— Недалекий ум ненавидит то, чего боится, — отрешенно заметил Фабий.

Эйдолон усмехнулся. Вниз полетел очередной кусок кладки. Старший апотекарий отошел назад.

— У Флавия ума больше, чем у большинства. Он в полной мере осознает масштабы предстоящего спектакля, Фабий. Он… дорог мне. Как и ты.

— Занятный у тебя способ показать это.

— Не сомневаюсь, ты уже успел догадаться, что это маленькое представление было устроено только ради них. Просто чтобы продемонстрировать, что ты у меня в руках. В этом регионе слухи распространяются со скоростью лесного пожара. Пока мы говорим, шпионы бегут к своим хозяевам, неся весть о твоем захвате. И уже скоро поступят первые требования — твоей головы, твоих услуг, твоих секретов.

Фабий засмеялся.

— Думаешь, я их боюсь? Я самый ненавистный и обожаемый человек в Оке. Когда редеют ваши ряды, а мутации снижают боевую эффективность, вы все приползаете ко мне, умоляя о милостивом прикосновении моего ножа. Но когда вы сильны, вы охотитесь на меня и преследуете, как будто, поставив меня на колени, вы наконец смоете с себя какое-то пятно. Вы лицемеры — все и каждый.

— Прошу, избавь меня от своего самодовольства, Фабий. Оно тебе не идет. Ты сам навлек на себя проблемы. — Эйдолон коснулся скрученной массы рубцовой ткани, идущей вокруг шеи. — Я знаю это потому, что я — твой величайший грех, обретший голос.

Лорд-командующий улыбнулся, и кожа на его губах треснула, как бумага, обнажая бритвенно-острые зубы. Вблизи Фабий отчетливо видел, что плоть Эйдолона больше не облегает его череп — каким-то странным, ужасающим образом она преобразилась. И продолжала меняться до сих пор, как будто обвисшее серое мясо было не более чем коконом для какого-то зарождающегося чудовища.

— Думаю, я дал тебе несколько больше, — наконец ответил Фабий.

Эйдолон разразился низким гулким смехом, который мучительно отзывался в костях апотекария.

— Возможно. И, возможно, именно поэтому я склонен быть снисходительным, когда речь заходит о тебе, отступник. Наш отец желает приковать тебя к своему трону. Сделать из тебя декоративную статую для его садов удовольствий. Но я не намерен преподносить Фулгриму такой малозначительный дар, когда есть более стоящие.

— Говори откровенно.

— Благодаря тебе я уже отвык от этого. — Эйдолон повернулся к апотекарию. — Но мне повезло. Я нашел их, Фабий. Спустя долгие тысячи лет я наконец обнаружил наших пропавших братьев.

Фабий нахмурил брови.

— Не знал, что мы недосчитались кого-то особо важного.

— А по-твоему — нет? Я помню, что ты оплакивал их дольше, чем большинство. Ты сокрушался из-за их нереализованного потенциала.

Зрачки старшего апотекария расширились.

— Это невозможно. Они были уничтожены.

— Это лишь самое очевидное объяснение. Но тебе уже пора бы усвоить, что дела редко обстоят так просто. — Эйдолон сделал паузу. — Потерянная генодесятина, Фабий. Она все еще цела. Все еще пригодна к использованию. Лишь ожидает, чтобы ее забрали.

Утрата генетической десятины — первый и, вероятно, самый тяжелый удар, который понес их легион. В годы, последовавшие за предательством на Проксиме, значительную часть их генетических запасов решили переправить на Луну для безопасного хранения, однако отплывший корабль так и не добрался до пункта назначения. В некоторых отчетах утверждалось, что селенитские повстанцы захватили оборонительную лазерную установку и взорвали судно вместе со всем, что находилось на его борту. В иных докладах говорилось, что звездолет столкнулся с непредвиденной неисправностью навигационной системы, потерял управление и разбился, пытаясь встать в док. А в малочисленных и никем не принятых во внимание донесениях утверждалось, что корабль и его драгоценный груз просто… исчезли. Вскоре об этой загадке и вовсе забыли: она померкла на фоне последовавших ужасов.

Фабий закрыл глаза, прижав пальцы к вискам. Он до сих пор помнил запах, исходивший от генетических хранилищ на Терре, где пострадали запасы Третьего: кисловатый аромат испорченного мяса. Ураганное вирусное заболевание — так утверждал биомагос; однако причина и происхождение болезни оставались неизвестны даже спустя тысячелетия. Возможно, это была какая-то вредоносная отрава, сваренная в самые темные часы Старой Ночи: тогда появились на свет такие кошмары, что, столкнувшись с ними, даже нерожденные заверещали бы, умоляя о спасительном забвении.

Фабий чувствовал его внутри себя — черное семя, раскинувшее тонкие корни в его организме. Энтропия в действии.

— Все рушится, основа расшаталась, — пробормотал он.

Поэтическая чепуха из времен куда более невинных. Но, к сожалению, вполне уместная здесь и сейчас.

— Но теперь я знаю, каким кошмарным скрипом колыбели разбужен мертвый сон тысячелетий, — подхватил Эйдолон. Фабий поднял на него глаза, и лицо лорда исказилось жуткой гримасой, которая должна была изображать улыбку. — Да-да, ты не единственный, кто знает этот старый стих, Фабий[5].

Улыбка превратилась в плотоядный оскал:

— В этом-то и заключается твоя проблема. Ты всегда считал себя лучше остальных, хотя на самом деле был хуже любого из нас. — Он вновь рассмеялся и вслух процитировал еще один отрывок: — У добрых сила правоты иссякла, а злые будто бы остервенились.

— Хватит зубоскалить. Как ты его нашел?

— Так же, как я нашел тебя. Мне кое-кто нашептал.

— Где оно находится?

Эйдолон пожал плечами:

— На Восточной Окраине. В мире, что им не является.

— Какая полезная информация, Эйдолон.

— У меня есть координаты. Этого должно быть более чем достаточно, даже для тебя.

— Если у тебя есть координаты, зачем тебе я?

— Ах, вечно подозрительный Фабий. Это же очевидно. Ты ведь старший апотекарий — это твоя ответственность. Твой долг.

Фабий прыснул.

— Красивые слова. Но я обязан этому легиону монстров не больше, чем он мне. Я сам себе легион с тех пор, как Абаддон вогнал свое копье в сердце этой планеты.

— Необязательно все должно быть так, Фабий. Грешить как люди и как Бог прощать…[6]

— И снова изливаешь порцию виршей без должного понимания. Кто здесь дарует прощение? Я? Ты? А может быть, Фулгрим? Неужели Фениксиец наконец спорхнул со своего тернового престола, чтобы его блудные сыновья вновь услышали его?

— Просветитель пока что спит, Фабий, — хмуро ответил Эйдолон. — Он ждет нас в раю своих грез. В сияющем городе на холме. Но, подозреваю, ты никогда не увидишь его. — Внутри него закипало недовольство, словно эхо далекого грома, но Фабий не обращал на это внимания.

— А ты? Сам-то ты увидишь его? Теперь это все, к чему ты стремишься, первый лорд-командующий? Мечтаешь пресмыкаться перед змеиными кольцами своего хозяина?

Фабий напрягся. Челюсть Эйдолона отвисла. Звук, вырвавшийся из его видоизмененного горла, был сродни физическому удару. Байла оттолкнуло назад; при этом он прекрасно понимал, что Эйдолон использовал лишь толику своей истиной силы. Его полной мощи хватило бы на то, чтобы пробить корпус фрегата.

Апотекарий пошатнулся, едва устояв на ногах. Хирургеон встревоженно зашипел, его суставчатые конечности защелкали и зажужжали, выискивая угрозу.

— Смотрю, я задел тебя за живое, — прохрипел Фабий, ожидая следующего удара. — И если уж ты не в состоянии с достоинством стерпеть такие мелкие оскорбления, мне страшно за будущее твоего соглашения с Абаддоном.

Эйдолон замер, глаза сузились. Фабий ухмыльнулся и проверил зубы языком. Некоторые шатались после акустической атаки. Неважно.

— О да, я знаю, что ты стремился выслужиться перед этой тупой скотиной. Хотел примкнуть к его маленьким вылазкам. Значит, ему легион простил его преступления? Или вы опять переметнулись на другую сторону?

— Желчный по имени, желчный по натуре[7], — процедил Эйдолон.

Фабий кивнул.

— Как скажешь. Мне интересно, что бы сделали твои послушные псы, твой так называемый конклав Феникса, если бы узнали, от чьего имени ты пролил кровь легиона? Как думаешь, они похлопают твоей дальновидности и мудрости? Или разорвут тебя на части?

— Думаю, будет зависеть от того, кто им об этом расскажет.

— Возможно. Хотя тебя так и так никогда особо не любили, Эйдолон.

— Как и тебя, Фабий. Как и тебя.

Байл опустил голову в знак признания его правоты.

— Тогда спрошу еще раз. Зачем был нужен весь этот… фарс? Просто чтобы привести меня сюда и сказать мне это в лицо? Что тебе от меня нужно, Эйдолон? У тебя есть свои скульпторы плоти, неумелые, но все же. Они найдут применение такому богатству. Если, конечно, оно вообще существует.

— Существует. Можешь не сомневаться. — Эйдолон отвернулся и на мгновение умолк, словно обдумывая свои следующие слова. — Ты говоришь, что мы умерли здесь. Что наш хребет сломан, а сердца разорвались. Что Абаддон убил нас. И это действительно так. Но Феникс должен умереть, чтобы воскреснуть. Мы умирали трижды, и каждый раз возрождались сильнее, чем прежде. Точно так же мы восстаем из пепла и сейчас. Эти псы, как ты их обозвал, только первые. Придут другие, старые и новые друзья, пока легион снова не соберется воедино.

— Так это воззвание к братским чувствам. Оригинально.

— Нет, — рассмеялся Эйдолон. — И это не обращение к твоему тщеславию. Я слишком хорошо знаю тебя, чтобы прибегать к подобным методам. Нет, я взываю к твоему прагматизму, Фабий. Ты утверждаешь, что за тобой охотятся, преследуют по всему Оку, так? Представь, кто осмелится покушаться на тебя, если ты снова будешь в безопасности за щитами своих братьев? Кто, по-твоему, посмеет?

— Абаддон.

Лорд-командующий отмахнулся:

— Абаддон не дурак. Он не придает большого значения личной мести, если только это не приносит ему пользу. Он хорошо понимает твою полезность, признает он это или нет. На самом деле он часто говорил мне ровно то же самое.

— И как часто эти добрые слова сопровождались намеком, чтобы ты привел меня к нему в кандалах?

— Уверяю, не более одного или двух раз.

Фабий фыркнул и, пройдя мимо Эйдолона к краю башни, посмотрел на пустой горизонт.

— Чего ты от меня хочешь на самом деле, Эйдолон? Чтобы я стал твоей ищейкой и отправился на поиски клада по твоему поручению?

— Если сам пожелаешь. С этим кораблем и его содержимым, брат, мы сможем создать легион заново. Легион богов, а не монстров. Подумай об этом как о холсте, на котором ты будешь писать свой шедевр. А я стану твоим любезным покровителем: что бы тебе ни потребовалось, чего бы ни захотелось — я постараюсь исполнить любую просьбу. И все это за труд, который ты собирался сделать бесплатно.

Фабий улыбнулся. Идея ему понравилась. Прошло много времени с тех пор, как у него в последний раз был доступ к такому количеству сырья — и не только клонированным обрезкам, но и свежей плоти.

— И что подумает Абаддон, когда узнает об этом? Или Темный совет Сикаруса? Легионные войны закончились не так давно, чтобы наши отверженные братья забыли прежние обиды. Они не захотят видеть Третий возрождающимся.

— И все же им придется. И как только это произойдет, их… неодобрение будет значить для нас меньше чем ничего. Мы вернем себе законное место правителей этого ада. Но только если у нас будут для этого необходимые силы.

— Так вот зачем я тебе нужен, — протянул Фабий. Это было интригующее предложение. Он давненько не задумывался над проектом такого масштаба. Но если это купит благосклонность его братьев и даст время усовершенствовать его творения, то, пожалуй, такую возможность стоило рассмотреть. Старший апотекарий перевел взгляд на Эйдолона. — Я единственный, кто может гарантировать необходимый уровень успеха. — Фабий замялся. — Я сам буду заниматься подбором претендентов, да? В них не должно быть ни порчи, ни слабостей духовных или физических.

И это был самый важный момент. Кандидаты должны быть совершенными с самого начала, иначе вероятность отторжения превысит допустимые значения.

— Согласен. Хотя, подозреваю, на это потребуется немало времени.

Увидев противную ухмылку Эйдолона, Фабий чуть было не изменил свое решение, но потом подумал, что озлобленность ни к чему не ведет.

— Найди мне мою армию, брат, и я прослежу, чтобы твое имя снова произносили в Оке лишь почтительным шепотом.

Фабий посмотрел на него, взвешивая все за и против. Армия. Возрожденный III легион. Однажды ему уже выпадал шанс ухватиться за такую возможность. Сейчас же данный вопрос требовал тщательного рассмотрения. Тем не менее подобная договоренность, несомненно, имела свои преимущества. К тому же условия соглашения всегда можно пересмотреть, когда до того дойдет. И если возникнет необходимость.

Через мгновение старший апотекарий слегка кивнул и слабо улыбнулся:

— Отлично. Мы пришли к согласию… брат.

Фабий стоял посреди развалин своего первого великого лабораториума и смотрел на остатки многовековой работы. По полу и стенам растекались охлаждающая жидкость и питательные отходы из треснувших герметизирующих баков, а по пологу из ржавых кабелепроводов и пучков псевдомышц расползались тошнотворного вида волокна клонированной плоти, похожие на лозы или лианы.

Фабий снял шлем и набрал полные легкие испорченного воздуха. Следы старых экспериментов были заметны до сих пор. Химическая вонь впиталась в камень до такой степени, что даже пожары разрушения не смогли полностью ее уничтожить.

Эйдолон разрешил апотекарию обыскать его старые владения и забрать все, что могло пригодиться. Фабий надеялся найти там что-нибудь ценное, учитывая богатство знаний и сырья, которое ему пришлось бросить, но в действительности полезного было мало. Время и мародеры сделали свое дело.

Хотя старший апотекарий спускался в глубины громадного здания в одиночестве, он не сомневался, что первый лорд-командующий каким-то образом наблюдает за ним. Впрочем, Фабий был также уверен, что глушители датчиков в его силовой броне позаботятся о любых не в меру любопытных «искусственных глазах». Пусть внешне его латы оставались такими же, как он носил на полях сражений Истваана и Терры, внутри они претерпели множество улучшений. Помимо расширенного сенсорного комплекса и отражающих фильтров в них были встроены всевозможные хитрые приспособления на все случаи жизни, включая устройство, изобретение которого стало прямым результатом его последних исследований в области эльдарских технологий.

Фабий лениво постучал о болт, вкрученный в лоб, который, хотя и напоминал ушедший в прошлое штифт за выслугу лет, на самом деле являлся нейронным буфером. Каждые несколько мгновений тот копировал его нейронные данные — то есть все, что делало его таким, какой он есть, — и удаленно загружал в банки данных в его лаборатории. Таким образом его знания и личность сохранялись на случай несчастья.

Вздохнув, Фабий снова надел шлем — чтобы определить и найти что-нибудь достойное внимания, без электроники все же было не обойтись. Как только визуальная передача на дисплей возобновилась, он начал поворачиваться, рассматривая окружающее более пристально.

Укрепленная конструкция станции пережила удар копья Абаддона, но не более того. Крупные трещины прошли через каждую поверхность, а большинство рабочих агрегатов мгновенно перегорели; уцелевшие продержались еще несколько десятилетий, прежде чем наконец вышли из строя из-за потери мощности и отсутствия техобслуживания. Вдоль одной из стен в ряд выстроились чаны для клонов, содержимое которых засохло на дне. Фабий подходил к ним поочередно, изучая разложившиеся сморщенные оболочки, лежащие в собственных выделениях. Идентификационный сканнер, встроенный в его наручи, зажужжал и засвистел, считывая бинарный код, вытравленный на лицевой панели каждого резервуара.

Клоны были выращены из образцов тканей, взятых у тысячи ключевых фигур в имперской иерархии — по крайней мере, ключевых фигур своего времени: итераторов, старших сотрудников Администратума, руководителей подразделений имущественной палаты и даже у нескольких старших офицеров Милитарум Темпестус. Полученные образцы предоставили агенты Лернейских марионеточных войск и сопроводили их нейронными схемами для имплантации до начала процесса отсеивания. То были серийно выпускаемые двойные агенты на службе у Альфария — или его сносной копии.

— Я Альфарий, — пробормотал Фабий и усмехнулся. Все сыновья Гидры утверждали, что они Альфарий. Казалось позором, что их примарх был таким серым и безликим. — Уж в чем в чем, а в отсутствии воображения Фулгрима винить нельзя. Он хотя бы никогда не пытался переделать нас по своему образу и подобию.

Уничтожение этих клонов ускорило разрыв его некогда сердечных отношений с представителями Альфа-Легиона — еще одна вещь, за которую стоило поблагодарить Абаддона, если их пути снова когда-либо пересекутся. Впрочем, не только Альфа-Легиона. Фабий развернулся и обратил взор на контейнеры с давно сгнившим геносеменем, украденным в вербовочных мирах Пожирателей Миров в ходе какого-то забытого рейда. Он не мог вспомнить, что планировал с ним делать. Явно что-то более практичное, чем его первоначальные владельцы.

Байл внезапно остановился и повернул назад. Чего-то не хватало. На самом деле даже нескольких предметов — слишком громоздких, чтобы их могли вывезти трофейщики. Конечно, если драгоценное оборудование не распилили на части. Заметив это, он стал проверять разные частоты, пока его взгляд скользил по ряду изоляционных труб. Они все еще были активны. Но куда по ним направлялась энергия?

Ведомый любопытством, Фабий проследовал до того места, где трубы превращались в грубо сплетенные кабели, уходящие вниз. Под городом пролегали тысячи километров технологических туннелей, многие из которых когда-то были заняты машинерией, необходимой для обеспечения функционирования столицы. Вспоминая об увиденной им рыхлой плоти, бурлящей в руслах улиц, он спрашивал себя, куда могла деться вся аппаратура после разрушения города.

— Полагаю, есть только один способ узнать, — прошептал он.

Крышки люков в туннели доступа находились там же, где он их оставил. В последний раз, когда он пользовался ею, канализация кишела его творениями, тщетно ищущими убежище, чтобы спастись от грядущего врага. Он до сих пор ощущал зловоние их страха, слышал их завывания. Тогда вместе с телохранителями Фабий пробивался в подземный телепортариум, который он предусмотрительно построил. Теперь здесь было пусто, лишь густые тени и грязь.

Узкие коридоры были завалены переломанными костями, а с треснувшего высокого потолка свисали лопнувшие химдозаторы и сгоревшая электропроводка. Запорные механизмы защитных дверей сгорели из-за электромагнитного импульса, рожденного падением «Тлалока», и двери в большинстве своем были открыты, а некоторые — проломлены или вырваны из стен.

Подсветка на его доспехах вспыхнула, прогоняя тьму, а из банка данных всплыла карта служебных каналов, наложенная на визуальную передачу. Датчики брони зацепились за клубок активных кабелей питания, и Фабий пошел по ним. В процессе он заметил, что все соединительные узлы и участки для отвода утечек вскрыты и подключены к центральной изоляционной трубе — это означало, что каждая капля энергии текла к одному и тому же источнику. Чем глубже уходил Фабий, тем труднее его сенсорам было просвечивать окружающие стены, словно что-то намеренно мешало им.

Когда по воксу прозвучал чей-то шепот, Фабий ничуть не удивился: в некоторой степени он ожидал этого. Вероятно, арлекины проследили за ним до Гармонии. В конце концов, на свете было мало мест, куда бы они не сунулись в здравом рассудке. Даже миры демонов, какими бы безумными ни были, не отпугивали этих клоунов. Сюжет его нынешнего предприятия был слишком притягателен для них, чтобы противиться соблазну. Человек, один, в темноте, среди забытых руин, в поисках разгадки. И, разумеется, по правилам жанра его должны были поджидать монстры. Фабий остановился на перекрестке и выставил перед собой жезл пыток.

— Царь, о, Царь, он спустился в подземный мир, держа клинок в руке…

Туннельная развилка была выдержана в стиле барокко и украшена гротескным орнаментом. Над сводчатыми арками теснились злобные лица, а из челюстей страшных каменных горгулий торчали продолговатые вокс-динамики. Голые молчаливые остовы четырех сервиторов все еще занимали отведенные им альковы, их потемневшие оптические линзы были зафиксированы на чем-то, что могли видеть только мертвецы.

— Спустился Царь, чтоб вызов бросить Старухе, на троне темном сидящей…

Фабию никак не удавалось опознать голос, поскольку тот постоянно ускользал из пределов слышимости. На провидицу теней, Ходящую-по-покрову, не было похоже: она больше хихикала, чем рычала. Впрочем, это мало что значило, учитывая природу этих созданий. Кроме того, он уже давно подозревал, что Ходящая-по-покрову — это не одна конкретная личность, а несколько разных, то есть скорее титул, нежели прозвание. Роль, которую играют многие актеры.

Апотекарий начал медленно поворачиваться, повышая мощность своих пеленгаторов в попытке определить, откуда идет звук.

— Если хочешь говорить, говори, но избавь меня от своих поэтических потуг.

— По мрачному царству смерти он ковылял, желая найти то, с чем справиться не мог ни один клинок и что ни одно повеление подчинить не могло…

— Мне это надоело. Покажись или замолкни. — Фабий взмахнул Пыткой, описав широкую дугу, и артефакт заревел, наполняя воздух красным светом. Фигура, не обнаруженная его сенсорами, стремительно метнулась назад, покидая поле зрения. Фабий насторожился.

Это был не арлекин. По крайней мере, такого он прежде не встречал. Через мгновение Фабий услышал чей-то смех рядом с собой и стремительно крутанулся, воздев скипетр. Но вместо треска от удара его ждал только стук копыт о камень. Возможно, он имел дело с нерожденным — Гармония изобиловала ими.

— Откуда ты знаешь эту песню? — спросил он.

— От друга…

— Что ты такое?

Молчание.

— Мелюзина? — неуверенно высказал он зародившееся подозрение. — Это ты?

И снова смех, звонкий, как у ребенка, радующегося шалости, подстроенной для родителей.

Фабий зарычал от негодования.

— Эти глупые игры осточертели мне еще тысячи лет назад. Кем бы вы ни были, нерожденными, альдари или кем-то еще, знайте, что вы испытываете мое терпение. Признавайтесь, зачем вы заманили меня сюда? Просто чтобы излить на меня свою тарабарщину?

— Не тарабарщину, историю, историю, историю… Расскажи мне какую-нибудь историю, Фабий…

Он раздраженно мотнул головой:

— Не знаю я никаких историй.

— Ложь, ложь! Ты сплошь из них соткан, Царь Перьев, Отец Чудовищ, Повелитель Клонов и Прародитель. За каждым именем целая история. После каждой истории новое имя.

— Тогда, возможно, я просто не намерен потакать таинственному голосу. Говори ясно или не говори вовсе. — Фабий озирался, направляя свет в каждый уголок и трещину. Никакого движения, кроме частиц пыли, поднятой им самим.

— История твоя — о проклятии и спасении, о хождении взад-вперед, — пропел незримый повествователь, отчего вокс противно затрещал. — Кого спасешь, а кого убьешь?

— Только тех, кого придется, — ответил Фабий. — Лишь так я всегда и поступал. Кого придется и когда придется. Будь я верующим, я бы поклонялся богу силы обстоятельств, ведь именно обстоятельства определяют мои шаги.

Сенсоры между тем прочесали разрушенные туннели и вывели на его дисплей обновленную трехмерную карту. Поблизости от него возникли тепловые точки. Что-то приближалось.

Хирургеон встревоженно заклацал, когда что-то коснулось его руки. Фабий обернулся и Пыткой раскрошил покосившуюся колонну. Там ничего не оказалось. Лишь угасающее эхо издевательского смеха. Тогда он принялся быстро перебирать частоты датчиков в попытке изолировать сигнал, который вторгся в его эфир.

— Может, пора прекратить свой дурацкий концерт и выйти на свет? Чего тебе нужно?

Нет ответа. Визуальная передача в шлеме зарябила статикой. На мгновение ему почудилось, будто из стен и пола вытекли странные теневые силуэты, а после так же стремительно исчезли. И хотя они были бесплотны, Фабий, тем не менее, почувствовал себя в опасности.

Апотекарий согнул руку, готовясь в любое мгновение вытащить пистолет-игольник. Пар струился из разбитых труб и поднимался от плавящихся луж хладагента, заслоняя обзор впереди. Фабию показалось, что в белых клубах кто-то танцует, но, когда дымка рассеялась, выяснилось, что это была всего лишь игра света или, возможно, его собственного воспаленного воображения.

Где-то покатились камни, но на этот раз он поворачивался медленнее, контролируя инстинкт убийства. Поднял трость и ткнул ею горбуна, стремившегося застать его врасплох. Мутант, завернутый в бесформенные тряпки, пугливо отшатнулся и заскулил, а после замахал перед ним перевязанными лапами, словно умоляя о пощаде. Следом из темноты выползли новые существа. Все они тянулись к старшему апотекарию, их глаза блестели в свете его фонаря.

Фабий медленно снял шлем, и, увидев его лицо, все тут же пали ниц. Первый из мутантов полубессвязно затараторил что-то на гибридном языке, который Фабий сразу узнал и ответил на нем же. Их лепет был более чем знаком ему — сканеры выделили определенные характерные признаки среди их генетического разнообразия.

Опытным глазом он различил их ДНК-маркеры — перед ним находились мутировавшие потомки тех, кого он отобрал для себя в качестве помощников. После разрушения Града Песнопений они, очевидно, сбежали в его глубины, где веками плодились в темноте. Приученные к боли, тяготам и лишениям, они, вероятно, в каком-то смысле даже процветали здесь — но лишь некоторое время. Фабий ощущал смрад гнойных ран и слабый запах страха. Если бы прежние хозяева Гармонии вернулись, без его покровительства эти создания стали бы не более чем добычей: легионеры охотились на диких мутантов ради забавы и пропитания.

Творения апотекария схватили его за руки и потащили в боковой коридор. Какое-то мгновение он сопротивлялся, но после расслабился. Они не причинили бы ему вреда, им даже в голову это не могло прийти. Он внедрил определенные барьеры в сознание их предков — барьеры, которые передались потомкам.

Так он последовал за ними в недра подземного лабиринта, и по пути многие другие выходили из укрытий, чтобы поприветствовать его или просто изумленно поглазеть на своего творца. Скрученные лапы тянулись к складкам его кожаной накидки, перекошенные лица взирали на него в восхищении. Некоторые даже запели надломленными голосами, из-за чего по тесному коридору расходилось зловещее эхо.

— Ave Pater Mutatis, — вполголоса скандировали они, поднося к нему ревущих младенцев, словно желая получить его благословение. И он даровал им благословение, возлагая руки на извивающиеся, визжащие и плачущие комки мяса. Даже спустя столько лет здесь до сих пор поклонялись ему.

Стены туннелей были расписаны примитивными картинами, на которых он узнал себя, нарисованного кровью и маслом, нависающего над нечеткими, сбившимися в кучу массами, словно громадный оберегающий их паук. Он слегка улыбнулся. Мутанты вели его все дальше вниз по извилистым выдолбленным вручную проходам, которые расходились от ровных технологических каналов, словно метастазы опухоли. Воздух стал густым и прогорклым, искусственный свет сменился естественным. В туннелях горели факелы, отбрасывающие на стены длинные тени.

В шероховатых стенах были выбиты сотни ниш и щелей, образующих настоящий некрополь для костей и всякого технологического хлама, ни в коей мере не пригодного для повторного использования. По стенам и потолку змеились присвоенные электрические провода, сплетенные вместе больше с энтузиазмом, чем с мастерством. Периодически они осыпали искрами его доспехи и неровный пол.

Через галерею из рваных занавесей, сшитых из шкур и гниющей кожи, Фабия провели в широкое помещение, заполненное блоками спасенных чанов с плотью и резервуарами для клонирования, которые были расставлены, как статуи в первобытном храме, — и он помнил их все. Каким-то образом мутантам удалось спустить их в туннели. В некоторых контейнерах корчились и молотили конечностями неясные создания, очертания которых скрывал прокисший питательный гель. Челюсти с непомерно большим количеством зубов прижимались к армированному стеклу, словно в приветственных улыбках. Фабий спускался вниз по нефу монстров, когда его внимание привлек жужжащий биомодуль, занимавший место алтаря.

Он узнал его с первого взгляда. Когда-то у него было двадцать таких, построенных по очень специфическим критериям. По одному для каждого из сыновей Императора. Ему потребовались столетия, чтобы приобрести необходимый генетический материал для их воспроизведения. Ради капли засохшей крови на грязной ткани или кусочка срезанной кости он бросал целые системы в котел войны.

— И я бы поступил так снова, — сказал он вслух, и эхо повторило его слова, отразившись от стен зала-пещеры. Мутанты со вздохом опустились на колени, прижавшись лбом к полу. — Я бы повторил все заново, но уже лучше. — Апотекарий остановился и повернулся к баку для клонирования, изучая свое искаженное отражение в нем, дабы отсрочить неизбежное. Внутри плавал трухлявый скелет, закутанный в паутину из затвердевших питающих шлангов. — Я мог бы спасти нас, если бы только они послушали меня. Наши отцы бросили нас, но я мог бы вернуть их — целыми, здоровыми и в здравом рассудке. Мы могли бы отойти от края пропасти, избавиться от тяжести своих грехов. Великий крестовый поход мог бы продолжиться, как если бы его никогда не прерывали.

Несмотря на свои разглагольствования, он знал, что все это ложь. Не более чем несбыточная мечта. Последняя отчаянная попытка исправить все, что пошло не так. Необходимая неудача, доказавшая ему раз и навсегда, что пути назад нет. Что Великий крестовый поход закончился, и человечество обречено сгореть в костре собственного невежества.

Он прижал руку к стеклу, изучая отражение собственного лица, пока не отмеченное усталостью и болью. Зная, что следы их обязательно проявятся в ближайшем будущем.

— Я — последний крестоносец, точнее, был им, и это был мой город на холме. Вершина обновления, разрушенная варварами. Знамя науки, втоптанное в пыль веков сапогами дремучего неведения. — Он ощутил вспышку боли, не физической, а почти духовной — там, где могла бы быть его душа, если бы он верил в такие вещи.

Его отражение, казалось, улыбнулось ему, и в следующий миг вокс в шлеме ожил. Фабий посмотрел вниз, а когда снова поднял взгляд, его встретило уже не его лицо, отраженное в замасленном стекле, а что-то иное. Он резко обернулся, но позади ничего и никого не было. Тут он услышал чье-то пение, приглушенное и неразборчивое; нельзя было даже понять, звучит ли оно поблизости или доносится издалека.

Еще одна уловка. Еще одна ловушка. Соседний генератор застонал, словно готов был отключиться. Фабий проследил звук до последнего контейнера, занимающего конец импровизированного нефа, — своеобразного престола этой примитивной церкви. Неужели его привели сюда лишь затем, чтобы он увидел это?

«Этим» оказался один из тех баков, которые он был вынужден оставить на планете. Каким-то чудом он все еще функционировал благодаря украденной энергии.

— Миропорядок во Вселенной таков, что старое должно уступать дорогу новому, — сказал он мягко. — Все, что было ранее, смывается, как песок в море. И все же кое-что остается неизменным и постоянным, как скала.

С удивлением он прикоснулся к скользкой от конденсата поверхности питательного бака. Вытер лишнюю влагу — и отдернул руку: внутри что-то беспокойно пошевелилось во сне и обратило к нему свои слишком идеальные черты.

Оно — вернее, он — было бледным, но не болезненно, а бледностью мрамора. Крошечные крепкие конечности прижимались к узкой груди. Под закрытыми веками проблескивали темно-лиловые глаза, а тонкие волосы на голове были белы, как снег. Идеальный младенец нескольких месяцев от роду, здоровый и сильный.

Фабий со свистом втянул сквозь зубы воздух, поняв, кто это.

— Фулгрим… — выдохнул он и вытер капли с бронированного стекла. Тот факт, что юный примарх сохранился спустя все это время, казался немыслимым. Апотекарий посмотрел вниз и увидел, что мутанты как-то умудрились смастерить блок питания и подключить его непосредственно к сети. Много энергии он не забирал, но ее было достаточно, чтобы система работала.

— Неудивительно, что ты не повзрослел, — негромко проговорил Фабий. — Это все, что они могли сделать, чтобы сохранить тебе жизнь. — Он повернулся к мутантам. Те по-прежнему кланялись до земли, бормоча хвалы и мольбы о милости. В тот миг он испытал к ним нечто вроде жалости. Они сохранили веру в него даже по прошествии стольких лет. — Но, главное, ты жив.

Источник питания снова застонал, и вдоль кабелей заплясали искры. Свет внутри контейнера замерцал, сигнализируя, что он вот-вот отключится. Теперь Фабий, похоже, догадался, зачем его привели сюда: чтобы он воочию узрел, чем завершатся тщетные усилия его творений сохранить его наследие. Осознав это, он отступил, полный неуверенности. Питательный гель начинал темнеть по мере того, как из него исчезал кислород; фильтры, обеспечивавшие стерильность раствора, стали выходить из строя один за другим. Дитя внутри задергалось, медленно задыхаясь. Еще несколько мгновений, и оно умрет, если не восстановить подачу электричества.

Ну и пусть. Он и так прожил слишком долго.

Фабий отвернулся, не желая этого видеть. Все было в прошлом. Он не мог вернуться. Не сейчас. Тем не менее он не хотел видеть смерть своей мечты. Ничего приятного в этом не было. Просто давно напрашивавшийся конец.

— Что это за королевство без короля? — раздался в воксе трескучий голос; каждое слово погружалось в него, будто лезвие. — Что это за армия без полководца? — Пытка гневно заскулила в его хватке. — Что это за сыновья без отца? — Хирургеон защелкал, зарегистрировав повышенное сердцебиение. — Что это за мечтатель без мечты?

Фабий зарычал и резко развернулся на месте. Жезл пыток рассек воздух с воплем расщепленных молекул. Армированное стекло треснуло и разбилось, изнутри хлынул загрязненный раствор. Бак быстро опустел; Фабий оказался на пути вонючего потока. Младенец несся к нему на волне собственных выделений. Апотекарий бережно поймал полупроснувшееся дитя и прижал его хрупкое тельце к себе.

Фабий взглянул на свою ношу. На него смотрели фиолетовые глаза, в которых не было ничего, кроме наивного изумления. Ребенок был грязен с головы до ног, но все равно красив. То было одним из свойств Фулгрима — выглядеть наилучшим образом даже в худшие моменты. Крошечные ручонки вцепились в апотекария в поисках защиты. Фабий нахмурился и покачал головой.

— Ну и что теперь? — проворчал он.

Единственным ответом Фулгрима было радостное гуление.

— Мне это не нравится, — тихо сказал Арриан.

Командная палуба «Везалия» была тускло освещена: фрегат готовился покинуть орбиту Гармонии. Сервиторы горбились в своих колыбелях управления, приглушенно гудя между собой на бинарном наречии, внося мельчайшие изменения в запланированные траектории и отслеживая суда III легиона, блуждавшие поблизости, словно неусыпные стражи. Эйдолон не оставил им ни единого шанса на побег.

— Как и мне, но свободы выбора в этом вопросе у нас мало. — Фабий взглянул на апотекария. — Можешь не сомневаться, я не намерен покорно принять судьбу, Арриан. Сохраняй бдительность и осторожность. И будь готов.

Отчеты о стыковке эхом разнеслись по кафедре наблюдения, когда летательные аппараты III легиона скользнули в ангары, не использовавшиеся веками. Впервые за долгое время «Везалий» принял у себя боевую группировку Детей Императора.

— Для чего? — спросил Арриан.

— Сам пока не знаю. — Фабий наклонился вперед, вглядываясь в потоки данных, прокручивающиеся на дисплее. — Просто оставайся начеку.

Он решил не рассказывать ни Арриану, ни кому-либо еще о том, что нашел в своих старых помещениях. Секреты легче хранить одному, чем двоим: он не мог позволить себе, чтобы Эйдолон или любой другой член его легиона узнал о новорожденном примархе, тайно перевезенном на борт и теперь надежно спрятанном в секретных камерах лабораториума. По крайней мере, до тех пор, пока Фабий не придумает, что с ним делать.

Неуверенность грызла его так, как никогда в жизни со времен окончания Ереси. По идее, он должен был убить младенца сразу, как обнаружил его. Или оставить во мраке храма мутантов. Но что-то остановило апотекария. Какой-то подсознательный импульс, который он пока не смог опознать.

Он пытался избавиться от этой мысли, но она упорно цеплялась за его разум. Вернувшись на «Везалий», Фабий распорядился организовать регулярные сканирования палуб корабля с помощью сенсоров, настроенных на определенные частоты. Если на фрегате кто-то что-то скрывал, он хотел об этом знать.

— Вы еще не проложили курс. В чем причина задержки?

Фабий отвернулся от гололитического дисплея, когда по командной палубе зашагал Алкеникс в сопровождении нескольких своих воинов.

— И какой маршрут мне выбрать? — При этом Фабий тайком подавал знаки Арриану, упреждая любую реакцию с его стороны. Пожиратель Миров откинулся назад, прислонившись к перилам смотровой площадки, и скрестил руки на груди.

Может быть, они и покидали Гармонию, но никак не зону влияния Эйдолона. Алкеникс притащил с собой внушительную армию: сто легионеров, отобранных из числа тех, кто теперь поклялся служить Эйдолону. Это были закаленные ветераны Долгой войны и опытные путешественники по просторам Ока. С некоторыми Фабий был знаком благодаря тому, что короткое время находился на командной должности. Другие были известны ему только понаслышке. Любой из них при желании мог командовать собственной бандой. И тот факт, что они были здесь и сейчас и охотно подчинялись Алкениксу, говорил о значимости, которую первый лорд-командующий придавал этому заданию и его успеху.

Алкеникс изучал гололитическую проекцию. Пока звездная карта медленно вращалась, координаты, предоставленные Эйдолоном, загружались в банки данных «Везалия». Выстраивались возможные варианты прокладывания курса.

— Планета расположена на Восточной Окраине. Существует множество путей добраться туда, я предоставил несколько на выбор.

— Да, и большинство из них проходят через имперские территории. Даже учитывая капризы варпа, мы будем на прицеле дольше, чем мне хотелось бы.

— Испугался, Паук?

— Практичность, Флавий. Если бы ты дал мне более точное направление…

Алкеникс прервал его:

— Это вряд ли. Сначала доставь нас на Восточную Окраину, а там посмотрим.

Эйдолон сообщил только общие сведения о том, где вести поиски. Точные координаты Алкеникс держал в голове и не собирался ни с кем делиться ими раньше необходимого. Разумное стратегическое решение, учитывая все обстоятельства.

— Ты мне не доверяешь.

— А ты мне?

— Намек понял, Флавий. — Фабий постучал по кнопкам управления, чтобы подсветить один из намеченных маршрутов. — Тем не менее ранее поднятая мною проблема никуда не делась. У нас не крупная военная экспедиция, и мы не проводим масштабный рейд. Все, что у нас есть, — один быстроходный корабль. Нельзя просто так взять и прорваться сквозь любое сопротивление, не привлекши к себе лишнего внимания.

— И что ты предлагаешь?

— Мальстрим — вот самый верный путь к месту назначения, — поделился соображениями Фабий, указывая на звездную карту. — Если, конечно, ты не горишь желанием пробиваться сквозь два сегментума.

Алкеникс проигнорировал издевку.

— Хочешь сказать, что сможешь пройти по Эмпиреям то огромное пространство, что простирается отсюда до туда? — с сомнением поинтересовался он.

— Лучше. Я могу обойти его. Или, во всяком случае, большую его часть. — Фабий нагнулся к панели управления и, проделав некоторые манипуляции, заставил голографическую проекцию увеличиться и сместиться в соответствии с рассеянными данными. — В этом регионе Ока есть несколько функционирующих паутинных порталов. Я изучил их и смею утверждать, что они сократят наше плавание на недели. Конечно, данные участки Паутины опасны, но, уверен, нам хватит огневой мощи и скорости, чтобы проскочить по ним без особых проблем.

Он бросил взгляд на Алкеникса:

— Если согласен, можем отправляться прямо сейчас.

— Откуда мне знать, что это не уловка?

— Да ниоткуда, Флавий. — Старший апотекарий победно улыбнулся. — Тебе придется довериться мне, если не остается ничего другого.

— Ты просишь невозможного, Паук.

— Я бы попросил больше меня так не называть. — Фабий прокрутил экран. — Посмотри сам. Данная область Паутины тянется между несколькими узловыми точками. Есть транзитные порталы сродни тому, который вы использовали, чтобы найти нас. Большинство из них были деактивированы или бесполезны для наших целей по иным причинам. Но некоторые все еще активны, если уметь их запускать.

— Что ты, конечно, умеешь, — вставил Алкеникс.

Фабий ухмыльнулся.

— Разумеется. Око — место опасное даже для самых мощных флотов. А корабль, путешествующий в одиночку, даже такой, как этот, — легкая добыча для пиратов или кого похуже. Тут надо сказать, что немногие осмелятся напасть на боевую баржу легиона или артиллерийский барк, но вот фрегат вроде нашего кому-то может показаться слишком заманчивой добычей.

Алкеникс уставился на карту.

— Как долго?..

— Несколько недель, как я уже сказал. Зависит от проходимости участков. Потребуется несколько дней на нужные модификации, но этого как раз хватит, чтобы добраться до первого перекрестка.

Фабий снова застучал по кнопкам; изображение растянулось и превратилось в план корабля. Одна из конечностей хирургеона выдвинулась и, проникнув в зону проекции, заставила ее неспешно вращаться. Изучая схему, Фабий производил в уме расчеты.

— Рано или поздно я собирался внести эти изменения в конструкцию. Поэтому, полагаю, мне следует поблагодарить вас за то, что дали мне стимул заняться этим сейчас.

— Лучше отблагодари меня, доставив нас на Восточную Окраину целыми и невредимыми. — Алкеникс показал на одного из своих подчиненных. — Это Палос Гир. Моя верная правая рука. Он останется здесь в качестве наблюдателя.

Воин был невысок, крепко сложен и облачен в доспехи цвета кровоподтека. Шлем его был укреплен полосками керамита, в том числе зачем-то закрывавшими визор, на котором, как отметил Фабий, были нарисованы два странных глаза — звериных глаза. Когда их владелец молча отсалютовал, они встретились со взглядом старшего апотекария.

— Он не очень любит разговаривать. Да ему и не нужно.

— Уверен, меня все равно мало заинтересовало бы, что он скажет.

Рука Палоса опустилась на фрикционный топор, висевший на бедре. Фабий лишь улыбнулся.

— Не обращай на него внимания, Палос, — махнул ему Алкеникс. — Наш Паук может сколько угодно обнажать клыки, но ему не хватает яда, чтобы причинить какой-либо вред.

— Тогда ему лучше не показывать их вовсе, иначе я их вырву, — в басистом голосе Палоса слышалось недовольство.

Фабий засмеялся:

— В этом всегда и заключалась наша проблема. Мы так быстро обижаемся на любую мелочь, даже самую незначительную. — Он посмотрел на Алкеникса. — Мне не нужна нянька.

— А я говорю, нужна, — с нажимом возразил тот. — Если это такая прелюдия к вероломному предательству, будь уверен, что Палос открутит тебе башку.

Он положил ладонь на рукоять меча.

— А до тех пор, как бы ни было, не отвлекайся от работы.

Фабий помрачнел.

— И что же ты будешь делать, пока я здесь тружусь, а Палос занимает ценное место, а, Флавий?

Алкеникс отвернулся.

— Ознакомлюсь с кораблем и его обитателями. Я бы предпочел лично узнать о его возможностях — на тот случай, если придется обороняться.

— Очень хорошо. Но знай… хоть ты и управляешь кораблем, есть некоторые запретные для тебя зоны. Среди них — моя лаборатория.

Алкеникс помедлил:

— Похоже, ты ошибочно полагаешь, что по-прежнему командуешь здесь, Паук.

— Уверяю, это не ошибка. — Фабий отвернулся от голопроекции. — Это все еще мой корабль. И миссия не увенчается успехом без меня. Вы здесь только для того, чтобы убедиться, что я вернулся благополучно.

Алкеникс обернулся:

— Очередное заблуждение. Я здесь, чтобы убедиться, что вы больше не предадите собственный легион, старший апотекарий.

— Благодарю за обращение ко мне по воинскому званию, префект. Вы, быть может, и вне вертикали командования, но ваши люди — нет. И я не потерплю вашего неуважительного отношения ко мне перед ними. — Фабий положил ладонь на игольник и жестом показал на Палоса, чьи руки дернулись, словно он противился желанию вытащить топор. — Мы должны поддерживать должную дисциплину, Флавий. Это ключ к выживанию.

Алкеникс горько засмеялся.

— Услышав подобное от тебя, я почти готов закрыть глаза на твою дерзость, Паук.

— И я, кажется, просил перестать меня так называть.

— А я отказался. — Рука Алкеникса легла на эфес клинка. И тогда Фабий впервые обратил внимание на любопытное кольцевидное навершие и привязанные к нему кисточки из потертого шелка. В них он узнал остатки знамени роты, хотя какой именно — сказать было трудно.

Напряженный момент затянулся, но Фабий был не против. В нынешние времена он редко испытывал тягу к насилию, ибо встал на путь бесстрастия, где такого рода варварским инстинктам было не место. Однако в его свежевыращенном здоровом теле эти порывы вернулись и давали о себе знать в полную силу. Он жаждал ощутить жар в мышцах от столкновения двух клинков или отдачи болтера. В конце концов, это было заложено в него на генетическом уровне. Во всех них.

Но вместо того, чтобы поддаться импульсу, он послал хирургеону мысленную команду ввести инъекцию легкого успокоительного, чтобы умерить пыл. Здесь требовалась добродушная ирония, а не присущая ему желчность. Когда по венам хлынул холод, Фабий мягко улыбнулся.

— Значит, мы поняли друг друга, — тихо произнес он.

Алкеникс убрал руку с меча.

— Значит, поняли.

Фабий взглянул на Палоса.

— Не стесняйся, можешь спрятаться в каком-нибудь заброшенном уголке, если хочешь.

Палос замер возле гололитического проектора и скрестил руки.

— Или там, да, — сказал Фабий. — Да, там сгодится. Когда он снова повернулся, Алкеникс уже исчез. Фабий нахмурился и жестом подозвал Арриана:

— Приглядывай тут, а у меня есть дела поважнее.

В самом сердце отсека близнецы двигались как зеркальное отражение друг друга. Их ножи сверкали, сталкиваясь и расходясь в смертоносном танце. Другие Гончие отступили, освобождая место. Игори с гордостью наблюдала со смотровой площадки, как ее внуки кружились в смертоносном танце, не проливая крови.

Укусить может любая собака. Но чтобы укусить, не пронзив плоть, требовались завидные навыки. И Майша, и Майшана были поистине мастерами в этом деле. Даже более искусными, чем Игори или кто-либо из ее поколения в их возрасте. Эта мысль несколько омрачила ее настроение. Она в который раз задалась вопросом, кто же из них возьмет на себя инициативу и бросит ей вызов. Майшана была более агрессивной, но редко действовала без поддержки брата.

— Они оба, — сказала она вслух. — Или ты так не думаешь?

— Согласен.

Она повернулась. Благодетель стоял позади нее, опираясь на скипетр. Она учуяла его приближение: от него воняло химикатами хуже, чем обычно. А еще его доспехи и кожаный халат покрывали странные пятна — не крови, а чего-то похуже.

— Будешь сопротивляться, дитя? Или позволишь им убить себя? — ровным голосом спросил он: с любопытством, но равнодушно. Она улыбнулась. Он доверил ей принять собственное решение. Благодетель всегда принимал решения неолюдей, одобрял он их или нет.

— Пока не знаю, — призналась она. — Я рада, что вы благополучно вернулись. Теперь мы покинем это место?

За несколько часов до этого он возвратился на «Везалий» и, прежде чем отправиться на командную палубу, заперся в своем лабораториуме, игнорируя все попытки общения. Она была счастлива, что он вернулся невредимым, и потому не усомнилась в его потребности в уединении. Сейчас, однако, она спрашивала себя, почему первым делом он спрятался, а не предстал перед командой, чтобы заверить, что с ним все в порядке.

— Скоро, — ответил он. Повелитель выглядел уставшим, хотя лицо его было здоровым и молодым. Всегда тревожно было видеть его таким после того, как он менял старую плоть на новую. — У нас… гости. Убежден, они будут вести себя наилучшим образом, но сами по себе их заверения мало чего стоят. Сохраняйте спокойствие в стаях. Пока они здесь, я хочу, чтобы инцидентов было как можно меньше.

Она услышала в его голосе предостережение.

— Они… добыча?

— Не теперь. Но никогда не знаешь, что ждет нас в будущем. — Фабий еле заметно улыбнулся. — Я хочу, чтобы охранники дежурили у моего лабораториума цикл за циклом. Явно и тайно. Никто не должен входить без моего разрешения.

— Даже почтенный Арриан?

— Даже он. Я… провожу весьма чувствительный эксперимент. Любое вмешательство может обернуться катастрофой. — Он подошел к краю причала и посмотрел вниз, наблюдая за игрой близнецов. Гончие хлопали в ладоши и подвывали, побуждая дерущихся все более увлеченно демонстрировать свое мастерство. — Весьма впечатляет. Они хорошо держались на борту мира-корабля.

— Вы уже говорили. Так с вами все хорошо, Благодетель? — вопрос сорвался с губ сам собой.

— Насколько вообще может быть, моя дорогая. — Он взглянул на нее. — Скажи, тебе больше не снились те сны, о которых мы говорили ранее?

Она нахмурилась. Странный вопрос.

— Нет.

— Ясно. — Фабий кивнул и отвернулся. — Займись тем, о чем я говорил. А я пока должен поговорить с нашим местным дьяволистом, — апотекарий остановился. — И помни, что я сказал, Игори: никаких инцидентов. Только если тебя не спровоцируют.

— А если спровоцируем мы?

— Тогда обставь все так, будто тебя вынудили, дитя мое.

Саккара медитировал, сидя обнаженным в своей удушающе влажной каюте. Его багровые латы находились рядом, развешанные на стойке из железа и кости в ожидании новых сражений. Там же висело оружие. Драгоценные сосуды из стекла и глины были разложены вокруг Саккары в соответствии с древними ритуалами. Что-то в них безостановочно роптало; шум напоминал приливы и отливы Эмпиреев, омывающие скалы его души.

Плененный нерожденный шептал ему о грядущих ужасах и показывал былое. Эти дразнящие проблески знаний предлагались Несущему Слово в качестве взяток, как если бы заключенный пытался снискать расположение тюремщика. Саккара уже давно привык игнорировать уговоры нерожденных, ибо понимал, что лучше не уделять демонам внимания больше, чем необходимо. Привлечь взгляд, завести разговор — нерожденные искали любые изъяны и трещины, чтобы проникнуть в душу. Не один демонолог куда лучше него поддался влечению варпа.

И все же немногие обладали его уровнем концентрации. За столетия, прошедшие после того, как его взяли в плен на Уруме, сфера деятельности Саккары значительно сузилась. С тех пор, как Живодер вскрыл его и вырезал дьявольские секреты на его костях и мышцах. С тех пор, как он стал вместилищем для тысячи и одной головоломки: каждая еще более чудовищная, чем предыдущая.

На данный момент он раскрыл лишь семьдесят пять из них. Он выстраивал внутренние процессы своего организма, словно полководец — войска, выискивая и покоряя каждую загадку по очереди. В настоящее время он ломал голову над последней тайной, вплетенной в его плоть. Это были микроампулы, вставленные в слизистую оболочку его желудка и содержащие различные смеси химических веществ, среди которых одни были смертельными, другие — нет. Каждая отдавалась внутри него отчетливой болью; их можно было обезвредить лишь путем осторожного манипулирования преомнором и оолитовой почкой.

Биоуправление довольно широко практиковалось среди легионов. Каждый космический десантник в той или иной степени сознательно контролировал свои физиологические процессы, но дьяволисты XVII легиона возвели это в ранг высокого искусства. Тело для них было храмом, а в храмы, как известно, можно проникнуть или вторгнуться. Нужно знать каждую трещинку, каждую тайную реку и скрытый ход, иначе в один далеко не прекрасный день можно стать игрушкой в руках проникшей внутрь потусторонней сущности. Хитрый нерожденный веками мог сидеть в каком-нибудь отдаленном уголке, прежде чем ударить в сердце и разум своего носителя.

Саккара часто спрашивал себя, знает ли об этом его поработитель. Это объяснило бы огромное количество смертельных приспособлений, которыми Фабий снабдил его за столетия. Некоторые из них были знакомы Саккаре, другие имели явно экспериментальный характер. Он одновременно выступал в качестве слуги и подопытного. Определенно, эффективное использование ресурсов со стороны Фабия.

Эреб, несомненно, одобрил бы это. Эффективность была одной из тринадцати добродетелей наряду с самостоятельностью и безжалостностью. Саккара взглянул на свои доспехи, темные, как вино. В настоящее время в его легионе насчитывалось триста сорок семь утвержденных оттенков для силовой брони. Это число менялось в зависимости от прихотей Темного совета, и следование этим прихотям считалось еще одним достоинством.

Саккара услышал звон датчиков камеры и внезапное шипение воздуха. Он приоткрыл один глаз.

— Мы не мертвы.

— Только, пожалуйста, не таким расстроенным голосом, Саккара, — сказал Фабий, входя в комнату. — Или тебе вконец надоело разгадывать мои маленькие головоломки?

— Каждая успешная попытка лишь еще сильнее укрепляет мою веру, чудовище.

— Не сомневаюсь.

Фабий кивнул и замолчал. Саккара закрыл глаз и продолжил свои изыскания по изоляции и уничтожению капсул с ядом, вшитых в желудок. Он явственно ощущал недовольство своего пленителя и позволил себе еле заметную насмешливую улыбку.

Через некоторое время Саккара заговорил:

— Ты смердишь нерожденным.

Фабий откашлялся.

— Он называл себя Квестором.

— Ааа… этот.

— Ты знаешь его?

— Не лично, но я читал Послания Коразина. Это существо не принадлежит ни одной из четырех великих сил. Его можно считать обедневшим дворянином, порхающим от двора ко двору. В нынешние беспокойные времена таких, как он, много.

— Он… он известен своей ложью?

— Все демоны лгут. — Саккара открыл глаза. — Если только правда не больнее. Что он тебе наговорил?

— Ничего, что бы касалось тебя.

— Тогда я не смогу помочь.

— А разве я просил?

Саккара склонил голову.

— Как хочешь.

Через мгновение Фабий сказал:

— Они ненастоящие, ты ведь знаешь.

— Они одновременно реальны и нереальны. Такова их природа. Это обретшие самосознание воплощения обмана, радующиеся тому, что могут причинить вред неосторожным. — Он поднял взгляд на апотекария. — В этом их предназначение. Они испытывают нашу волю и решимость. — Саккара улыбнулся: — Но ты и без меня знаешь об этом.

— Я знаю лишь одно — что я чертовски устал от подобных высокоумных домыслов, особенно когда их упорно пытаются мне навязать.

— Богам ты еще пригодишься.

— Богов не существует. Нет никакого дьявола. Только мы и то, что мы вытягиваем из глубин. Так с какой стати мне переживать из-за каких-то смешений психических эманаций?

Саккара изучал лицо Фабия. Сейчас тот бы молод, но под кожей виднелись изъяны. Вскоре кожа обтянет череп, а тело усохнет и съежится. Желчный по имени, желчный по натуре. Дерево, поливаемое эссенцией злости, долго цвести не может.

— Это вопрос или утверждение?

— И то и другое, — сплюнул Фабий, сжимая и разжимая кулаки, отчего сервоприводы в его латных перчатках тихо поскуливали. — И вместе с тем ни то ни другое. Я видел… — Он покачал головой. — Я избавлюсь от всех богов и их почитателей.

— Что, даже от себя? — Фабий резко обернулся, и Саккара развел руками. — Патер Мутатис, Отец Всех Мутантов, ты бог, пусть и один из меньших. Меньше даже Квестора, которому как Вестнику Темных Истин поклоняются на миллионах планет. Но все равно ты бог для почитающих тебя низших существ. И мое неприятие это никак не изменит.

— Я не требовал от них поклонения.

— Его не требовал и Труп-Император, садясь на этот чертов трон. И погляди, что из этого вышло. — Саккара фыркнул. — Еретик, ты ведь помнишь, что мы много раз вели этот разговор? Мы оба знаем, что ты держишь меня не ради развлечений и не как инструмент, а чтобы было с кем поспорить. Ты знаешь, что я прав, и отчаянно хочешь доказать мне, что я ошибаюсь. — Он впился в Фабия суровым взглядом. — Если Квестор сказал тебе что-то, то только истину. Не единственную, ведь их столько же, сколько звезд на небе, но все равно — истину. Ты не веришь в богов, но это не значит, что они не верят в тебя.

— Абсурд.

— А как они могут не замечать того, кто за века отправил им столько подношений? Ты служишь им лучше, чем многие из надрывающих глотку в хвалебных песнях. Я видел это своими глазами и слышал от той, кого ты любишь сильнее всего. — Фабий замер. Несущий Слово расхохотался. — О да. Мы говорили с ней в грезах, я и она, твоя блудная дочь. Я видел, как в мускусных садах Темного Принца она танцует в серебристом свете скованной луны — возлюбленная Его и Его избранного наследника.

— Наследника… Фулгрима?! — голос Фабия стал хриплым, надломленным от изумления. Он метнулся вперед, схватив Саккару за шею; вздернутый в воздух Несущий Слово закашлялся, задыхаясь. Клинки, пилы и дрели хирургеона метнулись вперед, словно лапы разъяренного насекомого. — Объяснись, — зашипел Байл. — И будь краток. Что она сказала?

Саккара вцепился в руку апотекария, пытаясь ослабить давление на шею. Он знал, что пленитель не убьет его, но это отнюдь не избавляло от боли или ран.

— Лишь то, что ты следуешь по тому же пути, что и всегда, что смерть ожидает тебя впереди и позади, — просипел Несущий Слово. — Но что ты не сойдешь со своего пути, даже когда придет пламя.

— Загадки… Проклятые загадки. — Фабий выпустил его. — Если она хочет предупредить меня, то почему нельзя сказать прямо?

— Таковы пути нерожденных, — Саккара закашлялся, потирая шею, — а теперь она нерожденная, кем бы ни была прежде и какой бы ты ни хотел ее сделать изначально. — Он посмотрел на своего поработителя и засмеялся. — До чего иронично, что при всей своей мудрости ты никак не можешь осознать таких простых вещей.

— Тогда, может, объяснишь мне? — свирепо посмотрел на него Фабий.

— Нет, думаю, что не стану этого делать. — Несущий Слово сел поудобнее, скрестив ноги и выпрямив спину. — Думаю, что я оставлю тебя при твоих выводах. А потом ты вернешься, и мы снова будем спорить. И снова, и снова, и снова. — Он закрыл глаза и вновь начал концентрироваться. Нерожденные, жаждущие свободы, выли и скрежетали по стенкам сосудов. Он услышал, как пленитель уходит, хлопая плащом, и позволил себе торжествующую улыбку.

— Боги любят тебя, Фабий, — прошептал Саккара. — Ты дал им легион. Своим безумным гением ты открыл дверь, которую не смог бы отворить сам Эреб, и продолжаешь это делать каждый раз, когда высекаешь лезвием красную полосу на плоти. Вселенная состоит из двух частей, жертвенного кинжала и алтаря, и те, кто не держит нож, ложатся на камень. А ты так хорошо владеешь своими скальпелями…

Фабий стоял, вытянувшись по струнке, на мостике, наблюдая за течениями Эмпиреев, омывающими корпус «Везалия». Корабль напевал сам себе. Каждые перекрытие и переборка слабо сотрясались от этого звука. Время от времени бесшумные копья погибели вырывались из передних башенных установок, чтобы уничтожить обломки, которые попадались на пути фрегата. То были смятые остатки забытых миров и заблудившихся звездолетов, затерявшиеся в потоках варпа столетия назад, а то и на десятилетия впереди.

Трудно было сказать, сколько прошло с того дня, как они покинули Гармонию, то погружаясь, то выплывая из Паутины. Хронометр его брони показывал случайные числа, а также знаки, которые вовсе не были цифрами. Он уже давно привык терять время, но в данный момент его это угнетало. Тревога разъедала стену его спокойствия сродни медленно действующей кислоте. Он думал о младенце — нет, о ребенке, тихо сидящем в его лабораториуме. Пока что никаких признаков аномалии у него не наблюдалось, равно как и следов мутации, поразившей столь многих в прошлые разы.

Уже одно это заставляло его осторожничать. Клон дремал с тех пор, как Абаддон изгнал Фабия с Гармонии, а значит, плод на протяжении эпох вынашивался во тьме. Это казалось невероятным, если не невозможным. И тем не менее это было правдой. Идеальный Фулгрим, каким он, наверное, был тысячелетия назад. Или, возможно, каким он всегда должен был быть.

Эта мысль не давала ему покоя, выбивая у него почву из-под ног. Злой рок, фатум, судьба — все это служило оправданием для людей низшего порядка. В действительности значение имели только целеустремленность и намерения. Но эта находка разрушила все некогда железобетонные доводы и убеждения. Поэт в нем не мог не усмотреть здесь некий грандиозный замысел, что в высшей степени расстраивало Фабия-скептика, поскольку так все только запутывалось. А без ясности наступала неуверенность.

Он надеялся, что его нерешительность — просто остаточный эффект встречи с Квестором. Голова по-прежнему болела после ментального вторжения демона; и все же старший апотекарий подозревал, что его нынешнее состояние связано с этим лишь отчасти. Еще одну причину он видел в том, что не бросил Эйдолону вызов, а доверился ему с целью ослабить других и сохранить превосходство, за которое так цеплялся. Но Фабий был слеплен из более твердого материала, а его разум был подобен цитадели, захватить которую не так легко.

— По крайней мере, я на это надеюсь, — пробормотал Фабий, наблюдая, как медленно проплывает мимо остов древнего военного корабля. Опознать судно не представлялось возможным из-за слоя льда и пепла. Внутри неожиданно вспыхнули огни; Фабий заметил, что оставшаяся турель неизвестного корабля осторожно ведет «Везалия». Впрочем, не было ничего необычного в том, что такие погибшие суда населяли потомки их экипажей. Или даже первоначальная команда, застрявшая там, как насекомое в янтаре, из-за неукротимых приливов Имматериума.

Неприятный запах вывел его из задумчивости. Палуба скрипнула под тяжестью, и в следующий миг Фабий воскликнул:

— Выносливость видов иногда приводит в замешательство даже меня.

— Вот почему боги так превозносят нас, полагаю, — сказал Хораг, ступая на палубу. — Нам ведь можно придать столь разнообразные формы, приложив к этому минимум усилий.

Байл взглянул на него.

— Неподалеку есть один печально известный археорынок — я, правда, забыл его название. Он находится на громадном космическом скитальце, который с незапамятных времен сливался воедино с другими ему подобными. Целые королевства простираются в его утробе, воюя и торгуя друг с другом, а также со случайными посетителями. Просто не укладывается в голове.

— Люди удивительно живучи.

Фабий улыбнулся.

— Да. Надеюсь.

— Такое впечатление, будто наше судно примкнуло к флотилии Эйдолона, — прогремел Хораг, вставая рядом с Фабием у обзорного окна. — Повсюду его воины.

После того как они оставили орбиту Гармонии, грузный апотекарий редко выбирался из своей берлоги возле отсека гидропоники. Так же, как Арриан и Скалагрим, он имел небольшую личную лабораторию, спрятанную на борту корабля, где проводил собственные исследования в одиночестве.

— Временный союз.

— Они смотрят на это таким образом?

— Как они на это смотрят, меня не волнует, — сухо ответил Фабий. — Они скоро уйдут, и мы сможем заняться более важными делами.

— Это какими?

Отец Мутантов заметно колебался. Среди консорциума он мало кому доверял по-настоящему. Определенно Арриану; Саккаре — хотя бы из-за внедренного в него предохранителя. И, возможно, Хорагу… Бывший Могильный Сторож был прилежным учеником, пусть и удручающе узкого профиля. Впрочем, в данном случае, вероятно, это был скорее плюс.

— Геносемя, — наконец выдал Фабий.

— По-моему, не особо тянет на важное занятие. Скорее на рутинное.

— Речь о чистом генном семени.

Хораг оживился.

— А вот это уже действительно любопытно. — Он подался вперед, и миазмы, просачивавшиеся через шланги и трубки его брони, запятнали обзорное окно черной плесенью. — А что взамен?

— Ничего. Нас послали его забрать.

— Ага, получается, мы мальчики на побегушках?

Фабий скривил рот в невеселой улыбке:

— Так думает Эйдолон, и я не вижу веских причин рассеивать его заблуждение. Не тогда, когда оно служит моим интересам.

— Думаете, он не учел такого сценария? Я помню, как мы с Эйдолоном охотились на сыновей Хана в годы нашей своенравной юности. Он был самым хитрым из всех.

— Потому-то Флавий и его бойцы занимают драгоценное место на моем корабле. — Фабий оперся на жезл пыток. Комок боли рос в нем с тех пор, как они покинули Гармонию. Боль была стойкой и знакомой; она стала его частью настолько, что ему почти недоставало ее, пока он кратковременно пребывал на грани между смертью и разложением. Хирургеон вопросительно зачирикал, но Фабий отверг его заботу. Он мог обходиться без помощи, по крайней мере, еще какое-то время. — Они здесь, чтобы я не сходил с пути, намеченного Эйдолоном.

Хораг хмыкнул:

— Тогда они заранее потерпели поражение, если допустить, что у них вообще были шансы.

— Действительно. Но мы сможем справиться с ними достаточно легко, когда придет время.

Фабий посмотрел на звезды, кружащиеся в море невыносимых цветов. Они напоминали булавки болезненного света, пронзающие лиловые облака газа. Далекие солнечные короны вращались, будто глаза прячущихся богов, выглядывающих сквозь дыры в покрове Вселенной. Неизвестные светила образовывали неузнаваемые, бессмысленные созвездия, которые было трудно воспринять даже с его сверхчеловеческим зрением.

— Красиво, по-своему.

— И я всегда думал так же. — Хораг посмотрел на него сверху вниз. — Так что вы планируете сделать с генным семенем?

Фабий взглянул на него.

— А ты как думаешь? Использую его по назначению, само собой.

— Для чего?

Фабий опешил.

— Пока не придумал. Но лучше пусть оно будет в моих руках, нежели Эйдолон растратит его на мелочные войны.

— Отличное дышло бы подношение, решись вы на него. Таким подарком можно заслужить благосклонность богов, кто бы ни принес его им. Меньшие люди рассчитывали бы на вознесение за такую добычу.

Фабий фыркнул:

— Я не тороплюсь умирать, Хораг. Ведь вознесение — не что иное, как смерть. Смерть самоидентичности, свободной воли…

Он подумал о том, что сказал Саккара, но тут же прогнал это воспоминание. В холодном свете дня оно казалось сущей ерундой.

— То, что не мертво, сопротивляется вечно, — буркнул Хораг, словно прочитав его мысли. — Или, по крайней мере, так сыновья Лоргара имеют обыкновение говорить по набожности своей.

— Бесконечные распри наверняка кого-то прельстят, но у меня есть высшая цель, — надменно произнес Фабий. — И она куда важнее, чем расположение любого воображаемого божества.

— Не сомневайтесь, Дедушка любит вас, Фабий, — лукаво сказал Хораг. — Таков его путь. Вы никогда не преклоните колени перед его алтарем, но вы такое же его дитя, как и воинственный Тиф. Болезнь, с которой вы вечно боретесь, это его дар.

— Дар? Да я гнию заживо!

— Да; и будь иначе, разве вы смогли бы достичь хотя бы половины того, что сделали? Или же погрузились бы в недра порока вместе со своими братьями? — Гвардеец Смерти присвистнул. — Не знаю. Но, быть может, я ошибаюсь. Как считаете, ваши последователи пролили достаточно крови, что насытить Кхорна? И как много переплетений в вашей невообразимой паутине интриг и раскрытых заговоров? Как сильна в вас надежда, Фабий?

Байл отвернулся. Похожие вещи ему говорил Саккара, и потому было неприятно слышать их вновь от Хорага.

— Безумие.

Пока он смотрел, звезды словно приняли очертания огромного заливающегося смехом лица. Лишь на мгновение — оно тут же исчезло, но и этого было достаточно, чтобы еще больше обеспокоить Байла.

— Истина, — пожал плечами Хораг. — Впрочем, как вы сами наверняка заметили, безумие и истина часто одно и то же. Мы питаем богов, Фабий, нравится нам это или нет. Даже если вы правы, и они — лишь приливы и отливы огромного психического океана, они все равно могущественны. Почему же вы отвергаете то, что они вам предлагают?

— Потому, что это не дары, а сделка, — как на свою беду узнал Хорус, а до него Фулгрим. В космических миазмах, которые ты, как ребенок, называешь «Дедушкой», нет доброжелательности. Это просто… дисгармония. Нота, выбивающаяся из музыки сфер. — Фабий оскалился, глядя на свое отражение на поверхности иллюминатора. Лицо, смотревшее на него, было здоровым, но вытянутым и худым. Тело вновь начинало пожирать себя изнутри. — Несовершенство.

Хораг помолчал, а затем засмеялся. Смех был хриплым и хлюпающим, словно лопались нарывы. А еще в нем слышалось искреннее веселье, как будто апотекарий услышал добротную шутку.

— Лишь вы могли увидеть в этом недостаток. — Он постучал изъеденными ржавчиной костяшками по стеклу. — Фабий, именно изъяны делают вещи интересными. Песня без ошибок — всего лишь шум.

— И лишь такой угрюмый гнойник, как ты, назвал бы ошибки искусством. Вселенная устроена подобно часам, Хораг, с огромными механизмами и шестернями, работающим в идеальной гармонии. Но если одна из частей износится и пойдет вразнос, это окажет влияние на все устройство. Боги, которым ты служишь, это соскочившая шестерня. Энтропия, которой простаки дали образ и имя.

— Лучше принять энтропию, чем противиться ей, Фабий. Один человек не может остановить наводнение.

— Нет, но он может перенаправить его. Построить дамбу. А если не получится, то хотя бы отойдет в сторону. Ты, Хораг, не сможешь этого сделать. Слишком поздно: ты уже утонул. Но моя голова все еще над водой.

— Возможно. Но надолго ли, друг мой? — спросил Хораг, на мгновение положив тяжелую руку на наплечник Фабия. Лишь на мгновение — хирургеон не любил, когда другие подходили слишком близко. Жужжащая костная дрель метнулась к лицу Гвардейца Смерти, но не ударила. Ее сверло могло бы пробурить даже доспехи терминатора. Медленно и осторожно Хораг отступил назад.

— У меня хватит времени, чтобы завершить мой труд, — ответил Фабий.

Мерикс сидел в темноте, наблюдая, как его воины состязаются в тренировочных клетках. На какое-то время он забросил любые занятия, и его мышцы ныли из-за нехватки физической нагрузки. И все же он никак не мог заставить себя собраться и вернуться к упражнениям. Поэтому просто сидел и сопротивлялся желанию посмотреть на бледные тени, которые плясали в поле периферийного зрения. Он игнорировал их шепот и легкие прикосновения, призванные привлечь его внимание.

Нерожденные населяли многие коридоры «Везалия». То были жалкие твари, не имеющие бога-покровителя, но сами жаждущие поклонения. Ему они представлялись паразитами, гнездящимися в брюхе большого зверя. Иногда они создавали себе тела из выброшенной плоти или забытых машин; тогда это становилось проблемой. В таких случаях их логова вычищали огнем и мечом, хотя бывало и так, что на них просто не обращали внимания, как на плохую погоду.

Воздух гудел от звонко ударяющихся клинков и тихих задыхающихся голосов. Здесь не было места ни для рабов, ни для потворства желаниям. Химические препараты, конечно, применялись, но строго регламентированные. Имела значение только сила. И мастерство.

Он молча наблюдал за воинами, и они знали об этом. Потому-то и шли на все более опасные трюки, стремясь произвести на него впечатление. Мерикс фыркнул. Зачем они это делали, он никак не мог взять в толк. Тем не менее он принимал их почтение, ибо отвергать такие подношения, когда они совершались, было рискованно. Что, к слову, Повелителю Клонов следовало понять уже давным-давно.

В толпе он заметил Беллефа, неуклюже бродящего среди клеток, очевидно, в ожидании своей очереди. Уличный поэт не подавал виду, будто заметил, что за ним наблюдают, но Мерикс прекрасно знал, что это не так. Беллеф редко где появлялся не по указке Савоны.

Она шпионила за ним. Мерикс скупо улыбнулся и согнул руку. Скоро эта змея сделает свой ход, ведь ей страшно не хватает терпения. Он практически предвкушал неизбежное противостояние с ней. Они сталкивались и раньше — на службе у Каспероса Тельмара. Блистательный Король поощрял жестокость среди своих подчиненных. Старший апотекарий, напротив, не одобрял подобного, но Савону это редко останавливало.

Она прикончит его, если он не убьет ее первым. Впрочем, Мерикс пока не был уверен, какой исход устроит его больше.

— Вы не тренируетесь с ними.

Мерикс обернулся, и его взору предстал стоявший неподалеку Флавий Алкеникс. Одной рукой он держал шлем, другой поглаживал эфес клинка. Герой. Триумфатор. Мерикс отвернулся.

— Нет.

— Вы у них главный, — заметил Алкеникс, приближаясь. Префект несколько дней бродил по палубам фрегата, изучая обстановку и беседуя то с командиром отделения, то с каким-нибудь воином. До сих пор Мерикс избегал его, но, похоже, момент знакомства настал, независимо от его желаний.

— Номинально, — ответил он.

— Они говорят о вас с уважением.

Мерикс рассмеялся.

— Вы плохо врете.

Алкеникс пренебрежительно отмахнулся.

— Я не вру.

— Значит, врут они. — Десантник размял бионическую руку. — Чем обязан? — спросил он скорее из вежливости, чем из любопытства, ибо и сам знал ответ.

— Хочу поговорить. О том, что есть и что может быть.

Из решетки респиратора Мерикса раздался гортанный смех.

— Тогда вам лучше обратиться к Савоне. Теперь меня такие вещи не заботят.

Алкеникс нахмурился:

— Она не из легиона.

— Легиона не существует. — Мерикс отвернулся. Рука снова зудела. Острые когти боли впились в его плоть. — Есть только мы. Так что вам нужно?

— Рано или поздно Двенадцатый миллениал воссоединится с легионом. Я здесь затем, чтобы это случилось поскорее. Не следует тратить отведенные дни, играя в прислугу сумасшедшего ученого. — Алкеникс огляделся, и на его лице промелькнула усмешка.

— Этот сумасшедший был — и остается, между прочим, — лейтенантом-командующим легиона. — Тощие силуэты подбирались ближе, скользя меж пылинок, которые парили в свете люменов. Он легко различал, как они шипят ему обвинения на границе слышимости.

— Ключевое слово тут «был», — твердо заявил Флавий. — Любые права на эту должность он давно утратил. Легион двинулся дальше без него, так что скатертью ему дорога.

— А кто займет его место, вы?

— Возможно. — Алкеникс рассмеялся и пристально посмотрел на другого астартес. — Я знаю тебя, Мерикс. Ты был приближенным лорда-командующего Геллеспона, пока Эйдолон не забрал его голову на Олиенсисе. Ты показал себя весьма компетентным у него на службе.

— Вот уж похвалил. Но это ты ведь служишь Эйдолону.

— Для меня это большая честь.

— Неужели ему так сильно нужны ничтожные остатки нашей скромной роты? Нас не так уж много, едва ли сотня наберется. Мы уже и вполовину не так сильны, как прежде.

Алкеникс кивнул.

— Вот почему тебе нужна помощь. Поклянись в верности Эйдолону, и будешь процветать, как тебе и не снилось у Каспероса Тельмара. Или у Фабия Байла.

Десантник молча изучал его. Алкеникс хорошо изображал искренность, но от Мерикса не ускользнули нотки фальши. Это была уже не просто мечта о восстановленном легионе, как у Олеандра, а нечто новое. Нечто более дикое.

Он скучал по Олеандру. Апотекарий хоть и был вероломным болваном, но у него была толика чести. Он хотел того же, что и Мерикс, пусть и редко в этом признавался. Они верили в одних и тех же призраков. В ложное совершенство легиона — такого, каким он был, а не каким стал.

Он взглянул на свою руку и на странные нервные волокна, растущие в металле. Скоро это трансформируется. Через несколько столетий. Нерожденные приблизились вплотную, их шепот заглушал стук мечей, доносящийся из тренировочных клеток. Мерикс посмотрел на Алкеникса.

— Расскажи мне больше.

Савона с отвращением изучала вход в лабораторию. Не такую большую, как та, что Фабий обустроил в апотекарионе, но достаточно просторную, чтобы здесь было где развернуться ее нынешнему хозяину, проводящему разнообразные эксперименты. Даже с того места в коридоре, где она стояла, вонь ощущалась жуткая.

Кроме того, этот участок прохода сильно пострадал от тех монстров, что выращивались в помещении. Отвратительная плесень стлалась вдоль внутренних перегородок и, поблескивая, свисала с электромонтажных коробов над головой. Проржавевшие трубы лопнули, отчего в коридоре постоянно царила влажность. Палубный настил съехал с рам, будто отслоившиеся струпья, а лампы противно мигали под жирным налетом.

По обе стороны входного люка на страже стояли двое мутантов, державших в забинтованных лапах грубо сработанные глефы. Оба были покрыты язвами и шершавыми пятнами под изношенными пластинами брони, носили рваную одежду и тяжелые дыхательные маски, которые периодически шипели, когда отравленный воздух циркулировал в больных легких.

Савона хотела попасть в лабораторию, но охрана стремилась помешать ей, невзирая на ее статус. Апотекарий консорциума ценили уединение, их слуги бились насмерть, чтобы выполнить приказ своих хозяев. Тем не менее какие-то два мутанта вряд ли стали бы для нее проблемой.

Она уже подняла свой молот и приготовилась к схватке, когда начала задыхаться от внезапно нахлынувшего на нее смрада. На ее плечо опустилась тяжелая рука. Савона настолько сосредоточилась на страже, что совершенно не услышала скрипучие шаги хозяина лаборатории, приближавшегося к ней. На мгновение она даже пожалела, что отправила Беллефа следить за перемещениями Мерикса.

— Посетитель? Вот уж неожиданность! — Ее грубо развернули и прижали к стене, широкая лапища сомкнулась у нее на горле. — Я так редко принимаю гостей.

Хораг Синь изучал ее слезящимися глазами. Шлем его был пристегнут к бедру, являя свету высохший череп, тонущий в зарослях шлангов и циркуляционных устройств. Струи непрозрачного газа выходили из клапанов давления, имплантированных в его полые щеки, образовывая вокруг головы маслянистый ореол. Жидкие пряди бесцветных волос прилипали к коже или путались между шлангами. Почерневшие зубы обнажились в безгубой усмешке.

— А-а-а, воительница! — Его хватка слегка усилилась. — Зачем ты здесь? Тебе нужны мои услуги? Наверное, вирусное оружие? Или какой-нибудь хитрый нервно-паралитический агент? Уверяю, моя цена всегда справедлива.

— Нет. Я пришла поговорить. — Савоне приходилось стоять на кончиках копыт, чтобы Гвардеец Смерти не задушил ее. Он был намного сильнее, чем она предполагала. И причиной тому были отнюдь не только тактические дредноутские доспехи, но и что-то, присущее самому апотекарию. Пагубная сила, купленная ценой поклонения. Подобно ей, Хораг давно сделал свой выбор, и, как и в ее случае, выбор этот был запечатлен на его лице и очевиден каждому.

Вот почему она пришла к нему в первую очередь. Верующие могли доверять только друг другу. Некоторое время Хораг изучал ее, а затем отпустил.

— Ну что ж, заходи. — Он по-медвежьи протопал мимо нее в сторону лабораториума. При его приближении мутанты пали ниц и застонали в знак приветствия. Хораг осторожно похлопал одного из них по голове, пока люк открывался. Когда вырвавшееся изнутри ядовитое облако понеслось через коридор, Савона затаила дыхание, вытащила из лат ароматизированную тряпку, сделанную из сплетенных волос эльдара, и прижала ко рту и носу.

Лабораториум больше походил на токсичную топь, чем на место для исследований. От штабелей неаккуратно уложенных канистр по изъеденному напольному покрытию расползались кислотные лужи, а укрепленные стены были изрыты ямками и следами коррозии. Силовые кабели, выдернутые с потолка, были грубо соединены со ржавыми генераторами, тогда как участки трубы и пожарного шланга, вытащенные из вскрытых участков стены, были подключены к бурчащим химическим блокам.

Почти все вокруг покрывал слой грязи и грибка, чьи спорангии грудились в нишах и углублениях стен. Плодовые тела отличались яркой окраской и даже на непритязательный вкус Савоны выглядели омерзительно мясистыми.

Резво прискакавший зверь Хорага, Пац’уц, поопрокидывал баллоны и перегонные кубы с пузырящейся жидкостью. После, шмыгая носом и кряхтя от радости, демоническая тварь обслюнявила хозяина с ног до головы. Ее глазные стебельки повернулись к Савоне, и игривый монстр напрыгнул на нее, прежде чем Хораг поймал его за дряблый загривок и отбросил подальше, словно тот весил не больше пера.

— Нельзя. Беги поиграй с нургликами.

Пац’уц издал непонятный звук, нечто среднее между рычанием и стоном, и вприпрыжку помчался за вереницей крошечных толстяков, которых поднятый шум потревожил в их укромных норах. Мелкие существа зловеще захихикали и засеменили прочь. Савона поморщилась.

— Грязные маленькие пузыри. И как ты их только терпишь рядом с собой?

— А ты почему нет? — огрызнулся Хораг.

Он положил шлем на диагностический стол и принялся вытаскивать пару шлангов из разъемов на шее и черепе. Когда те подались и прыснули газом во влажный воздух, он облегченно вздохнул:

— Так-то лучше. — Затем сердито посмотрел на нее. — Ну, чего надо?

— Я ведь уже сказала: я пришла поговорить.

— На тему? Не об эпидемиях же, полагаю.

Она замахала рукой у себя перед лицом, пытаясь хоть немного рассеять накрывающую ее пелену: с потолка свисали курильницы, извергающие в мутный воздух густые облака слабо светящихся спор. Роящиеся в них тучи жирных мух вяло гудели, неторопливо нарезая причудливые круги.

— О предательстве.

— Ах, так тебя интересует самая едкая похлебка. Спешу огорчить, в настоящее время мне такое не по вкусу. — Хораг отвернулся. — Однако приятно видеть, что ты наконец-то осмелилась сделать свой ход. Фабий, конечно, будет разочарован — он-то рассчитывал, что ты отложишь это хотя бы на десятилетие. Но я сразу сказал себе: это вряд ли, есть тут кое-кто с амбициями.

— Ты… поставил на это? — Она сама не знала, почему так удивилась. В конце концов, члены консорциума, как бы они ни отличались друг от друга, все до последнего были совершенно безумны. Она отрицательно покачала головой. — Ладно, неважно. Речь не о моем предательстве.

— Тогда о чьем же?

— Алкеникс, — начала она, не глядя на апотекария. — Он что-то замышляет.

— Допустим. Дальше что?

Она посмотрела на него в упор.

— С тех пор, как мы оставили Гармонию, он проводит время, агитируя среди старых приятелей Фалопсида. То, как грубо и лаконично Живодер завершил их гамбит, до сих пор задевает их чувства. Алкеникс настраивает их против лейтенанта-командующего.

Хораг кивнул.

— Еще бы он не настраивал. Это часть подковерной игры. — Гвардеец Смерти сипло закряхтел. — Не сомневайся, Фабий уже знает о намерениях префекта.

Он ткнул в нее толстым пальцем:

— Вопрос только в том, на чьей стороне ты.

— На своей собственной, как и всегда.

Савона придерживалась того мнения, что наиболее разумно выждать, чтобы узнать, кто на какой стороне, и только потом объявить о своей преданности кому-либо. То обстоятельство, что Алкеникс еще не приходил к ней, хотя посетил многих других, следовало расценивать как оскорбление. Хотя Живодер был не более предпочтителен в роли главного, он все же имел любезность рассматривать ее как угрозу.

— Хороший ответ. Смелый. Боги любят силу и презирают слабость, кроме тех случаев, когда слабость ведет к какому-то преимуществу. — Хораг флегматично хмыкнул. — Полагаю, боги любят его больше, чем кого-либо из нас.

Он захрипел и покачал головой:

— Забавная штука. В давние времена Хорус тоже был неверующим. И Мортарион — по крайней мере, сначала. Говорят, нет никого более свирепого, чем новообращенный.

Савона кивнула, вспоминая о собственном преображении.

— Что он задумал?

— Задумал? Ничего. Он, как всегда, ждет. А когда придет время, начнет действовать.

Хораг повернулся к диагностическому столу. Оборудование сплошь покрылось плесенью и местами проржавело, но все же каким-то образом продолжало функционировать. Замасленные колбы уже пошли пузырями от его опытов.

— И ты станешь помогать ему?

— Если он потребует.

— Но почему? — непроизвольно вскрикнула Савона. Она пришла прощупать почву, но теперь чувствовала, как ее затягивает в трясину глубже, чем она рассчитывала. — Почему ты следуешь за ним? Что он может тебе предложить?

— Знание, дитя. Во всей Галактике не найдется более острого ума, чем в порченом куске мяса в его черепе. Он забыл о внутренней природе людей и ксеносов больше, чем когда-нибудь знал любой другой апотекарий. Я пришел к нему учиться создавать новые и лучшие болезни, дабы легче разносить благословения Дедушки. В этих контейнерах хранятся забытые моры Долгой Ночи и вирусные инфекции, добытые из трухлявых костей давным-давно умерших альдари. — Хораг погладил крышку канистры. — С такими редкими материалами и с его помощью я сотворил чудеса и ужасы, непредставимые даже для моих самых спятивших братьев. Хвори, способные пожрать даже жесткую плоть детей Дедушки…

— Демоны не страдают от недугов смертных, — презрительно усмехнулась Савона.

— Нет, не страдают, — довольно кивнул Хораг. — И все же я сам видел результаты опытов. Вот что он предложил мне, дитя. В его тени я поразительно плодовит.

— А ему-то от этого какой прок?

— Разве ты не слушала меня? Болезни, дитя. Стремительно распространяющиеся пандемии, способные невероятно быстро опустошать целые системы. — Гвардеец Смерти задохнулся от смеха. — О, его разум — творение изломанной красоты. Даже Абаддон не помыслил бы о проведении такого геноцида, но для нашего старшего апотекария это не война, а так… избавление от паразитов.

Он покачал головой:

— Представь великое безмолвие, разом опускающееся на систему. Целый сектор. Все несовершенные творения исчезают, как задутое пламя свечи. А затем… ах, затем новое начало.

— Его неолюди… — выдавила Савона, пытаясь осознать размах. Даже в худших мыслях она не могла и представить чего-то столь хладнокровного и чудовищного. — У них есть иммунитет?

— О, полагаю, да. Он следит за моими экспериментами, разрабатывая соответствующие прививки и вакцины. И это заставляет меня трудиться еще усерднее, варить отравы, способные свалить даже самых выносливых из его творений. Интересная игра, тебе так не кажется?

— Да, — ответила она тише, чем хотела. По коже пошли мурашки от взгляда на ряды канистр и сырого зловония концентрированной смерти. Заметив это, Хораг снова рассмеялся:

— А почему ты служишь ему, Савона из Разрубленного Узла?

Прежде чем ответить, она на мгновение задумалась. Савона часто задавала себе тот же вопрос в минуты покоя между кровопролитием. На него можно было дать самые разные ответы. Покровительство Фабия было верным путем к лидерству над Двенадцатым. Плюс, служа ему, она имела защиту от тех, кто пришел бы ее за головой лишь из-за того, кем и чем она являлась. Однако правда была гораздо проще. Верность Байлу давала то, за чем она вообще встала на путь служения Темному Принцу. Савона улыбнулась.

— С ним всегда интересно.

Лабораториум наполнял фоновый шум — щелчки производящих вычисления когитаторов, слабое журчание химической посуды, гудение энергопроводов. Поверх же мягко струилась музыка. Композиция из античных времен, сыгранная руками давно умершей женщины, записанная и распространяемая ее почитателями на протяжении веков. Поклонники утверждали, что услышать ее голос — значит прикоснуться к божественному.

Фабий находил звучавшую мелодию весьма недурственной. Пусть ей не хватало оригинальности, она обладала определенным изяществом. И то, как много людей сделали ее популяризацию смыслом своего существования, в очередной доказывало, что человечество в своем нынешнем виде было непоправимо испорчено.

Конечности хирургеона сверкнули, рассекая и очищая тело на смотровом столе, где лежал космический десантник, один из последователей Фалопсида. Гончие свалили его на артиллерийской палубе, но передали собранный урожай своему благодетелю. И сейчас, когда ему не оставалось ничего другого, кроме как ждать, пока они не достигнут границ Мальстрима, Фабий наконец обратил внимание на доставленные ему трупы.

Мертвый воин был раздет догола, ставшие теперь ненужными ему доспехи валялись в дальнем углу. Пусть силовая броня больше и не функционировала в традиционном плане, скорее напоминая пустой панцирь какого-то ракообразного, тем не менее что-нибудь с ней придумать еще было возможно. Как минимум она сгодится для его экспериментов с призрачной костью.

Сам же астартес казался куда менее полезным. Мутации были слишком обширными, дойдя до клеточного уровня. И все же его останкам можно было найти применение. Лезвия хирургеона и плазменный резак обрабатывали губчатую кожу, срезая слои жира и неестественно разросшихся мышц. Черный панцирь, как и большинство прочих имплантатов, полностью поглотила мутировавшая плоть. Повезло, что сохранились прогеноиды: они находились в шероховатом яйце из изменившего свое назначение панциря, будто спрятанное сокровище.

Ловко извлекши орган и осторожно счистив с него образовавшуюся скорлупу, Фабий бросил его в заранее подготовленный чан с питательным раствором. Да, какие-то мутации, несомненно, произойдут, но ему все равно удастся повторно использовать железы. Если что, он пустит их на основу для низкосортного геносемени, которое выращивал для новых людей.

Едва он закончил и отступил от стола, как позади раздался звук открывающегося входного люка. Фабий нахмурился, раздраженный появлением без приглашения.

— Отнесите то, что осталось, в чаны с мясом. Извлеките кости и панцирь и держите их отдельно. Я еще смогу пустить их в ход.

Повинуясь, несколько пробирочников поспешили скрыться. Небольшие, но крепкие твари стащили распотрошенную тушу со стола и быстро завернули во впитывающий влагу покров. Фабий тихо наблюдал, как они обращаются с телом, довольный их проворностью.

— Я смотрю, у тебя совсем не осталось благородства? — бросил вошедший Алкеникс.

Фабий не удосужился повернуться к нему, а только стянул окровавленные перчатки и кинул в таз рядом со столом. Антибактериальный раствор тут же зашипел, поедая вредные выделения, скопившиеся на элементе его доспехов.

— Это зависит от того, что ты понимаешь под этим словом, Флавий.

Алкеникс крякнул и несколько мгновений просто бродил по лаборатории, рассматривая чудеса и ужасы, выставленные напоказ в этом тесном помещении.

— Как всегда, увиливаешь, — затем подытожил он. — Другого я от тебя и не ожидал.

— Ты явился доставать меня, или тебе есть о чем поговорить? Если первое, то попрошу тебя уйти. — Фабий бросил многозначительный взгляд на входной люк. — Знай я, что тебе нечего толком сказать, я бы запретил тебя впускать сюда.

Прятавшиеся поблизости Гончие с радостью напали бы на префекта по команде Фабия, и Алкениксу это было известно.

Флавий посмотрел на люк, а затем на апотекария.

— Твои… как бы это выразиться… существа… напали на одного из моих воинов. Он отогнал их, но его ранили.

— Нда. На борту я не единственный апотекарий. Не обязательно было приходить ко мне. — Фабий наклонился, чтобы рассмотреть извлеченные прогеноиды.

Алкеникс все ждал, когда тот продолжит свою речь, но этого так и не произошло. Тогда он заговорил снова:

— Так что ты собираешься делать с этим?

— С чем с «этим»?

— Мне нужны скальпы. Виновных следует наказать.

— За что? За то, что они следуют своим инстинктам? Я приказал им не трогать твоих людей, если те не сунутся к ним. Твоему подчиненному не следовало шастать где попало в одиночку, если он не хотел нарваться на неприятности. Разумеется, присутствие чужака на их территории рассердило их. — Фабий оторвался от своего занятия и посмотрел в глаза Флавию. — Мне больше интересно, что он там забыл? И кто его туда направил?

Префект ничего не ответил, и Фабий только фыркнул.

— Сам-то он кого-нибудь из них ранил?

Алкеникс стиснул навершие меча.

— Если даже и так, то я не в курсе.

Фабий кивнул и пожал плечами.

— Ну что ж, тогда я не стану требовать с тебя компенсации.

— Ты вообще слышишь меня? Я сказал, что эти твари посмели пролить кровь представителя Третьего. Твоего брата, между прочим. Их надо усыпить, как бешеных животных, коими они и являются.

— Ну так попробуй, в чем проблема. — Фабий раздраженно показал на выход. — Пойди да прибей их, если получится. А я потом принесу свои извинения Эйдолону, когда тебя подвесят вниз головой и вырвут сердца. — Он не моргая уставился на Алкеникса. — Я создал их, чтобы они убивали таких, как мы, Флавий, точно так же, как нас создали убивать врагов нашего прежнего повелителя.

— Значит, братья для тебя — враги?

— Скажешь тоже! — Фабий расхохотался, погладив рукой один из стоящих на полке биогенных сосудов. В каждом плавало геносемя, извлеченное из воина XII миллениала. — Мы были выведены для особой цели, но не смогли ее достичь. Мои творения не подведут меня так, как мы подвели своего отца.

— Так ты возомнил себя императором? Богом-королем, окруженным раболепным гаремом генетически измененных женщин? — Алкеникс усмехнулся. — Я же вижу, что ты души не чаешь в своей Гончей. Зачем еще тебе производить на свет таких бесполезных тварей? Брат, неужели ты наконец-то поддался пороку? — Он склонился ближе. — Неужели Слаанеш разжег твои чувства и расшевелил твой…

— Довольно! — Фабий посмотрел на свое отражение в зеркале. — Ты действительно хочешь узнать, почему я усовершенствовал представителей обоих полов, Флавий, или тебе достаточно пошлых фантазий?

— Расскажи мне, — помедлив, попросил чемпион.

— Если говорить попросту, то я не буду с ними вечно, — горько усмехнулся Байл. — Я ведь как ходячая болячка. Поэтому мои отпрыски должны выживать без моего участия. Некоторые даже освоили мою методологию, но, как и все дети, они придают здравому смыслу своего родителя почти религиозное значение.

— А какой человек не хочет стать богом?

— Боги для слабаков, Флавий. Что они могут дать людям, что человек не в состоянии создать себе сам без лишних проблем? Нет, пусть они почитают меня, если хотят, но я не бог. Я не так высокомерен. Достаточно того, что я их прародитель.

— Не так высокомер..? — Алкеникс задохнулся от возмущения. — Паук, да ты воплощение высокомерия! Ты всегда был таким — напыщенным и самодовольным, ведь Фулгрим давал тебе власть гораздо большую, чем позволяла твоя должность в легионе.

— То же самое можно сказать о многих из нас. — Фабий пожал плечами. — Почему это теперь важно?

— Потому, что ты создаешь своих чудовищ из нашего геносемени. Важно потому, что в гордыне своей ты извращаешь наше совершенство ради своих целей…

— Ты меня не слушаешь, — перебил его апотекарий. — Мой труд не даст мне ничего, кроме удовлетворения от наконец-то исполненной задачи. Нас создали для того, чтобы мы сделали Галактику безопасной для человечества. На это я и настроен. Я помогаю людям стать сильнее, чтобы они могли выжить среди высвобожденных нами ужасов. Мое новое человечество распространится по Галактике, покорит ее так, как не смогли их предшественники. Их будет направлять моя философия, возможно, моя мудрость, но не я сам. Как и любое оружие, однажды я сломаюсь. И тогда моим останкам найдется лучшее применение. Из разбитого меча сделают плуг.

— Да ты поехавший… — пораженно уставился на него Алкеникс.

— Возможно, я и впрямь спесивый безумный глупец, — улыбнулся Фабий, — но разве тогда я чем-то отличаюсь от братьев?

Алкеникс покачал головой.

— Мы совсем не похожи, Паук. Ты не понимаешь, что значит быть воином. Для тебя это бремя. Труд. Для меня же — призвание, — при этих словах он хлопнул по своему зачехленному клинку. — Ты прав, мы — оружие. И меня это вполне устраивает. Я хочу быть самым совершенным оружием в арсенале Фениксийца.

— Ага, теперь ясно. Сначала я не понимал, ведь мне казалось, что твое текущее задание должно быть ниже твоего достоинства. Но сейчас все встало на свои места. Ты жаждешь славы, которая, по твоему мнению, будет сопутствовать замыслу Эйдолона. До чего ты мне нравишься, Флавий. Ты всегда так рвался к подобным эфемерным наградам.

— Это называется устремления, Паук.

— Да ну? У меня-то эти устремления всяко повыше будут, чем получить место у ног Эйдолона. Зачем быть оружием, когда можно стать тем, кто его делает? — Фабий фыркнул. — Если ты закончил, меня ждут дела. Необходимо подготовиться к имплантации и сохранению нашей драгоценной добычи, когда мы найдем ее.

— Ну, по крайней мере, хоть на это ты годишься. — Алкеникс ткнул в него пальцем. — Держи своих зверей в узде, Фабий, или я прикажу вычистить от них корабль.

Фабий посмотрел на выставленный палец префекта, а затем ему в лицо:

— Можешь рискнуть.

Алкеникс нахмурился и отвернулся. Фабий подождал, пока люк закроется за ним, и скороговоркой дал распоряжение:

— Инициировать процедуру блокировки «гамма-стойкость». Шифровать все исходящие вокс-сигналы.

Люмены, врезанные в раму люка, сменили свечение с зеленого на красное, когда внутренние запирающие механизмы скользнули на место.

Алкеникс действовал быстрее, чем он ожидал. Он нарушал хрупкое равновесие на «Везалии», его воины создавали проблемы. Поединки чести стали обычным явлением, как и охота на мутантов, несмотря на требования Байла прекратить эту практику. Целые секции корабля подходили под определение вражеской территории. Все было так, как он и предполагал.

Первый лорд-командующий хотел заковать его в цепи. Хотел приручить алхимика для своего варварского маленького двора, как когда-то Касперос Тельмар. Какая-то часть Фабия задавалась вопросом, не была ли эта экспедиция в действительности хитроумной ловушкой, предназначенной для того, чтобы подчинить его воле Эйдолона. Но потом он отмел такое предположение. Эйдолон никогда не отличался особой изобретательностью, а Алкеникс уж тем более. Генодесятина все-таки существовала. Вопрос был лишь в том, кому она достанется.

— Терпение, — пробормотал он. — Терпение.

Он откашлялся и громко свистнул. В поле зрения тут же появились несколько пробирочников, вопросительно кряхтя. Фабий обвел их взглядом:

— Следуйте за Алкениксом. Я хочу знать, с кем он разговаривает и куда ходит. Вас не должны видеть, если вы дорожите своей жизнью. А теперь идите.

Пробиркорожденные поспешили выполнять указание. Они будут перемещаться тайными тропами и избегать глаз не только космодесантников, но и мутантов. Фабий устало вздохнул. Алкеникс строил против него козни, это было очевидно. Вопрос заключался в другом: какого рода были эти козни? Попытается ли он захватить корабль напрямую? Или просто будет довольствоваться тем, что отобрал у него сферу влияния?

Он сомневался, что Алкеникс действует по собственной инициативе. Это попахивало одной из затей Эйдолона. Несмотря на все его разговоры о партнерстве, первый лорд-командующий далеко не был дураком. Он не ожидал лояльности от своего брата из старого легиона и, несомненно, с самого начала планировал обмануть его. Что ж, врасплох они бы его все равно не застали.

Он видел и записывал все, что происходило на борту судна, и из разрозненных фрагментов вскоре составит картину будущего предательства. И тогда он будет действовать по обстоятельствам.

Удостоверившись, что лабораториум опечатан и защищен от любых нежелательных проникновений, Фабий отложил свои дела и направился в заднюю часть помещения, где находился потайной люк. Он переделал апотекариум самостоятельно, установив усиленные внутренние перегородки, чтобы получился ряд небольших камер. При необходимости каждую из них можно было изолировать от других, поскольку там он наблюдал результаты экспериментов в области более тонких форм аугментации.

На данный момент самую большую из них, за неимением лучшего термина, он называл детской. Или, по крайней мере, таковой она являлась до недавних пор, пока ее обитатель был лепечущим младенцем. Теперь же там обитал мальчик двенадцати лет, как рассудил Фабий, наблюдая за ним через смотровое окно.

Клон Фулгрима взрослел экспоненциально, годы проходили за считаные часы. Но параллельно физическому развитию протекало и умственное. Никаких признаков отклонений пока не было, что несколько тревожило Фабия, хотя он и не мог объяснить почему. Он смирился с тлетворным влиянием Ока, которое затрагивало буквально все. По всем правилам клон должен был подвергнуться порче еще в своей искусственной утробе, когда надолго остался без какой-либо защиты. И все же вот он — прямо у него перед глазами. Идеальный.

Фабий не верил ни в судьбу, ни в знаки. Его маяком в море жизни, его Фаросом, была логика. Но это… это не имело разумного объяснения. Словно кто-то сделал ему подарок. А он не доверял подаркам. Он смотрел, как Фулгрим бродит по палате, и подумывал о том, чтобы избавиться от него. В долгосрочной перспективе так будет безопаснее. Его новые люди не нуждались в подобном существе.

Да и к тому же он не сможет долго прятать юного полубога, если его взросление продолжится такими же темпами. Существовала небольшая надежда, что энтропия вскоре возьмет свое, но Фабий сомневался в этом. Он встроил в клонов механизм быстрого созревания, но как только Фулгрим достигнет предела развития, его старение замедлится до нормального уровня.

Да, проблема была непростой, и решать ее совсем не хотелось. Фабий ввел код и открыл люк. Крышка отодвинулась с шипением выходящего стерильного воздуха, и он ступил внутрь.

— Приветствую, учитель.

Мальчик пристально смотрел на него, и Фабий помедлил, прежде чем ответить. Когда к нему обратился тот, кто напоминал его потерянного генетического отца, внутри что-то всколыхнулось. Волнительное чувство.

— Здравствуй, Фулгрим. Что ты узнал за сегодня?

— Что мир значительно больше, чем я воображал его себе, — отбросив в сторону инфопланшет — или то, что выглядело как таковой, сказал Фулгрим. — Огромнее. Шумнее. Интереснее.

Фабий усмехнулся.

— Именно так порой и бывает. — Он вопросительно приподнял бровь, увидев целую стопку информационных планшетов вокруг клона. Те немногие печатные издания, которыми владел Фабий, были вытащены с полок и так же беспорядочно уложены в чуть меньшее кольцо. — Сколько книг ты прочитал?

— Большую часть. А некоторые из них я как будто уже читал раньше. Во сне. — Фулгрим поднял взгляд. — Почему мне так кажется?

Фабий колебался.

— Не знаю, — наконец выдавил он.

Ложь была кислой на вкус. Это существо одновременно было и не было Фулгримом, поэтому лгать ему было для Фабия пыткой. Он часто врал настоящему примарху, но к тому времени это был уже не его примарх, а что-то иное. Нечто, поощрявшее обман и взывавшее только к худшему в своих сыновьях. Тут Фабию пришла в голову мысль, что этот андрогинный ребенок перед ним больше заслуживает называться Фулгримом, чем то порождение бездны, которое в настоящий момент прикрывалось этим именем. Или заслужит, когда достигнет совершеннолетия.

Юноша не станет тем, кого они запомнили, но, возможно, из него получится Фулгрим — такой, каким он должен был стать изначально. Фениксиец, свободный. Истинный просветитель, способный повести новое человечество к уготованной ему великой судьбе.

В голове Фабия всплыла одна история, которую, должно быть, он слышал в детстве, — сказка туманной Альбии. Чародей вырастил короля, и наступил золотой век. Никакого счастливого конца там не было, ибо в подобных историях это вообще редкость. Но сейчас это была совсем не сказка, а он — никакой не волшебник, руководствующийся знамениями и седой мудростью. А существо, сидевшее перед ним, не было человеком, хотя и могло занять королевский престол. Или императорский.

— Вы улыбаетесь, — подметил Фулгрим, и Фабий моргнул, пораженный своей задумчивостью. Ребенок расплылся в улыбке, и у Байла защемило сердца в их клетках из костей и злобы. — Улыбаться — хорошо, учитель. Лучше улыбаться.

Клон потянулся за очередным планшетом.

— Да, — кивнул Фабий. — Встань.

Мальчик послушно поднялся на ноги, и Фабий принялся бережно осматривать его. Хирургеон защелкал и зашипел, беря образцы крови и кожи, но Фулгрим даже не шелохнулся. Диагностические сканеры, встроенные в броню Фабия, меж тем регистрировали и анализировали биометрические данные клона.

— Вытяни руку.

Пальцами прощупывая руку Фулгрима на предмет любых изъянов в его мускулатуре, Фабий неожиданно для себя обнаружил, что мысленно возвращается к падению Гармонии и неистовству Абаддона. К моменту ясности, за который он так и не поблагодарил магистра войны. Воскрешать Хоруса было дурацкой затеей. Подумать только, Луперкаль перерождается, и легионы объединяются. То была мечта совсем другого человека — отчаянно ищущего какую-то цель в бессмысленной Вселенной. Те дни сейчас казались дурным сном. Калейдоскопом из разбитых воспоминаний. Он ошибался. Теперь он видел это совершенно отчетливо.

— Повернись.

Фулгрим плавно развернулся, и Фабий прощупал мышцы плеч и спины и провел еще несколько сканирований. Его думы по-прежнему занимало прошлое. Возрождение Хоруса сейчас принесло бы только новые проблемы. Новые распри. Но можно ли то же самое сказать о Фулгриме? Подлинный примарх ныне был потерян для них, обернувшись капризным извергом, полностью отдавшимся сладострастию и излишествам. Но этот Фулгрим еще не предан пороку. И, быть может, никогда не пропадет, если Фабий будет осторожен.

Апотекарий отошел назад.

— Хорошо. Можешь вернуться к учебе.

Ребенок застенчиво улыбнулся и кивнул. Фабий отвернулся, изучая его биоритмы на экране ауспика, встроенного в наручи. Он постучал по кнопкам управления, сравнивая показания с характеристиками оригинального Фулгрима.

— С учетом незрелости, уровень отклонений допустимый, — пробормотал он, доверяя вокс-системам брони записать его заметки. — Наличествуют признаки кожного утолщения над некоторыми узлами сенсорных нервов.

Он покачал головой, отчасти раздраженный качеством своей работы. Это было все равно как если бы он принял пациента за умершего, а потом вдруг обнаружил признаки жизни. Слабые, но тем не менее. Теперь вопрос состоял в том, что с этим делать. Что-то загремело, и апотекарий поднял глаза, прервав размышления. Воспитанник шагал к нему, держа широкий звериный череп, усеянный костными шпорами.

— Я нашел его в одной из комнат. Это череп баргеза. — Фулгрим говорил так, будто вытягивал слова из какого-то огромного резервуара памяти. — Откуда мне известно это слово?

— Примархи — первые примархи — каким-то образом закодировали свои воспоминания в крови и костном мозге, как когитатор, выполняющий резервное копирование. Данный процесс мне пока что до конца не понятен, и у меня так и не получилось повторить его сколько-нибудь успешно. Вот почему стало возможным воспроизвести их — и тебя в том числе — целиком, включая воспоминания. — Фабий выдержал паузу. — Ты знаешь это слово, потому что мы — ты и я — воевали с баргезами тысячелетия назад.

— Значит, это трофей?

— Это сырье, — объяснил Байл. — Щепотка разбавленного костного вещества баргезов вызывает агрессию. Люди, конечно, не испытывают в ней недостатка, но пламя ярости быстро угасает, тогда как гиперактивность баргезов вкупе с человеческим терпением порождает по-настоящему смертельно опасного хищника.

— Так вот каковы люди? — спросил Фулгрим.

— Такими они должны быть, чтобы пережить грядущее, — сказал Фабий. — Все сущее находится в перманентном состоянии войны с самим собой. Время и пространство раскалываются от малейшего давления тех огромных непознаваемых разумов, которых люди столь небрежно называют богами. Как будто, придумывая чему-то название, они могут контролировать это. — Он посмотрел на клона. — Но контроль суть иллюзия. Ты можешь придать форму сосуду, но не его содержимому.

Фулгрим кивнул и опустил голову.

— Значит, я… сосуд?

— Да. Сосуд надежды и перемен. — Фабий нахмурился. — Или, по крайней мере, был таковым. Кто ты сейчас, решать только тебе.

— А вы мне поможете?

Отец Мутантов хмыкнул.

— Полагаю, я должен это сделать. Ведь я создал тебя и несу за тебя некоторую ответственность.

Фулгрим потянулся и взял апотекария за руку. На бледном, без кровинки, лице мальчика промелькнула улыбка.

— Ты всегда мне нравился, Фабий. Я это помню.

Тот отдернул руку, потрясенный этой репликой. Фулгрим использовал его и бросил так же, как всех прочих своих фаворитов. Фениксиец относился к своим сыновьям не лучше, чем человек к муравью.

— Мои поздравления. Ты вспомнил, как лгать.

— Я не лгал, — с печалью ответил маленький примарх.

Фабий отмахнулся.

— Неважно. Все люди врут, даже когда они совсем не люди. Обман — это еще один инстинкт, необходимый для выживания. — Он уткнулся в экран ауспика, но не мог сосредоточиться. Мешало то, что Фулгрим смотрит на него. — Ты помнишь, как драться?

Примарх еще больше насупился, сжав кулачки.

— Я… думаю, да. Наверное.

— В дальней части лабораториума находится тренировочная клетка. — Апотекарий указал на второй люк напротив первого. — Я установил ее для проверки прогресса способностей моих слуг. Там есть несколько боевых дронов. Не стесняйся пользоваться ею, пока я занят.

Он взглянул на клона, и ему пришла в голову новая мысль:

— Ты ведь помнишь, как пользоваться тренировочной клеткой?

Фулгрим завертел головой, и Фабий вздохнул.

— Замечательно. Пойдем, я научу тебя.

«Клинок Фениксийца», присевший на летную палубу, будто ястреб в гнездо, представлял собой узкий боевой космолет, чьи острые углы придавали ему отдаленное сходство с хищной птицей. Члены экипажа были замурованы в колыбели управления, где их высохшие человеческие оболочки покоились в таком переплетении кабелей и жгутов, что видны были только изможденные лица. Пилоты тихо ворчали друг на друга на порченом двоичном коде или же мысленно направляли усилия мечущихся туда-сюда паукообразных сервиторов, которые ползали по аметистового цвета фюзеляжу, отмывая его и готовя судно к следующему вылету.

Внутри десантного отсека Флавий Алкеникс стоял перед схематической голопроекцией «Везалия» и терпеливо ждал прибытия своего сообщника, который в подобных делах бывал у него всегда, ибо префект предпочитал тайный клинок явному. При этой мысли он слегка улыбнулся.

Эйдолон дал предельно четкие инструкции: захватить корабль и вернуться на Гармонию с генодесятиной, предварительно разобравшись с Фабием. Однако в том, что касалось сроков выполнения, Флавию было предоставлено поле для маневра. И главный препятствующий успешному завершению задания — Паук — оказался ловчее, чем предполагал Эйдолон. Убьешь одного Фабия, и за полсистемы отсюда вылупится еще один. Не зря его прозвали Повелителем Клонов. Его убивали почти так же часто, как проклятого Люция, и всякий раз он возвращался с того света еще более злобным ублюдком, чем прежде.

Эйдолону, может, и не было до этого дела, но Алкеникс относился к проблеме иначе. Он считал, что Третий больше не может позволить себе оставлять бывшего старшего апотекария в живых. С ним надлежало разобраться, причем раз и навсегда. А это означало войну сразу на нескольких фронтах. И «Везалий» был всего лишь одним из них.

Проведенный Алкениксом беглый осмотр выявил некоторые несоответствия. Фрегат оказался крупнее, чем должен был, а численность экипажа превышала тридцать тысяч. Впрочем, это не было неожиданностью — в глубинах Ока суда часто менялись так же кардинально, как и те, кто находился у них на борту.

Кроме того, в какой-то момент в прошлом веке звездолет, будто ракушками, оброс вдоль бортов множеством ангаров. Большинство из них находились под его номинальным контролем и были заставлены боевыми космолетами вроде «Клинка Фениксийца» — большинство, но не все. Палубы, жизненно необходимые для функционирования корабля, работали с максимальной эффективностью, тогда как остальные, включая многие ангары, были заброшены и пришли в негодность. Однажды их нужно будет очистить.

Если считать его воинов, на борту судна сейчас было примерно двести пятьдесят космических десантников. Из ста пятидесяти, не находящихся под его непосредственным командованием, около семидесяти пяти можно было признать потенциальной угрозой. Все прочие пойдут в ту сторону, куда подует ветер. Условия, конечно, стесняли его, но в данный момент были вполне приемлемыми.

Он сделал глоток из хрупкого кубка и расслабился, наслаждаясь теплом, разливавшимся по телу. Архаосское марочное вино хорошего качества. Для путешествия он специально запасся им и сейчас пришел посмаковать его тонкий вкус. Те, кто разбирался в таких вещах, говорили, что это приносит ясность и глубину мыслей. В то время как многие в Третьем решили усилить психические процессы с помощью различных стимуляторов, Алкеникс предпочитал более традиционные методы.

За столетия Долгой войны его вкусовые рецепторы стали более чувствительными, а следовательно, поменялись и его пристрастия, поскольку он обнаружил, что за пределами поля битвы ярких ощущений куда больше. Чувства, когда-то отточенные до убийственной остроты, смягчились, что позволило испытывать более насыщенные впечатления. Благодаря вызреванию его омофагии теперь он мог впитывать не только основные факты. Употребление плоти позволяло вбирать в себя все, что когда-либо составляло или могло бы составлять личность владельца: все его эмоции, мечты и желания.

В минуты тишины он различал, как изодранные призраки многих изысканных блюд, которые он пробовал, скулят в пустотах его разума. Это длилось недолго, но Алкеникс упивался каждым мгновением их страданий, растягивая удовольствие как можно дольше. Он с нетерпением ждал, когда ему представится возможность сделать то же самое с Фабием. Он съел бы Паука кусочек за кусочком, блаженствуя в плену его разбитых надежд, как сейчас наслаждался бокалом вина.

Пока префект изучал чертежи корабля, в голове у него складывался общий замысел. Он перебирал всевозможные варианты. Стратегии и контрманевры перетекали один в другой подобно ртути. Он всегда учился быстрее остальных. И то обстоятельство, что Алкеникс не занимал более высокого ранга, было скорее случайностью, нежели свидетельством нехватки у него способностей.

Он присоединился к гвардии Феникса вскоре после выбраковки легиона на Истваане III, а затем был повышен до префекта самим Фулгримом. Его задача состояла в том, чтобы поддерживать связь между рассеянными миллениалами, когда война началась всерьез. В те дни Третий был повсюду. Дети Императора стали мечом Хоруса, обезглавливающим врагов на каждом шагу. Причем в некоторых случаях буквально. Там, где сражались они, могла быть только победа.

А потом вернулся Эйдолон, и все пошло наперекосяк. Алкеникс опустошил бокал и отставил в сторону. Он не держал зла на первого лорда-командующего. В конце концов, вина лежала не только на нем, и уж точно не в большей степени, чем на Фулгриме. Все они сбились с пути, захваченные масштабом грядущих потрясений. Вертикаль командования неизбежно рухнула, о чем, вероятно, с самого начала подозревал Хорус. Алкеникс рано понял, что магистр войны использовал их, выжимая все соки, дабы сберечь своих драгоценных сыновей.

Знакомая история. III легион уже однажды извели почти полностью — еще на заре Великого крестового похода. Их численность постоянно убывала, но легион продолжали снова и снова кидать в мясорубку войны, пока братьев не осталось совсем мало. Из того кризиса они воспряли еще более сильными. То же повторилось на Терре и произойдет опять, когда им в руки попадет пропавшая десятина.

— Мы будем великолепны, — прошептал он.

— Алкеникс?

Мерикс стоял у подножия десантной рампы, словно ожидая разрешения взойти на борт.

— Мерикс, давай сюда. Взгляни-ка на это, — помахал ему префект, и десантник присоединился к нему в пассажирском отсеке.

— Почему мы встречаемся здесь?

— Это единственное место, где я могу быть уверен, что нас не услышат. У Фабия много разнообразных качеств, но склонности к излишнему доверию среди них нет. У него везде есть уши на корабле. — Проведя разные манипуляции на панели управления проектором, Алкеникс свернул план судна и вызвал на дисплей прозрачную карту. — Последние несколько лет в мои обязанности входит наносить на карту как можно больше областей Ока, что, однако, не особо удается, учитывая нестабильность этого места.

— Все перемещается, — сказал Мерикс.

Алкеникс кивнул.

— Или исчезает. Или меняет форму. Однажды я видел, как мир скинул оболочку, будто кожуру, перед тем как провалиться в пограничное пространство. Но есть на небосводе и неподвижные объекты. Планеты и звезды, по какой-то причине застывшие в пространстве. Большинство из них принадлежат одному из дворов проклятия или аристократии заблудших.

Нерожденные обладали собственным общественным порядком, пусть и абсолютно чуждым. Так, вокруг тех сущностей и лиц, чья власть в Оке стремительно росла, вращались влиятельные фигуры.

— Но не все, — догадался Мерикс, всматриваясь в карту. — Эйдолон пытается прибрать их к рукам.

Это был не вопрос. Алкеникс улыбнулся. Мерикс наблюдательнее, чем притворяется.

— Но не все, — подтвердил Флавий. — Некоторые отлично подойдут как плацдармы для последующих кампаний или в качестве рабских миров. Основная масса когда-то принадлежала нам, пока Абаддон столь жестоко не сбросил нас с вершины. В большинстве случаев мы просто возвращаем нашу законную собственность. — Он обратился к панели управления и заставил карту расширяться и вращаться. — В остальных — ищем места, представляющие для нас интерес. Скажи мне, в скольких мирах наш друг прячет свои копии?

— Кое-какие мне известны, но его приспешники постоянно перемещают его лаборатории, чтобы избежать обнаружения. Многие из них даже не в Оке. — Мерикс постучал по точке на карте солнечной системы, отображающей старый мир Урум. — Там самый крупный комплекс, это центр его сети. Его великий апотекариум. Нужная вам информация точно находится там, если ее нет в банках данных «Везалия».

— Тогда это будет наша первая остановка, как только утрясем насущный вопрос. — Алкеникс снова раскрыл план «Везалия». — Сколько у него клонов самого себя на борту этого корабля?

— Горстка, насколько знаю. И все спрятаны. У него здесь не меньше трех лабораторий. Главная находится в апотекарионе, и еще одна — где-то на батарейной палубе. Третья, подозреваю, в отсеке гидропоники. — Мерикс изучал мелькающие чертежи. — Арриан должен знать точнее.

— Пожиратель Миров? — Алкеникс нахмурил брови. — Его возможно подкупить?

Предатель издал хриплый смешок.

— Маловероятно.

— Тогда зачем упоминать его? А что насчет другого — Скалагрима?

— Хтониец? Вполне вероятно. Он недолюбливает Повелителя Клонов. — Мерикс шагнул вперед, скрестив руки на груди. — Но вряд ли он знает, где что находится. Нет, Арриан единственный член консорциума, кому это известно наверняка.

Алкеникс кивнул.

— Тогда сделаем по-плохому. Мы убьем его и заберем знания себе, раз уж не в силах склонить на нашу сторону. — Он похлопал по мечу на бедре. — Эту честь я окажу ему лично. Прошло слишком много времени с тех пор, как я проливал кровь одного из сыновей Антрона.

— Уверен?

Алкеникс посмотрел на него.

— Уверенность — броня решимости. Так нужно сделать, чтобы Третий воспрял. И начало будет положено моей рукой. Эйдолон устроил мне это испытание, чтобы судить, достоин ли я. Меня назначат лордом-командующим, и я высоко поднимусь в глазах Фениксийца, не сомневайся. — Он сделал жест в его сторону. — Не сомневайся во мне.

Мерикс склонил голову.

— Не сомневаюсь.

Алкеникс на мгновение задержал на нем взгляд.

— Почему ты согласился помочь мне? — спросил он. — Просвещенный эгоизм?

— Нет. Предательство слабо подходит под такое описание. — Мерикс пристально посмотрел на него. — Эйдолон действительно восстанавливает легион?

— Да.

— Вот почему я согласился. Мне… нужно это. — Десантник согнул и разогнул протез руки. — Нужно, чтобы железный стержень легиона поддерживал мою душу. Цепь командования, которая привязывала бы меня. — Он устало вздохнул. — Мне кажется, во мне что-то есть. Семя какого-то темного цветка, пытающегося взойти. Я бы хотел похоронить его навсегда.

Алкеникс изучал своего собеседника-астартес в мерцающем свете гололита. Глядя на него сейчас, он различил слабые признаки преобразования плоти. То же случилось со всеми, в той или иной степени. Иногда метаморфозы были незначительными. В других случаях легионеры полностью теряли в них себя. В варпе менялись не только кожа и кости: разум и душа плавились подобно воску, приобретая новую, искаженную форму.

Мерикс напоминал ходячую болячку. От него воняло незаживающими ранами и болезнями. Его тело можно было сравнить с цитаделью, чьи ворота и окна распахнуты настежь. Неудивительно, что внутри него что-то поселилось. Когда потустороннее проникало в человека, изгнать его было практически невозможно. С субординацией или без, Мерикс был обречен. Или благословлен — в зависимости от точки зрения.

— Мы похороним его вместе, брат, — заверил Алкеникс. — Ты будешь моим заместителем, как когда-то у Геллеспона. Моей верной левой рукой, поскольку правая — Палоc Гир. Вместе мы переделаем Двенадцатый миллениал, как нам вздумается, и он станет сильнее.

— А что насчет Фабия Байла?

— Больше он не будет никого волновать. У Эйдолона есть собственные плотерезы и геноманты. Да, они, конечно, не ровня Пауку, но однозначно куда покладистее. А это имеет первостепенное значение в грядущую эпоху. Время богов и монстров кануло в небытие. Наступает век господ и слуг. Все, кто не может стать первыми, должны быть вторыми.

Мерикс неспешно кивнул, и его жесткие черты чуть расслабились, что, очевидно, следовало принимать за облегчение. Алкеникс хлопнул его по плечу, убедившись в правильности своего выбора. Мерикс по натуре был ведомым. Бремя командования легко сломило его самообладание. Как и многие в легионе, он нуждался в сильном лидере, который твердой рукой снова направлял бы братьев на поле брани и вне его.

Тем не менее, несмотря на его нерешительность, Мерикса уважали. В конце концов, требовалось определенное мужество, чтобы оставаться верным старым обычаям, когда каждый день приносил новые ощущения. Но это уважение было сродни обоюдоострому клинку. Оно могло навлечь неприятности, если не применять его по назначению.

Алкеникс вернулся к проекции.

— Насколько я знаю Паука, он будет настаивать на том, чтобы оставить как можно больше своих людей на борту. Он хочет защититься от моего влияния. Кого он поставит главным?

— Арриана, — сходу ответил Мерикс. — Может, Хорага. Но Арриан — единственный, кроме Несущего Слово, кто, по мнению Фабия, не обратится против него. С собой он возьмет Скалагрима. И, наверное, Савону. Диомата тоже, если посчитает, что возникнут проблемы.

— Хорошо. Так даже проще. — Алкеникс развернул проекцию и приблизил некоторые отсеки для более тщательного исследования. — Сколько членов роты лояльно относятся к нему?

— Ни одного.

Алкеникс наморщил лоб.

— Ладно, перефразирую вопрос. Сколько из них будут сопротивляться, если мы попытаемся избавиться от него? — Он уже знал ответ, но хотел понять, достаточно ли Мерикс честен, чтобы доверять ему.

— Немало. Не меньше трети. Они зависимы от стимуляторов, которые он дает. Без них они просто зачахнут. — Мерикс лениво размял протез. — Я видел, как это происходило с теми, кто чем-то прогневил его. Неподходящая участь для воина.

— Отсеем этих наркоманов от остальных. Им нельзя доверять.

— Проще простого. Большинство из них все равно следуют за Савоной.

Алкеникс крякнул. В дальнейшем самка обещала стать проблемой. Он постучал по одному из выделенных отсеков на схеме.

— Что это? Почему он изолирован от главного коридора?

— Это сад. Психокостная роща. — Мерикс слегка вздрогнул.

Алкеникс пригляделся. Ему сообщали о модификациях, которые Фабий внес в конструкцию корабля, — о странных костно-белых наростах, протянувшихся через трубопроводы и сплетающихся с электроцепями. Только Паук был до такой степени сумасшедшим, чтобы встроить в существующую систему ксенотехнологию. Кто знал, что она сделала с кораблем за это время.

— Что в этом саду?

— Ключ, — прямо сказал Мерикс.

— Что за ключ?

— Чудовищный. — Десантник покачал головой. — Я могу показать, если желаешь.

— Давай. И чем скорее, тем лучше. Я хочу знать, что он там прячет, и может ли это быть нам полезно.

Пока «Везалий» бесшумно мчался по обветшалому отрогу Паутины, Фабий наблюдал искаженную помехами пикт-передачу, где проносились сломанные рифы из чужеродной материи цвета кости и токсичные облака демонического вещества. Спустя мгновение в почерневших спиралевидных недрах раздался аварийный сигнал, рассеявший стаи и косяки нерожденных перед фрегатом. Время от времени границы поля Геллера поражали одно из этих скоплений невозможных извивающихся жизненных форм, и тогда демоны испарялись сотнями, к огромному удовольствию их более умных и проворных сородичей.

Оборонительные турели отслеживали отдаленные силуэты, такие же крупные, как у любого военного корабля, когда те пробирались через искривленный небосвод подпространства. Обитавшие в Паутине великаны, похоже, не намерены были показываться — по крайней мере, в данный момент. Поэтому звездолет пока что двигался к мерцающим вдалеке прямоугольным паутинным вратам без каких-либо происшествий, чему Фабий, запершийся в своей лаборатории, был несказанно рад.

Он стоял в третичном стратегериуме, расположенном в предкамере апотекариона, и, довольный, следил за продвижением судна. Столетия назад функции командной палубы втайне подчинили стратегериуму, что позволяло ему общаться с Вольвером и экипажем напрямую без необходимости терпеть присутствие Алкеникса или кого-то из его сторонников у себя за плечом. Что бы там себе ни возомнил префект, корабль по-прежнему принадлежал Фабию и только ему.

— Повернуть по часовой сенсорный комплекс на два градуса, — приказал он, коснувшись одного из голографических дисплеев, которые роились вокруг него, словно мухи.

— Широкий диапазон, — подтвердил монотонный голос сервитора, и подача сигнала возобновилась с добавлением еще одной проекции.

Несмотря на заверения Фабия, которыми тот стремился успокоить неподражаемого префекта, путешествие через эти разрушенные участки лабиринтного измерения было сопряжено с большим риском.

— Здесь водятся монстры, — пробормотал он, когда кормовой датчик «Везалия» обнаружил что-то массивное в близлежащих туннелях. Паутина затряслась, и рухнувшие обломки застучали о корпус корабля со звуком, похожим на отдаленный гром. Фабий отключил сигнализацию опасного сближения прежде, чем она оповестила бы обслугу командной палубы и надзирателей Алкеникса о том, что случилось неладное.

Когда незримый левиафан отступил вглубь подпространства, Фабий отметил время и место на грубом картографическом голоэкране, опоясывающем стены помещения. Ему казалось, что он — один из немногих за пределами общества альдари, кто умеет обращаться с Паутиной. И с каждым путешествием через ее колоссальные просторы он только преумножал свои знания. Придет день, и подпространство сможет стать для него надежным прибежищем. На этот случай он уже составил внушительный список изолированных ответвлений, где хватит места для размещения апотекариона, если вдруг что-то случится с базой на Уруме.

— Что они делают? — спросил Фулгрим, отвлекая его от расчетов. Клон присел на соседний диагностический стол и принялся разглядывать горстку пробирочников в углу лаборатории. Это был не первый и даже не пятидесятый вопрос, который он задал за часы, прошедшие после того, как он расправился с последним из тренировочных сервиторов. Его боевые навыки казались такими же инстинктивными, как и его фундамент знаний, и возвращались к нему быстрее с каждой минутой. Даже будучи юнцом… уже шестнадцати циклов, он был невероятно смертоносен.

— Собирают дыхательные аппараты, — ответил Фабий, посмотрев, как бледный мальчик наблюдает за мутантами. Вспомнив, какой урон тощие конечности примарха нанесли тяжело бронированным сервиторам, апотекарий невольно вздрогнул. Металл гнулся под стремительными ударами, а кибернетически модернизированные боевые системы были не в состоянии противостоять дикой свирепости. Неудивительно, что большинство примархов обрело абсолютную власть над родными планетами всего за несколько десятилетий. — Они делают свои собственные, хотя аппараты не нужны им вот уже несколько столетий. Подозреваю, это имеет какое-то культурное или религиозное значение.

— Но это ведь вы сотворили их.

— И что? — Фабий усмехнулся. — Для разумных видов вполне естественно выдумывать всякие небылицы для объяснения… буквально всего на свете. Некоторые, однако, по общему признанию, зашли на этом пути слишком далеко. Одним из ярких примеров являются арлекины. Они жили и умирали согласно сюжету историй, которые пытались рассказать.

Мысли о ксеносах непроизвольно заставили его проверить показания, струящиеся по гололитическим экранам, что парили перед ним. Периодические сканирования «Везалия» выдали немало странностей, но, насколько он мог судить, ничего, связанного с пришельцами.

Однако это не означало, что их там нет или что они не следят за ним даже сейчас. Хирургеон предупредительно запищал, едва сердцебиение участилось. Фабий заставил себя сохранять спокойствие. Это был не столько страх, сколько предчувствие. А ожидание событий, которые могли никогда не произойти, весьма отвлекало.

— Меня тоже выдумали? — поинтересовался Фулгрим.

Фабий опешил. Примарх смотрел на него, не отрываясь. В его широко раскрытых фиолетовых глазах читалось невинное любопытство. Ну вот как ответить на такой вопрос?

Фабий откашлялся.

— В некотором роде. Твое имя, например, взято из кемосианской народной сказки.

Фулгрим улыбнулся:

— Я бы хотел быть персонажем сказки, наверное. Думаю, я был бы хорошим.

Серьезность, с которой он говорил, приносила почти физические муки, идя вразрез с характером Фулгрима, которого он знал. Хотя, возможно, и нет. Фулгрим был ярким, искренним, но всегда терял веселость, когда речь заходила о его стремлении к совершенству.

— Да, — мягко сказал Фабий. — Вполне вероятно.

Тяжелые думы нахлынули и врезались в разум Фабия, как воды штормящего моря. Примерно два столетия назад, в лесу кристальных провидцев искусственного мира Лугганат, ему было даровано видение разных вариаций своего возможного будущего и судьбы. В одной из них он вывел возрождающийся Третий из Ока. Изначально он отклонил такой сценарий, посчитав его не более чем тенью на стене пещеры.

Но события, казалось, сговорились следовать таким ходом. Если генетическое семя действительно окажется настоящим, а не безумной фантазией Эйдолона, его должно хватить для восстановления легиона. Но сможет ли он сделать это? И должен ли? Все складывалось слишком идеально, слишком аккуратно, как сюжет, катящийся по знакомым рельсам. В детстве ему рассказывали подобные истории — потерянный король, дремлющая армия, новый золотой век…

— Я что, теперь отыгрываю легендарного Мирддина[8], взрослеющего в обратном порядке и выращивающего мечи из камней? — пробурчал себе под нос Фабий и посмотрел на Фулгрима.

Боевой сервитор пошатнулся, задрожал и наконец упал, расплескав свои ядовитые соки по всей палубе. Удар Арриана почти оторвал голову от укрепленной шеи. Противостоявшая ему модель была довольно уродливой: всему виной — сочлененные ноги, конечности-клинки и ссохшаяся человеческая голова, помещенная в оболочку какого-то большого насекомого. Как и любой другой, с кем ему довелось столкнуться с начала тренировки, этот киборг тоже нисколько не приблизился к тому, чтобы поранить его.

Когда позади с шипением открылись двери и кто-то вошел в комнату, Арриан проигнорировал его и огляделся. Кем бы ни был гость, его намерения станут известны достаточно скоро. По камере были раскиданы разбитые и подергивающиеся части механических тел — Пожиратель Миров расправился более чем с дюжиной машинных рабов, и позже ему предстояло заняться починкой, поскольку их было не так много, чтобы позволить себе просто выбросить сломанных. Кроме того, после каждой встречи с ним они чему-то учились. Отремонтированные и перевооруженные, они могли оказаться немного более сложной задачей в следующий раз. А может, и нет.

— Приберите, — приказал Арриан, скользнув латной перчаткой по лезвию, чтобы очистить его от масла и выделений. Пробирочники тут же поспешили наводить в камере блеск, при этом тихонько кряхтя. Сейчас их было больше, чем он привык видеть. С каждым разом их число увеличивалось, и он задавался вопросом, какое это уже поколение. Сотое? Двухсотое? Без вскрытия определить было невозможно.

— Впечатляет, Пожиратель Миров.

Арриан обернулся, размазывая жирные отпечатки рук по ровным поверхностям своего доспеха.

— Стало быть, теперь моя очередь?

Алкеникс улыбнулся. Как и Арриан, он был без шлема. Между ними существовало некоторое сходство. Оба одинакового сложения, прошли схожий путь, полный трудностей. Красивые лица, пусть и весьма помятые. На этом, однако, параллели заканчивались.

— Очередь для чего? Я просто хотел побеседовать, как один легионер с другим.

Арриан фыркнул.

— И все же с Саккарой или Хорагом вы пока не разговаривали.

— С рабами и чудовищами я не разговариваю.

— Польщен. Большинство отнесло бы меня к тем или иным.

— Я пока не разобрался в вас. Именно поэтому я здесь.

— Чтобы испытать меня. Проверить мою преданность. — Арриан крутанул клинок. Второй по-прежнему покоился в ножнах на поясе. — Как уже испытали многих других за последние несколько недель путешествия. Без лишнего шума, но уверенно. Вы человек вдумчивого подхода, префект. Вы не торопитесь.

Алкеникс кивнул.

— Слияние двух армий легким не назовешь.

— И потому-то вы поощряете поединки чести среди более глупых членов Двенадцатого? Не единожды меня звали, чтобы изъять геносемя.

Алкеникс слегка улыбнулся.

— Это ведь ваша работа.

— Мне любопытно, как так вышло, что в каждом случае смертельный удар не настигал никого из ваших воинов. Более того, на сегодняшний день ни один из них не получил ничего серьезнее царапины. — Арриан усмехнулся. — Если не считать того, кто пытался пробиться через стаю Игори.

— Мои воины — ветераны. А Двенадцатый миллениал, к сожалению, в плохом состоянии. Фабий чересчур им потакает, не дает им проголодаться. У него они сытые и ленивые. — Алкеникс постучал по навершию эфеса. — Я приведу их в форму еще до того, как мы доберемся до места назначения, так или иначе.

— И нас это тоже касается? — Арриан плавно принял боевую стойку, выставив клинок под острым углом, и начал перемещаться по широкому кругу, рассекая воздух лезвием.

— Может быть. Фабий никогда не бывал на поле боя. Но его консорциум?..

— Все мы служили апотекариями, префект. Все мы сражались.

— Но не в составе ударной группы. По крайней мере, уже давно. — Алкеникс внимательно наблюдал за его движениями.

— Значит, поэтому вы здесь? Чтобы проверить мои способности?

— Если пожелаете. В определенных кругах часто спрашивают, кто чем занимался на Терре. Своеобразный тест на решимость и характер. Ответ, который мы даем, говорит о многом. — Алкеникс выхватил меч и широко улыбнулся. — Итак… что ты делал на Терре, Арриан Цорци?

— Ходил в лес помолиться, — огрызнулся Арриан. — А потом убивал своих братьев.

«Ха! Как просто ты это сказал, псобрат. Ты убил нас и забрал наши черепа, одного за другим», — тихо прогрохотал недовольный голос Бриая. Когда остальные шептали, он скрежетал и ревел. Арриан постучал по черепу, чтобы успокоить его.

Алкеникс показал на черепа:

— Этих братьев?

— Нет. Эти пришли позже.

— И о чем ты молился?

— Чтобы я и дальше мог крепко держаться за свою веру, даже когда в мой разум и душу будут вбивать один гвоздь за другим. Старая вера. И простая. Не в бога, но в человека. В себя. — Он стремительно провернул клинок в руке. — В пылу битвы сохраню я здравый рассудок. Ничто не нарушит невозмутимость духа моего. Да не уберу я в ножны клинок свой, пока он еще скользкий от крови. И не буду двигаться, пока не придет время. — Он повернулся, теперь медленнее, но вместе с тем по-прежнему проворно.

Алкеникс подражал ему, копируя его движения. Пусть с одним клинком, а не с двумя, но с таким же изяществом.

— Под угрозой смерти да сохраню я самообладание, — сказал он. — Я тоже читал эту книгу, Пес Войны. Все мы читали.

— И тем не менее мало кто из вас понимает ее даже сейчас.

— Знаешь ли, я был там, когда Фулгрим убил последнего из них. — Флавий тихо рассмеялся. — Сабазиево братство, дуэлянты и агитаторы захолустного мирка. И все же каким-то образом им удалось задеть нас. Та рана кровоточит до сих пор. — Он повернулся, сверкнув клинком. Арриан кружил вокруг него. Они сражались неторопливо, их клинки даже не соприкасались. Требовались немалые навыки, чтобы так драться.

— Глубочайшие раны всегда ноют, — бросил Арриан.

— А ты довольно мудр для псины.

Арриан ощутил укол гнева, но погасил его.

— Пытаешься спровоцировать меня. Жаждешь настоящей дуэли, мечник? Тебе подобные любят поединки. Бессмысленные состязания чести и мастерства.

— Что значит честь для мясника?

— Ничего. Даже меньше, чем ничего. — Арриан повернулся, в этот раз стремительнее. Гвозди завибрировали, потревоженные ритмом. Он равномерно дышал, заставляя себя оставаться спокойным. Это всегда было самым сложным. Гвозди реагировали на гормональные раздражители: рост напряжения, выход из себя, возбуждение. В такие моменты они больно жалили. Требовалось только сохранять самообладание, и тогда вездесущая боль притуплялась.

— А что такое честь для тебя, мечник?

— Вот что. — Алкеникс сделал шаг назад и поднял меч так, чтобы Арриан мог видеть шелковые ленты, свисающие с эфеса. — Эти клочья — все, что осталось от моей чести. Последнее напоминание о лучших временах. Я спас эти лоскуты знамени своего миллениала от грязи Терры после того, как мои братья выбросили и растоптали его, пока спешили уничтожить визжащих обитателей вонючего жилблока. — Он горько усмехнулся. — Действительно, на кой нужны знамена из простого шелка, когда впереди ждала невинная плоть, которую можно было содрать с костей и растянуть на древке?

— Плоть гниет, — сказал Арриан.

— Как и шелк. Честь мимолетна, как и удовольствие. Равно как и боль. Бытие есть всего лишь набор концовок, нагроможденных друг на друга. — Он повернул клинок и направил его на Пожирателя Миров. — Но каждый конец — это одновременно дверь и ключ. Все ведет к следующему началу.

— Так вот зачем мы отправились в это путешествие? В поисках еще одного начала? — Старший апотекарий не слишком подробно обрисовал ему цель их плавания, и все же Арриан имел некоторое представление о том, что это за предприятие, учитывая ситуацию. То обстоятельство, что Фабий не соизволил поделиться с ним информацией, вызывало у него некое подобие досады. Хотя, возможно, старший апотекарий просто предоставил ему выяснить все самостоятельно.

— Ты не одобряешь?

Арриан тихо рассмеялся.

— Ты говоришь о начале и конце, как будто это не та же старая история, которая разыгрывается среди тех же звезд. История, начавшаяся на Улланоре и на Истваане, еще не завершилась. И никогда не завершится, пока мы живы и сражаемся.

Алкеникс нахмурился.

— Ты действительно так думаешь?

— Мы неспроста называем это Долгой войной, брат. — Арриан без показных движений убрал клинки в ножны. — Все закончится в пламени, но не скоро. И мы вряд ли доживем до того дня.

Алкеникс, в свою очередь, меч не убрал. Он уставился на свое кривое отражение, растянувшееся вдоль блестящего полотна клинка.

— Ты говоришь прямо как Фабий.

— Он из мудрейших в своем поколении.

Алкеникс еще больше помрачнел.

— Он глупец. И всегда им был. Там, где другие видят красоту, он находит только уродство. Там, где мы зрим лучший путь, он видит только потраченный впустую потенциал. Он совершенно приземленный, в то время как мы стремимся достичь звезд. — Алкеникс поднял меч. — И если ты будешь проводить с ним слишком много времени, он утащит тебя за собой.

Арриан улыбнулся.

— Мне всегда было комфортнее в пыли, чем среди далеких светил. Дефект в генном семени, подозреваю. — Его улыбка померкла. — Но не думаю, что ты явился сюда говорить о таких вещах, префект. Думаю, ты пришел с вопросом.

— Верно. Но ты уже ответил на него. — Алкеникс спрятал клинок. — Жаль, это был совсем не тот ответ, которого я хотел, а вполне ожидаемый. — Он оглядел Арриана и продолжил: — Я не был на Скалатраксе.

— Я тоже.

Алкеникс замялся.

— Многие из моих братьев пренебрежительно отзывались о Пожирателях Миров, но я никогда не придерживался того же мнения, что бы ты ни думал. Быть может, в другом мире и в другое время мы смогли бы быть друзьями, Арриан Цорци.

— А я думаю, что мы можем обойтись тем миром, который у нас есть, Флавий Алкеникс.

Префект кивнул и развернулся, собираясь уходить. Напоследок он добавил:

— Помни эти слова, что бы ни случилось.

Арриан проводил его взглядом и вздохнул, стараясь игнорировать дразнящий смех мертвых. Он спрашивал себя, кто присоединится к их числу первым: он или Алкеникс.

Мерикс встретил отступника на нейтральной территории.

На неиспользуемой летной палубе, заваленной мусором после давно забытого конфликта, остовы истребителей и судов сопровождения высились посреди холодного тумана, струившегося из вентиляционных шахт. Ресурсы системы жизнеобеспечения, предназначенные для ангара, перенаправили в другие, более важные зоны, в результате чего отсек превратился в стылый некрополь — в основном для брошенных военных машин. Здешний мороз пробирал Мерикса даже сквозь доспехи, пока он шагал по этому кладбищу космолетов, а настил хрустел у него под подошвами.

Мутанты в толстых утепленных скафандрах и пустотной броне, собранной из разрозненных фрагментов, усердно трудились, чтобы спасти все возможное от нескольких разбитых истребителей. При его приближении они оставили работу и исчезли, стремительно и бесшумно, словно тени. Идущий за ним по пятам Евангелос зарычал на разбегающихся существ. Волкоподобный мутант внимательно следил за своим хозяином, как всегда, прижимая к груди автомат. Евангелос что-то проворчал и посмотрел на хозяина, сверкая желтыми глазами в тусклом свете.

— Согласен. Грязные животные, — пробормотал Мерикс, наблюдая, как другие мутанты исчезают в темноте. В отличие от преданного Евангелоса, они были не более чем падальщиками.

— Они не так уж и плохи на вкус, когда привыкнешь.

Мерикс поднял глаза и заметил Скалагрима, сидящего на корпусе ближайшего корабля. Топор его покоился на изгибе руки, голова была обнажена.

— Весь секрет в температуре, при которой готовится мясо: будет слишком высокая — аромат пропадет. Слишком низкая — и все, что сможешь ощутить, так это болезни, которые они переносят. Главное тут — умеренность. — Отступник соскользнул со своего насеста и приземлился со стуком, сотрясшим палубу. Евангелос попытался вмешаться, широко раскрыв волчью пасть, но Мерикс жестом остановил слугу. Скалагрим усмехнулся:

— Подозреваю, ты просил о встрече не затем, чтобы поговорить о рецептах приготовления мяса мутантов.

— Не затем, но спасибо за совет.

— Из того, что у тебя за спиной, получится отличный ужин, — продолжил издеваться Скалагрим, кивая на Евангелоса. — А еще неплохое пальто, хоть и ворсистое.

Мутант зарычал и потянулся к клинку. Мерикс обернулся и резко выставил руку.

— Оставь нас.

Евангелос заскулил. Это тупоголовое, но безмерно преданное создание, не задумываясь, бросилось бы на смерть, дай он только приказ. И подобную верность не стоило разменивать на такого болвана, как Скалагрим. Мерикс пристально смотрел на зверя, пока тот не уступил и не отошел, бросив угрюмый взгляд на апотекария.

— Только тронь моего слугу без моего разрешения, и тебе придется беспокоиться не только из-за Абаддона, Дважды Проклятый. Это я тебе гарантирую.

Скалагрим фыркнул.

— Там, откуда он, есть еще много.

— Да, но этот — мой, и я не хочу, чтобы с ним что-либо случилось.

— А ты хорошо обращаешься со своими рабами — для потомка Фулгрима.

— Наверное; ты-то ведь лучше разбираешься в рабстве, не так ли?

Скалагрим сощурился.

— Зачем ты хотел меня видеть, Мерикс? К чему вся эта секретность? Мы могли бы встретиться и в более дружественной обстановке, нежели эта мерзлая прихожая ада.

Пока Скалагрим говорил, у него изо рта вырывались завитки пара. Мерикс обратил внимание на то, что спутанные волоски на его подбородке и черепе покрылись инеем. Интересно, как долго предатель ждал его?

— Да, но это одно из немногих мест на корабле, где нет ни психокости, ни снующих повсюду пробирочников старшего апотекария. Оно уединенное.

— А-а-а, так я и думал. Хочешь избежать его пристального взгляда? — Хтониец рассмеялся. — Ладно, выкладывай. Уладим все поскорее, пока твоя рука не отломилась от холода.

— Старший апотекарий… он плохо с тобой обращается. Точно так же, как с нами. — Мерикс сгибал и разгибал протез, изучая другого легионера. От него пахло горечью. А еще подавленным эго и угасшими стремлениями. Знакомый запах. — Но что поделать, верно?

Скалагрим ухмыльнулся и посмотрел на него глазами, похожими на обсидиан.

— Вопрос не риторический, надо полагать. Иначе у нас не было бы этого разговора.

— Считай это упражнением на логику.

Скалагрим отрывисто загоготал:

— Отлично, Мерикс. Я знал, что в твоей рассыпающейся скорлупе есть искра высших устремлений. Собираешься продолжить с того места, где остановился Фалопсид, да? Ну что ж, удачи тебе в этом предприятии — учитывая, что Савона пока жива.

— Одной удачей здесь не обойтись. Мне нужен апотекарий. — Мерикс стиснул свой протез, и Скалагрим поморщился от пронзительного скрипа древних механизмов. — Хотя даже так: нам нужен апотекарий.

— Кому это «нам»? — недоверчиво спросил Скалагрим и прищурился. — Тебе и Савоне? Да нет, вряд ли. Точно не ей.

Глаза хтонийца расширились, когда ему на ум пришло другое имя:

— Неужто Алкеникс?

— Как я уже сказал, считай это упражнением на логику.

— Алкеникс не из тех, кто проявляет инициативу, так что… Эйдолон. Хм, любопытно. — Скалагрим почесал спутанную бороду. — И чего же от меня хочет первый лорд-командующий? В конце концов, я ведь не из Третьего легиона.

— Да, но ты легионер. Впрочем, это необязательно должен быть ты. Подойдет любой ваятель плоти. Но предпочтительнее, чтобы он был знаком с методами старшего апотекария. — Мерикс улыбнулся бы, если бы его лицевые мышцы все еще функционировали как надо.

В голосе Скалагрима отчетливо слышалась заинтересованность:

— С его методами? Это какими?

— Например, извлечения и подготовки геносемени.

Скалагрим крякнул.

— Да, он многому меня научил. И еще больше я открыл для себя самостоятельно помимо того, что уже и так знал как офицер апотекариона. Но после отступления с Терры мы научились обходиться без геносемени. Так зачем это нужно сейчас?

— На данный момент тебя это не касается.

Апотекарий рассмеялся.

— Выходит, я просто меняю одного хозяина на другого — и это все?

— А в чем смысл ломать образ жизни?

Глядя на отступника, Мерикс словно видел, как у того в голове крутятся колесики. Скалагрим был отъявленным интриганом и, вероятно, уже был осведомлен о том, что они затеяли. Или хотя бы догадывался.

— Что с этого получу я? — задал главный вопрос Скалагрим. — Какова моя награда?

— Покровительство.

— У меня оно уже есть.

— Твоего патрона ненавидят так же сильно, как и тебя. Мы же способны обеспечить более надежную защиту. Сам Эйдолон поприветствует тебя в нашем легионе — позволит перенять цвета и даже служить в апотекариуме Третьего. Тогда никто не посмеет тронуть тебя.

— Абаддон посмеет.

— Эйдолон — союзник Абаддона. И, говоря откровенно, ты всерьез полагаешь, что магистру войны есть до тебя дело? — Мерикс рассмеялся. — Ты всего лишь сноска в истории твоего легиона. Безымянный предатель, который придержал двери открытыми для врагов. Если не ты, это был бы кто-то другой.

Скалагрим злобно уставился на него. На мгновение Мерикс задумался, не слишком ли много он сказал. Скалагрим проявлял трусость лишь в поступках, а так он бы с радостью разделал сколько угодно противников лицом к лицу, будь у него настроение.

Наконец апотекарий кивнул.

— В твоих словах что-то есть. — Он улыбнулся.

Не очень-то приятное выражение. Он стал похож на волка, скалящего зубы.

— Итак, что от меня требуется, кроме моих навыков в области сбора геносемени?

Мерикс выдержал паузу, изучая его изрезанное шрамами бородатое лицо.

— Ты убьешь его.

Предатель замялся.

— Его нельзя убить.

— Ты сразишь его, когда он потеряет бдительность.

Скалагрим хмыкнул.

— Это не так-то просто, даже если на моей стороне будет элемент неожиданности.

— Тебе подсобят.

— Все равно…

— Либо ты наберешься смелости, либо все отменяется. Решай, — с нажимом произнес Мерикс. Скалагрим находился не в том положении, чтобы торговаться, но это не мешало ему попробовать. Апотекарий отличались особенно упрямым характером даже в сравнении со своими собратьями-легионерами. Частое противостояние со смертью, по мнению Мерикса, оказывало прискорбное влияние на большинство из них. Они считали, будто могут одурачить богов и уйти безнаказанными.

Бледные лица маячили на границе его зрения, как свежие соцветия, нерожденные нашептывали ему ободряющие слова, призывая ударить хтонийца, показать волку его место. Мерикс старался игнорировать их.

Скалагрим ухмыльнулся.

— Хорошо. Допустим на секунду, что я воткну свой топор в его черепушку…

— Только не в голову, — выпалил Мерикс.

— Ха-ха, умно. Не пропадать же добру, да? Смотрю, ты кое-чему у него научился. Ладно, я прихлопну его и съем его мозг. Правда, сомневаюсь, что на этом все кончится. В настоящее время у него есть другие методы передачи своего сознания. Так что довольно скоро он объявится где-нибудь еще и примется изводить нас.

— Вот потому-то мы укротим Пса Войны и подчиним нашему делу. Пока будешь разбираться с Байлом, мы найдем его тайники на борту этого корабля и уничтожим их. — Мерикс сжал пальцы искусственной руки в кулак.

— А после я перекрашу доспехи в пурпурный, и мы радостно зашагаем в светлое будущее, так, что ли? — Скалагрим прыснул смехом. — Прекрасный план, просто замечательный. Вам придется устранить Арриана. И Хорага. И нельзя забывать про Гончих.

— Все верно. — Мерикс ощутил укол беспокойства при упоминании Ищеек. Усовершенствованные люди в действительности представляли большую опасность, нежели признавал Алкеникс, и они численно превосходили Детей Императора как минимум вчетверо. Однако нельзя было показывать Скалагриму, что это его беспокоит. — Все уже детально продумано и решено.

— Да-да, всем хорошо известно, как Дети Императора любят твои планы. — Скалагрим кивнул и улыбнулся. — Ладно, будем надеяться, Фулгрим окажется господином получше, чем Хорус.

Транзитный туннель когда-то служил одним из сотен, использовавшихся для переправки боеприпасов с факториума «Везалия» на артиллерийские палубы. Теперь это был изолированный участок плохо освещенного и затянутого паром коридора, перекрытого укрепленными переборками и сторожевыми сервиторами, покоящимися в специальных нишах. Машины-рабы представляли собой покачивающиеся орудийные платформы размером не крупнее собаки, сгорбленные под тяжестью патронных коробов и поддерживаемые шарнирными паучьими лапами. Периодическое сканирование, настроенное на определенные генетические маркеры, снабжало механических слуг данными: все, что не соответствовало заданным параметрам, эффективно и безжалостно расстреливалось.

Фабий брел по туннелю, нестройно насвистывая. Несмотря ни на что, он был в приподнятом настроении. Они миновали последний из паутинных порталов без каких-либо происшествий и приближались к границе Мальстрима. Успешно проплыв по его неестественным течениям, они благополучно выберутся в реальное пространство и окажутся еще на шаг ближе к своей цели.

Обойдя стороной одного из часовых киборгов, он задался вопросом, доживет ли кто-нибудь из них до того, чтобы увидеть это. В голове стремительно проносились разные мысли. Алкеникс собирал сторонников и нащупывал уязвимые места. Как и сам Фабий, он был весьма терпелив. Любой другой отпрыск Третьего, наверное, уже сделал бы первый ход, но Флавий был перфекционистом. Он непременно дождется идеального момента, когда его триумф будет гарантирован и неоспорим, и только тогда нанесет удар.

Как и в случае арлекинов с их навязчивыми идеями следования сюжету, Фабий видел в этом слабость, которой можно было воспользоваться. Если Алкеникса будет терзать неопределенность, он не осмелится ничего предпринять. Так что требовалось только заставить его балансировать на грани, пока не станет слишком поздно. Тогда Фабий с ним и разберется.

— Или я ошибаюсь и поплачусь за это, — пробормотал он.

За спиной заскрипел металл, и он замер, но только на мгновение. Что бы ни было позади него, оно каким-то образом избежало взора часовых. Фабий крутанулся и опустил Пытку, намереваясь врезать жезлом на манер дубинки, но отвел его в самый последний момент, узнав очертания, обрисовавшиеся в клубах пара. Высокая фигура, одетая в защитный костюм, который едва на нее налезал.

Фулгрим отшатнулся, широко раскрыв глаза. Жезл остановился прямо у его лица, подрагивая в руке Фабия, как собака на поводке.

— Что ты здесь делаешь? — прошипел Байл; его приподнятое настроение разом улетучилось. Тот факт, что примарху удалось подкрасться к нему так тихо, служил очередным признаком его приближения к полному созреванию. — И вообще, как ты сюда пробрался?

— Я хотел знать, куда вы направляетесь.

— Ты проследил за мной, — сказал Фабий, опустив Пытку.

Фулгрим нерешительно кивнул:

— Мне было любопытно.

— Я же велел тебе не покидать лабораторию.

Клон ничего не ответил. Фабий хмыкнул и отвернулся, чтобы не видеть его, ибо сейчас тот как никогда походил на Фулгрима — такого, каким апотекарий его запомнил. Выше любого смертного существа, совершенный во всех отношениях. Прекрасный настолько, что его сыновья отчаянно подражают ему и до сих пор. Из всех чад Императора только двоих можно было назвать красивыми. Тогда как Сангвиний обладал неземной притягательностью, человеку не свойственной, но сотворенной из его снов, Фулгрим, напротив, олицетворял великолепие людского рода. Вершина, апофеоз человеческой формы. Эталон пропорциональности во плоти. Витрувий Вознесенный. Смотреть на него было невыносимо больно, словно Фабий впервые увидел свет за долгие годы прозябания во тьме. Он потер лицо, внезапно остро ощутив собственную усталость, дряблость и несовершенство своей, пусть и помолодевшей, оболочки. Все тело опять заныло.

— С вами все в порядке, учитель? — спросил Фулгрим. Его голос стал более глубоким. Таким знакомым. Таким мучительным. — Вам нужна помощь?

— Да, но такая, какую ты оказать не в состоянии. — Фабий протяжно вздохнул и обернулся. — Не меняй тему. Ты ослушался меня.

— Мне просто было любопытно. Мы находимся на корабле. Типа «Гладий». Он… поет мне. — Юноша почти ласково коснулся проржавевших стен, и что-то смутным эхом отозвалось в туннеле. Низкая реверберация, донесшаяся откуда-то из недр фрегата, будто в ответ на комментарий клона.

Фабий с опаской огляделся по сторонам, когда его посетила эта тревожная мысль. Он давно смирился с тем, что, какой бы темный дух ни поселился в его звездолете, тот никуда не денется, и, пока корабль не давал о себе знать, он мало заботился о нем.

— Не слушай его, — твердо произнес он. — Таким вещам нельзя доверять.

— Но вы же доверяете ему перевозить нас.

— Да, но я с ним не разговариваю, — недовольно возразил Фабий. — Не спорь со мной.

Фулгрим нахмурился — намек на прежнюю хорошо знакомую вздорность:

— Мне тут скучно.

Опасные слова. Еще до его прыжка в бездну проклятия скучающий Фулгрим представлял угрозу.

— Я принесу тебе еще книг.

— Чтение уже надоедает. В апотекариуме мне тесно. Я хочу гулять. Хочу увидеть, что за его пределами. Здесь водятся непонятные создания, в этих впадинах из стали и пара. Они убежали от меня, но я очень хотел бы найти их. — Клон неуверенно взглянул на Фабия. — Чего они так испугались?

— Просто они не лишены здравого смысла. В отличие от тебя.

Фулгрима передернуло, и впервые за долгое время Фабий засомневался в том, как ему поступить дальше.

— Возвращайся назад.

— Почему мне нельзя пойти с вами?

— Потому что у меня есть важные дела, а ты будешь только отвлекать.

— Не буду. Я всего лишь хочу посмотреть.

Еще больше раздражения. Слова клона прозвучали почти как приказ, и Фабий уловил внутри себя проблеск былого раболепия, потребности угождать своему геноотцу, исполнять его капризы и распоряжения. Фулгрим куда строже, чем его братья, требовал полного подчинения. Некий изгиб в спирали ДНК приковывал его сыновей к нему еще крепче. Именно поэтому многие из них так охотно проследовали за ним к самому краю обрыва. Невероятная харизма. По какой-то причине люди хотели ублажать Фулгрима, хотели сделать его счастливым. Вот почему он так хорошо ладил со смертными поборниками Великого крестового похода… Миллионы охотно бросались на смерть, лишь бы обеспечить Просветителю путь к победе.

Но Фабий не был смертным. И к тому же теперь он был старше, а перед ним стоял вовсе не Фулгрим, как бы ни взывала к нему кровь, что бы ни подсказывали чувства.

— Ступай обратно, — повторил он и спустя мгновение добавил: — Но не торопись. Можешь исследовать окружение, если так хочется. Только при условии, что тебя никто не заметит.

Улыбка Фулгрима засияла в темноте.

— Я обернусь тенью, учитель. Незаметной и невидимой. — Юноша зашагал назад, не производя практически ни звука, и через мгновение исчез в облаках пара.

Фабий фыркнул и отвернулся.

— Даже в не самый свой лучший день вряд ли ты сможешь быть незаметным, — прошептал апотекарий.

Несмотря на веселость, Байл все же был обеспокоен. Фулгрим становился более независимым. Более способным. За недели, прошедшие с тех пор, как они покинули Гармонию, клон вырос из младенца в молодого человека — молодого примарха. Вскоре он начнет делать то, что заложено в примархов от природы. Будет стремиться контролировать окружающий мир.

Контроль…

Отголоски его мыслей расходились по коридору, и, пока он продвигался сквозь пар, перед ним, казалось, расступались неясные силуэты. Снова незваные гости? Или просто плод его паранойи? Что одно, что другое — перспектива не из приятных.

— Если хочешь говорить, говори. У меня нет времени на твой загадочный шепот.

Молчание. Фабий покачал головой.

— Так я и думал, — пробормотал он и отогнал эту мысль подальше, когда добрался до места назначения. Люк находился точно в середине туннеля, защищенный потрескивающим силовым экраном. Фабий не колеблясь шагнул через него — защитное поле замерцало и истончилось, распознав сигнал, излучаемый его латами. Только члены его консорциума — а также Игори — обладали подобными эмиттерами, но лишь Арриан и старейшина Гончих знали об этом месте. Люк зашипел и открылся, выпустив клубящиеся щупальца холодного тумана.

Когда Фабий вошел в помещение, по растянутым лицам на его плаще и пластинам брони тут же поползла изморозь. Камера представляла собой коробку из вторично переработанного металла, напоминала искусственную кисту корабля, сконструированную по его строгому техническому заданию. Запасной лабораториум, малый и скудно оборудованный только самым необходимым, включая единственную биомеханическую утробу. Внутри нее в питательном растворе его собственного приготовления плавала знакомая форма — один из нескольких его клонов, которых он держал на борту «Везалия». Системы его доспеха синхронизировались с лабораторией, и в поле зрения вокруг него зажглись гололитические дисплеи.

— Ну и? — буркнул он после мимолетного просмотра передаваемых данных. — Скажешь наконец что-нибудь или так и будешь дуться? — Он взглянул на темную фигуру, молча сидящую в углу палаты и наблюдающую за ним.

Савона плюнула и окинула его свирепым взглядом.

— Я торчу здесь уже двенадцать часов.

— И?

— Я не могла выбраться наружу. — Она поднялась на ноги. — Ты запер меня здесь на целых двенадцать часов…

Фабий вздохнул и посмотрел на нее.

— Ну и? Это ведь ты хотела меня видеть. Вот он я. Что дальше?

— Я хотела предупредить тебя, Живодер. Теперь я хочу убить тебя.

— Если бы я думал, что это всерьез, ты была бы уже покойницей. Наверное, ты все ж таки хотела предупредить меня об Алкениксе, верно? Но мне и без тебя хорошо известно об этом. Более того, ты хотела предложить союз, удобно опустив то обстоятельство, что ты и так служишь мне. Ты предлагаешь свои услуги в предстоящей битве. Почему? Скорее всего, из злости, ведь Алкеникс традиционалист и не сочтет нужным посвящать тебя в детали переворота, который планирует. Таким образом, если ты хочешь выжить, ты вынуждена спрятаться за моей спиной. Правильный расклад?

Савона пристально уставилась на него, а затем улыбнулась.

— Да. Все обстоит именно так.

Фабий отвернулся.

— Замечательно. Ты доказала свою исключительную полезность, Савона. И мне бы не хотелось, чтобы это изменилось.

— Вы могли бы сказать мне это и раньше.

— Мог бы, но я посчитал, что прозорливее будет хоть на какое-то время убрать тебя с игровой доски, пока ты не наломала дров, о чем мы оба пожалели бы. Терпение есть добродетель, которой тебе еще предстоит научиться.

Прежде чем она успела ответить, в комнате зазвенел предупредительный сигнал. Одна из пикт-трансляций задрожала и стала показывать коридор глазами часового сервитора. Фабий увидел приближающуюся темную фигуру.

— Ага, как раз вовремя.

— Кто это? — Савона зарычала, потянувшись за булавой.

— Еще один потенциальный выживальщик.

Люк откатился в сторону, явив Скалагрима; немного погодя Сын Хоруса ступил внутрь.

— Так вот оно где, — пробасил он. — Когда твои мутанты повели меня сюда, я уж подумал, это ловушка.

— А зачем мне тебя заманивать? — Фабий повернулся к биомеханической матке и начал проверять жизненные показатели клона внутри. — Итак, чем порадуешь?

Скалагрим усмехнулся.

— Как ты и подозревал, они пришли ко мне.

— Кто?

— Внезапно Мерикс.

— Какое разочарование. Но нельзя сказать, что неожиданное.

— Предатель, — прорычала Савона.

Хтониец загоготал.

— Вот такие мы, женщина. Предатели, все до единого. — Он наклонился к ней. — Мы крысы в бочке с прометием, грызущиеся в попытке спастись. Всегда были и есть.

— Говори за себя, Скалагрим. Я стремлюсь стать чем-то большим, нежели грязный вредитель. — Савона встала лицом к лицу с ним, оскалив зубы.

— Довольно. Скалагрим, продолжай. Что произошло после того, как они попытались тебя завербовать?

— Присутствовал только Мерикс. Алкеникс не явился. — Легионер почесал бороду. — Небось строил козни где-то еще, как пить дать. Но дух его витал поблизости. Мерикс недвусмысленно намекал, что все это затеял Эйдолон, хотя…

— Хотя Флавий вполне мог солгать на этот счет, — закончил за него Фабий. — Он всегда умел преувеличить собственную роль в замыслах высшего круга.

— Точно, ведь лучший способ заручиться поддержкой Мерикса вряд ли можно найти. — Савона покачала головой. — Мерикс… он как дух ностальгии. Он смотрит только в прошлое. Предложите ему вернуться в былые времена, и он без раздумий присоединится к вам. — Она выдержала паузу. — Вот как Олеандр добрался до него, когда мы служили Блистательному Королю.

Фабий помрачнел при упоминании о его вероломном ученике. Олеандр Кох пытался манипулировать им, чтобы убедить взять командование XII миллениалом на себя и вновь подтвердить свое звание лейтенанта-командующего Детей Императора. В каком-то смысле его план увенчался успехом, пусть и не совсем так, как рассчитывал Олеандр.

— Тогда он еще больший дурак, чем я думал. Впрочем, неважно. Я устал изображать гостеприимство для таких обременительных господ, как он. Скольких он уже переманил?

— Достаточно, чтобы вызвать проблемы, но недостаточно, чтобы устроить их в открытую, — прямо сказала Савона. — Большинству хватило мозгов залечь на дно после прошлого раза. К тому же воины Алкеникса не особо располагают к себе: слишком кичатся тем, кто они. Время легионов прошло, и мало кто желает их возвращения.

— Долой старое, даешь новое, — буркнул Скалагрим.

— Точно.

— Очевидно, мы не можем доверять никому из них, — подытожил хтониец. — Никогда не доверяй легионеру Третьего, стоящему с мечом у тебя за спиной, ибо каждый раз случается одно и то же. — Он взглянул на Савону. — Они ничего не могут с собой поделать, быть вероломными ублюдками для них — нечто само собой разумеющееся.

Она ухмыльнулась.

— Смотрите, кто заговорил.

— Назовем это экспертным мнением, — пожал плечами Скалагрим и перевел взгляд на Фабия. — Вопрос лишь в том, успеем ли мы предать их, прежде чем они предадут нас. Или уже слишком поздно?

Фабий отвернулся.

— Не думаю. Скорее всего, они не станут ничего предпринимать, пока мы не заполучим наше сокровище. — Он постучал по пистолету-игольнику в кобуре из кожи рептилии и продолжил: — А в тот момент все будет зависеть лишь от того, кто вытащит оружие первым.

— Тогда почему бы не разделаться с ними сейчас?

— Нельзя. Флавий — единственный, у кого есть точные координаты пункта назначения, и он слишком хитер, чтобы отдать их нам, пока не будет необходимости. — Байл улыбнулся, демонстрируя пожелтевшие зубы и потемневшие десны. — Плюс ко всему я хочу видеть его лицо, когда он поймет, что я его обыграл.

Он засмеялся.

— Знаю, мелочно, но до чего ж приятно.

— А почему здесь нет других ваших помощников? Саккары или Хорага? Где Арриан? — Савона наморщила лоб. — Я думала, вы не прочь держать их в курсе дел…

Фабий пожал плечами.

— Саккара выполнит все, что ему прикажут, без лишних вопросов. Хорага наши дрязги не волнуют при условии, что ему не мешают в его исследованиях. А Арриан и так знает, что нужно делать.

— Другими словами, мы — слабые звенья, — подвел итог Скалагрим. — Парочка, которой нельзя доверять сделать то, чего ты просишь. — Он улыбнулся. — Да это почти комплимент.

— Если пожелаешь. Но, как бы вы это ни называли, вопрос решен. Я не был уверен в преданности Мерикса и теперь полностью убедился в этом. Фигуры расставлены. Осталось только начать игру. Мы будем…

Протяжный звонкий сигнал прокатился по кораблю, эхом проходя через каждую переборку и перемычку. Камера слегка затряслась, а после затрещал вокс. Сквозь помехи прорезался знакомый монотонный голос Вольвера:

— Тревога, приближаемся к пространственной аномалии, обозначенной как Мальстрим. Всем немедленно занять свои посты. Командующему немедленно прибыть на мостик. Тревога, тревога, тревога.

— Ну наконец-то, — воскликнул Фабий и оглядел остальных. — Приготовьтесь. Мы покидаем одну зону шторма, но впереди ждет другая.

— Прекрасно, — сказал Фабий.

Он стоял на смотровой площадке и наблюдал, как тысячи сверкающих пылинок раздуваются на обзорных экранах командной палубы «Везалия», пока они наконец не превратились в мешанину из остовов кораблей. Среди них датчики идентифицировали разбитые военные звездолеты Империума, плавающие в компании с осколками эльдарских судов и выпотрошенными боевыми сферами крутов, что кружили в медленном танце с искореженными останками космических общежитий хрудов и никассарскими дау. И все это беспорядочно дрейфовало по внутренней поверхности Мальстрима — скопление мусора, собранного в одном месте непредсказуемыми приливами Эмпиреев.

— Завораживающе. Ты не находишь, Флавий? — Фабий взглянул на Алкеникса, который пристроился рядом вместе со своим подчиненным, Палосом Гиром. Байл пришел на командную палубу один, что, похоже, взбесило префекта.

— Как ни странно, нахожу. — Алкеникс уставился на ближайший экран, на который выводилось увеличенное изображение одного из разбитых кораблей. По покрытому шрамами корпусу ползли частицы поблескивающего льда, создавая необычные узоры, — казалось, префект был очарован ими. — От краха — к великолепию, от великолепия — к краху.

— «Высказывания Риланора», — кивнул Фабий, узнав цитату. — Старейшина обрядов был поистине мудрым. — Он улыбнулся и добавил: — По меньшей мере, до самого конца.

— Мы все мудры, по собственному убеждению, — ответил Алкеникс. — Как скоро мы выберемся из этого наплыва мертвых кораблей?

— Осталось не так уж долго. Мы приближаемся к краю. Смотри, — старший апотекарий указал на главный экран. «Везалий» пробирался через кладбище звездолетов, его корпус скрипел и стонал, задевая обломки, а оборонительные орудия плевались огнем, разбивая крупные куски, преграждавшие фрегату дорогу. Впереди бушующие потоки галактического варповорота сверкали и гремели, словно огромный клубок молний. По другую сторону занавеса из газа и звездного света их ждало реальное пространство сегментума Ультима.

— Обнаружены энергетические сигнатуры… анализирую… анализирую… — нараспев говорил Вольвер, сложив руки за спиной. — «Везалий» чувствует добычу.

Фабий хмыкнул.

— Прискорбно. Количество?

— Анализирую… определить невозможно.

— Как только покинем поле обломков, полный вперед. Что бы там нас ни ждало, мы пробьем себе путь прежде, чем нас заметят.

— Принял.

Фабий обратился к тактическому дисплею, когда корабль начал набирать скорость. Значки целей безудержно вращались и танцевали, но точных сведений о том, кем или чем они могут быть, пока не поступало. Нахмурившись, апотекарий взглянул на экран в надежде разглядеть там хоть какой-нибудь признак того, что может их ожидать впереди, но единственное, что он видел, — бушующий Мальстрим, рану на теле космоса, через которую в материальный мир просачивалась субстанция антижизни. Окружающее пространство разворачивалось переливчатыми узорами, бесчисленные оттенки варпа перетекали один в другой, пока не сливались в воронку кромешной черноты, рассеченную полосками света далеких звезд…

— …Золотым потоком струящегося вдоль черных склонов, — пробормотал он, когда на ум пришли строки из произведения какого-то архаичного терранского писателя. — Подобно тому узкому шаткому мосту, который служит единственным переходом из времени в вечность[10].

— Что ты там бормочешь? — спросил Алкеникс, не отрываясь от тактического дисплея, будто одним взглядом мог заставить тот ответить, что скрывается за мигающими значками.

— Немного виршей, которые я счел здесь уместными, пусть мы и стремимся подняться, а не спуститься в водоворот, — объяснил Фабий. Неожиданно фрегат вздрогнул, заревела аварийная сирена. — Вольвер, доложи о состоянии.

— Сенсоры фиксируют неизбежный ионный распад. Прокладываю альтернативный курс.

— О чем лепечет этот гомункул? — бросил Алкеникс, и палуба снова содрогнулась. Внизу вспыхнула огнем колыбель управления, но покоящийся в ней сервитор продолжал следовать заложенной программе, не обращая внимания на пламя, пожирающее его усохшую оболочку. Воздух загустел от запаха горелой плоти.

— Данная область усеяна ионными рифами, а то и чем похуже. Чтобы здесь маневрировать, требуется точный навигационный расчет. Иначе к этим остовам прибавится еще один космический скиталец. — Фабий опирался на жезл пыток, пытаясь сохранить равновесие, пока корабль дрожал под ударами космических ветров. Жадный Мальстрим никому не позволял легко сбежать. Один из обзорных экранов над головой разбился, когда энергетический всплеск прошел по корабельным системам. Искры каскадом заструились вниз, вызвав небольшие пожары на мостике.

— Такое впечатление, будто корабль сейчас просто распадется, — сплюнул Алкеникс, вцепившись в голопроектор для большей устойчивости, так как палуба неистово раскачивалась у него под ногами.

— Не беспокойся, Флавий. «Везалий» крепче, чем кажется, уверяю. Раньше он уже совершал аналогичное путешествие. Хотя и давненько это было.

Между тем экраны показывали несущиеся прямо на них останки злосчастных судов. Некоторые остовы сцепились воедино, ввиду чего «Везалию» пришлось пройти сквозь них. Огненные бури окатили корпус, когда древние затонувшие корабли раскололись и взорвались в точке удара. «Везалий» взревел от удовольствия, его двигатели напряженно взвыли, сопротивляясь неодолимому притяжению варповой воронки.

Когда блестящая тьма стала растягиваться и рваться, включилась сигнализация опасного сближения. Крупицы холодного серого оттенка закружились над прорехами, вспыхивая в разливающемся потоке небесного света, когда фрегат стремительно понесся вверх по кольцам адского вихря. Но за его пределами «Везалий» ожидали не только обломки: пространство перед ним прошили копья лэнс-излучателей, протянувшиеся от багровых судов, словно струны из чистого света, к тому, что представлялось несущимися на них метеорами, сплошь утыканными антеннами и орудийными башнями.

— Похоже, мы прибыли в не самый подходящий момент, — заметил Фабий и сделал жест в сторону Воль-вера: — Приступить к маневрам уклонения. Найти свободный маршрут через это… Что бы это ни было!

— А так сходу, конечно, не понять, что перед тобой протекает битва, — рассмеялся Алкеникс.

— Тревога, враждебные действия, идентифицирую… идентифицирую… — проскрежетал Вольвер. На голопроекции мигнул огонек, когда один из красных кораблей взорвался. Громадная конгломерация небольших судов, каким-то образом слипшихся в одно целое, показалась из вращающейся тучи обломков. На дисплее тут же стали зажигаться противоречивые руны: датчики «Везалия» пытались определить составные части быстро приближающегося чудовища.

— Именем примарха, что это такое? — воскликнул Алкеникс.

— А так сходу, конечно, не понять, что перед тобой космический скиталец, — съязвил Фабий, ответив префекту его же репликой. На ровных поверхностях чужеродной громады были намалеваны километровые символы — примитивно стилизованные морды с кривыми клыками и прищуренными глазами. Орки.

Мгновение спустя вокс-аппаратура сдалась под натиском пиратских сигналов, отправленных с подступающего корабля: из динамиков раздались гортанные кличи и звериный смех, заполонившие все каналы внутренней связи.

— Зеленокожие, — догадался Алкеникс. — Восхитительно. Уже несколько веков мне не доводилось отведать их плоти.

— И сейчас не выйдет, — огрызнулся Фабий и стукнул наконечником жезла по палубе. — Включить двигатели на полную мощность. Я хочу, чтобы мы убрались отсюда немедленно.

Касра, шехан капитула Красных Скимитаров[11], подался вперед, сидя на командном троне ударного крейсера «Шамшир»[12]. Его золотые глаза сузились, когда он принялся изучать изображение на экране.

— Этого, — пробормотал воитель, — здесь быть не должно. Увеличить, — скомандовал он, и поступающая картинка приблизилась.

Корабль возник совершенно внезапно, вынырнув из колоссального варповорота, коим являлся Мальстрим, и погрузился в самую гущу сражения, которым шехан и его братья так аккуратно дирижировали в течение последних тридцати шести часов. Ордену потребовались месяцы, чтобы навязать оркам битву здесь — на огромном протяжении необитаемого космоса, где материальный мир истончался и небосвод заполняли причудливые звезды. Тщательно продуманная ловушка разваливалась из-за прибытия неожиданных гостей.

Обширный участок пустоты, называемый зоной Мальстрима, значительно превосходил в размерах многие имперские сектора. По всей глуши приграничья варп-шторма было раскидано не меньше двадцати очагов крупных нашествий орков и втрое больше мелких пиратских королевств, из-за чего патрулировать данный регион в обычном режиме было невозможно, особенно ордену Астартес. Требовались неординарные меры. И теперь грубо сколоченные звездолеты противника искали способы вырваться из западни, разбредаясь во всех направлениях из-за непредвиденного вмешательства третьей стороны.

Раздосадованный, Касра ударил кулаком по подлокотнику командного трона. Ближайшие к нему члены экипажа оглянулись, а затем поспешно ретировались, прежде чем его взор пал на них. Сервам, составлявшим большую часть команды на мостике «Шамшира», космический десантник напоминал великого ястреба гор, протянувшихся через весь их родной мир. Касра был тонким, как клинок, что дало название его капитулу. Его багрово-черные доспехи практически не имели никаких опознавательных знаков или геральдики, за исключением поэтических строф, написанных каллиграфическим почерком на плоскостях брони, причем по большей части его же рукой.

— Это не молотильщики, — через мгновение приметил он. — Если только у них не улучшился эстетический вкус.

— Такая вероятность всегда есть, мой царь, — ответил Хормаз, коренастый заместитель шехана. Его багровые латы кое-где украшали такие же надписи, как и у командира, широкие руки его лежали на орлином навершии изогнутого меча, покоившегося в ножнах на поясе. Он спокойно стоял рядом с командным троном Касры. — Зеленокожие полны сюрпризов. Вот почему охотиться на них так интересно.

— Да, но разве орки так скоро вышли бы из боя? — Касра не спускал глаз с корабля, удирающего от них в тихую бухту звездного залива, что располагался на краю Мальстрима. Когда-то это был фрегат типа «Гладий». И хотя внешне он оставался прежним, что-то было не так в его конструкции и в том, как он двигался. — Как каменная гадюка, — пробурчал он, невольно выдав свою тревогу.

— Проложить курс на перехват, — объявил Касра, выпрямившись, и экипаж бросился выполнять его приказ с завидной поспешностью. Только те, кто умел мыслить стремительно и мог без колебаний воплотить идею в жизнь, допускались до службы на военных кораблях капитула. Скорость была самым эффективным оружием в пустоте, более смертоносным, чем лэнс-излучатель или торпедная батарея.

— Значит, мы преследуем их? Тогда, полагаю, следует предупредить других царей, — осторожно предложил Хормаз, на что Касра только презрительно фыркнул.

— Если их глаза хоть вполовину так же остры, как у меня, в этом нет необходимости. Они увидят сами, поймут, что мы ближе остальных, и сделают очевидное предположение.

Инициатива считалась лучшим оружием в арсенале их ордена, и любой стоящий воин прекрасно знал, когда нужно перехватить ее, чтобы изменить ход битвы согласно своей воле.

— И все же таков порядок. Не говоря уже о вежливости, — мягко упрекнул Хормаз, как подобает подчиненному, не убирая с лица щербатую улыбку даже перед взором повелителя. — Неужто никто и никогда еще напоминал вам об учтивости, мой царь?

— Не дважды, — прорычал Касра, и Хормаз засмеялся.

Касра лениво провел пальцами по тонким линиям букв, выгравированных на его нагруднике, желая найти утраченную уверенность в строфах своей поэмы сражений. Каждый Красный Скимитар начинал такое стихотворение в тот день, когда ему дарили его первый комплект силовой брони, и с каждой победой добавлял к нему строчку за строчкой. В результате некоторые старые доспехи были столь густо покрыты словами героев, которым довелось носить эту броню, что издали казались черными. Таким образом всякий воин становился частью истории капитула: тогда как неудачи просто хранились в памяти, триумфы продолжали жить в веках, вдохновляя следующие поколения.

Касра думал о том, станет ли новое противостояние всего лишь очередной строкой, добавленной к его стихотворению, или строка эта будет последней. Он оставил тяжелые мысли и сосредоточился на добыче. Неизвестный корабль удалялся, расчищая себе путь через дезорганизованный строй зеленокожих. Хлипкие космолеты рассыпались, словно горелая бумага, озаряя безграничный мрак красными и оранжевыми полосами, пока пришелец неуклонно погружался глубже, избегая внимания массивного скитальца и оставляя позади Мальстрим, чтобы выбраться на жесткий свет материальной вселенной.

Что-то подсказывало Касре, что ничем хорошим это не кончится.

— Предупредите остальных царей. Скажите им, что эта добыча наша, — скомандовал шехан и откинулся на спинку кресла, в то время как экипаж без отлагательств приступил к выполнению его указаний.

— А что будет, когда мы ее настигнем? — спросил помощник.

Касра улыбнулся:

— Мы вскроем ее и посмотрим, какую славу она может нам принести.

— Нас атакуют, — раздался модулированный голос Вольвера. — Произвожу оценку потенциальной угрозы.

Фабий наблюдал, как один из красных кораблей — некая разновидность крейсера — медленно разворачивается, готовясь броситься в погоню.

— Кажется, мы все-таки привлекли внимание. Жаль. Просканировать вокс-частоты для хронологического кодирования. Помечать все необычное и следовать стандартным процедурам каталогизации.

Вокруг них продолжала бушевать космическая баталия, отображавшаяся на экранах. До сих пор на них никто не нападал, но все изменится довольно скоро, если им не удастся дистанцироваться от участников боя. Пустотные щиты регистрировали множественные случайные попадания, принимая на себя перекрестный огонь.

— Зачем лишние хлопоты? — недоумевающе спросил Алкеникс, взглянув на него. — Какое значение имеют подобные сведения?

— Безвременье, может, и годится для твоих перегруженных чувств, Флавий, но мне куда приятнее, когда мое существование имеет смысл и движется вперед. Перемены — вот единственная константа. Даже застойные империи развиваются, пусть и медленно.

— О чем это ты?

— Я хочу знать, сколько времени прошло, чтобы теоретически смоделировать вероятные достижения наших тщедушных потомков и составить план, исходя из текущих реалий.

Фабий накапливал подобную информацию в ходе каждой вылазки за пределы защитного покрова Ока. Регулярное сопоставление показывало постепенные изменения в некоторых секторах и системах. В промежутках между такими рейдами повторно открывались старые технологии или, что хуже, появлялись совершенно новые. Такого рода сведения помогали сложить общую картину и дать прогноз угрозы, коэффициент которой то понижался, то повышался.

Видя непонимание со стороны Алкеникса, он обвел руками окружающее пространство:

— Этот корабль, несмотря на всю его мощь, очень древний. Он уже был древним, когда я заполучил его. В данный момент, возможно, космос бороздят более крупные и совершенные суда. Вроде того, что садится нам на хвост. — Он в упор посмотрел на Алкеникса. — Как я уже сказал, перемены — единственная константа.

Флавий прыснул:

— И тебя это волнует? Чего нам бояться в этой вселенной, кроме друг друга?

— О том и речь, Флавий. Хотя я не осмелюсь называть таких незрелых существ братьями, наши отдаленные родственнички по-прежнему ходят среди звезд, как ты сам можешь видеть. И какими бы никудышными и суеверными они ни были, их число только растет, а наше — сокращается. — Он указал на судно на экране. — На том корабле вполне может быть втрое больше солдат, чем у нас.

— Каждый из нас, даже ты, стоит целой сотни таких. Мы сражались в Долгой войне немыслимое число лет, мы — ветераны конфликта, который находится за пределами их понимания.

— Согласен. Каждый из нас равен сотне. Но даже если так, они все равно превосходят нас числом. Так что прошу прощения, что пытаюсь хоть немного улучшить наши шансы. Предупрежден — значит вооружен. — Фабий улыбнулся. — Насколько я помню, это любимое изречение Фениксийца.

Заголосили сирены, сообщая о том, что «Везалий» увеличил скорость, выжав максимум из своих двигателей. Система оповещения потрескивала: корабль был явно недоволен тем, что пришлось убегать от драки.

— Он был бы польщен, узнав, что ты помнишь это, Паук. — Префект наклонился к Фабию с улыбкой на иссеченных шрамами губах. — Говорят, среди обитателей его сада удовольствий твое имя считается самым грязным из ругательств. Как тебе такое, Паук? Каково это — знать, что наш генетический отец настолько тебя ненавидит? Мне дико любопытно.

Фабий фыркнул.

— Это бремя я несу с легкостью. — Он пристально посмотрел на Алкеникса. — Я до сих пор помню времена, когда мы не слышали даже его имени. То были славные деньки, невзирая на свалившиеся на нас беды. Тогда мы отдавали себе отчет в своих поступках. Мы твердо придерживались нашей цели. А теперь… погляди хоть на себя: гордый собой катамит[13], облаченный в потускневшую позолоту.

Рука Алкеникса дернулась к рукояти меча. Но вместо того чтобы извлечь клинок, он просто побарабанил пальцами по эфесу и улыбнулся.

— Все тот же старый Паук. Всегда противишься тем, кто лучше тебя.

Байл отвернулся.

— Таких нет.

— Курс на перехват проложен, — вмешался Вольвер. — Сближаюсь…

Смотритель стратегиума скороговоркой назвал координаты. Фабий наморщил лоб и снова перевел взгляд на экран. Крейсер набирал скорость, и быстрее, чем он ожидал.

— Принять все необходимые меры для маневра уклонения. Мы прибыли сюда не для того, чтобы ввязаться в схватку.

— Это в твоем стиле, Паук, — сплюнул Алкеникс, с долей азарта следя за приближающимся кораблем на дисплее. — Есть ли такие битвы, от которых ты не убегаешь?

Не отрывая глаз от экрана, Фабий пренебрежительно махнул рукой:

— Если ты не забыл, у нас есть дела поважнее. И они требуют не распылять наши силы. Я не стану рисковать кораблем или будущим нашего легиона, чтобы утолить твою жажду крови. Но, если тебе приспичило, ты можешь взойти на борт своего боевого катера и атаковать их.

— Тебе этого хотелось бы, не так ли?

Фабий бросил на него косой взгляд.

— А разве это не очевидно? Если тебе нечего добавить, пожалуйста, помолчи. Я пытаюсь сосредоточиться.

Колонки цифр повторялись в потоке данных, пока Сервиторы просчитывали траекторию маневрирования. Фабий увидел возможность и тут же ухватился за нее.

— Вольвер, схема уклонения «Омегон-Ксеркс». Выбросить дипольные отражатели на шесть часов.

— Подтверждаю, — отозвался смотритель. — Запуск через три… два… один…

— Мы атакованы, — доложил Хормаз.

— Принять контрмеры, — распорядился Касра. — Они убегают, но я не узнаю схему уклонения.

Он подался вперед, и тактическая голопроекция, транслируемая в режиме реального времени, появилась возле его трона, пока экипаж усердно работал над тем, чтобы предвосхитить действия врага.

— Я узнаю. Она очень старая. Следовательно, это древний звездолет. С тех пор мы кое-что в ней улучшили. — Хормаз пригладил бороду. — Мы быстрее, но у них есть преимущество в расстоянии. Они уйдут от нас, если мы быстро их не догоним.

Касра отдал приказ увеличить скорость; «Шамшир» задрожал, когда энергию перенаправили с перекрывающихся пустотных щитов и систем вооружения на двигатели. Крейсер был не таким резвым, как меньшее судно, но этого ему и не требовалось, учитывая то, что задумал Касра.

— Пираты, — пробормотал он.

— По-моему, хуже, — не согласился Хормаз.

Шехан нахмурился. Прошли столетия с момента последнего вторжения из преисподней, что простиралась за Мальстримом. Тогда он был всего лишь кандидатом на вступление в орден и потому пропустил тот конфликт. А с тех пор, как он вступал в схватку с противником более опытным, чем орк или халгаст[14], — десятилетия. Он никогда раньше не сталкивался ни с кем из Потерянных. Только с их невольниками. И мысль о том, чтобы испытать свои навыки в схватке с одним из тех древних монстров, заставила его сердца колотиться чаще.

— Превосходно, — сказал он.

Хормаз понимающе взглянул на него:

— Как минимум, отменная получится строфа.

Касра кивнул, почти не слушая: его внимание было целиком приковано к удирающему судну, которое постепенно увеличивалось на экранах. На нем не было никаких меток, пагубных или иных. Никто не знал, кому оно принадлежало изначально и кто теперь его хозяин. Да это и неважно. Если не получится захватить, его просто затопят.

Готовый противостоять новому противнику, он размял руки, предвкушая поединок, и дрожь волнения прошла по его телу. В голове громко звучала охотничья песня. Хорошо, когда неприятель пытается сбежать. Это означает, что он уже наполовину разгромлен. Запоздалая легкая победа. Орки сражались слишком усердно и слишком долго, а еще — слишком часто. Война с ними превратилась в рутинное занятие, а битвы — в тяжкий труд. Но это предприятие обещало быть интереснее.

Сработала система оповещения об опасном сближении, а значит, незнакомцы были в пределах досягаемости.

— Мы достаточно близко. Подготовить к пуску абордажные копья, — взревел Касра, приподнявшись с трона.

Абордажные копья представляли собой разновидность древней и овеянной дурной славой стыковочноконтактной сети «Урсус», или «Медвежий коготь», — высоковольтной линии, привязанной к огромным гарпунам, выстреливающим в корпус вражеских судов, чтобы подтянуть их на дистанцию, достаточную для начала абордажа. Данная вариация была изобретена его капитулом и, в общем и целом, действовала эффективнее оригинала.

Вместо того чтобы просто стягивать вражеские суда с курса, Красные Скимитары додумались использовать стандартную систему как электромагнитную рельсовую дорогу, по которой запускались специально разработанные абордажные модули. Гарпуны же делались полыми, благодаря чему создавался устойчивый коридор для переброски штурмовых отрядов. В теории это позволяло применять абордажную тактику успешнее. На практике же, однако, по-прежнему имелся элемент риска, что Касра находил пьяняще чарующим. Он взглянул на Хормаза.

— Я поведу группу, а ты останешься здесь и проследишь за тем, чтобы мое безрассудство не стоило нам корабля, если это действительно окажется глупой затеей.

— Я принимаю выпавшую мне долю без жалоб, мой царь. — Заместитель любезно кивнул и улыбнулся. — К тому же я слишком стар для такого.

Касра рассмеялся, уступая трон подчиненному. Когда он покинул командную палубу, по коридорам корабля пронесся сигнал сбора, призывающий его братьев к битве.

Ударный крейсер мчался за «Везалием» сквозь черноту космоса, словно багровый левиафан, бросившийся в погоню за добычей. Пустотные щиты фрегата содрогнулись, когда неприятель открыл огонь из орудийных батарей, пытаясь замедлить меньший корабль. Они яростно молотили по энергетическому экрану, заставляя его пульсировать, словно желе, и переливаться всеми цветами радуги. С каждым ударом «Везалий» ревел от ярости.

Фабий выбросил вперед руку, чтобы устоять напротив гололитического проектора, когда палуба накренилась.

— Вольвер, перенаправь энергию на двигатели, — прорычал он. — Мы должны оторваться от них, и поскорее, иначе они разнесут нас на куски.

— Нет, мы должны подойти ближе и ограничить их в возможностях, — рявкнул Алкеникс. — Разворачивайся к ним лицом и входи в зону поражения, мы перережем им глотку.

— Ты спятил? — Фабий свирепо посмотрел на него. — Они же сомнут нас, независимо от дальности. Наша единственная надежда — максимально удалиться от них.

Алкеникс врезал по проектору кулаком.

— Мы не можем сбежать, мы должны… Это еще что?

Экраны показывали, как огромный корабль замедляется и разворачивается, а на его боку играет молния.

— Они хотят дать ракетный залп, — догадался Алкеникс.

— Нет, — сказал Фабий. — Тут что-то другое.

В следующий миг молния протянулась через пропасть между двумя звездолетами.

— Удар через пять… четыре… три… — Фабий отключил монотонный голос Вольвера, не дав ему досчитать.

За электрическим разрядом показалась дюжина ракет, похожих на серебристые дротики, каждый размером примерно с боевой катер. Все они были связаны толстыми нитями армированного кабеля, который выходил из пусковых труб на борту судна и, казалось, разматывался с невозможной скоростью. Времени предпринять какие-либо маневры уклонения не осталось совершенно. Пустотные щиты «Везалия» заколыхались, будто рваный саван, и дротики прошили калейдоскопическое поле, даже не замедлившись.

«Везалий» закричал, когда модули впились в него по всей длине корпуса. Зубчатые стены в стиле барокко, которые веками противостояли опасностям варпа, рассыпались в одно мгновение, как только стальные наконечники пробили их и погрузились в нутро корабля. Завыла сирена, и аварийное освещение окрасило командную палубу в темно-красный.

Двигатели фрегата громогласно застонали, когда его поступательный импульс резко снизился. Скелет корабля протестующе заскрипел — носовую часть сбили с курса на несколько градусов. Вокс-связь упала, так как сообщения о повреждениях поступали со всего судна. Фабий отключил оповещения. С ними справится и Вольвер. Апотекарий повернулся к тактическому дисплею и пробежал пальцами по панели управления.

— Они сократили нашу скорость на двадцать процентов. Они ставят нас на якорь.

— Что случилось? — Алкеникс в недоумении смотрел на монитор. — Что это за штуковины? Что они с нами сделали?

— По-моему, это «медвежьи когти», — выдавил ошеломленный Фабий.

— Они с ума сошли? — ошарашенно воскликнул Алкеникс.

Фабий посмотрел на него, приподняв бровь.

— Не знаю. Но, похоже, скоро у нас появится возможность спросить их самих. — Он вытащил игломет и проверил его, обоснованно подозревая, что тот ему понадобится, пока все это не кончится. — Кажется, они полны решимости подняться на борт, хотим мы того или нет.

— Отлично. А то я уже устал обмениваться с тобой колкостями. — Алкеникс выхватил меч и провел большим пальцем по его кромке. После он бросил взгляд на своего подчиненного. Судя по тому, как Гир впился в рукоять своего фрикционного топора, он испытывал то же нетерпение, что и его хозяин.

— Палос, собери остальных. Мы отправляемся на охоту.

Фабий грязно выругался, когда коридор снова содрогнулся. Листы обшивки погнулись и изрыгнули искрящие электромонтажные короба и перебитые кабели питания. Напорные шланги лопнули, заполнив коридор струями жгучих паров теплоносителя. Космодесантники-отступники без промедлений нырнули в их вздымающееся облако, а за ними — мутанты и новые люди.

Казалось, «Везалий» разваливается по швам, хотя Фабий знал, что фрегат намного прочнее. В свое время ему доставалось и похлеще. Но требовалась только одна ошибка — один момент невнимательности — чтобы проиграть в поединке вроде нынешнего. Война в космосе была хитрой штукой даже для тех, кто разбирался в ее тонкостях, чем Фабий похвастаться не мог. Так что он оставил это дело Вольверу, доверившись мастерству гомункула и свирепости «Везалия». Но враг вовсе не намеревался расправиться с ними издалека, расстреляв в пустоте. Нет, он хотел явить им смерть на острие меча, лицом к лицу.

Донесения о пробоинах корпуса эхом разносились по каналам связи, пока Фабий в спешке пробирался по коридорам.

— Подумать только, «медвежьи когти», — пробормотал он. — Только полоумный осмелится использовать эти штуковины. Неужели наши потомки опустились до состояния варваров, лишенных здравого смысла? — Он впился в Арриана взглядом, ища согласия. — Что характерно, лишь Ангрон и ставил их на свои суда.

— Тем не менее от них есть польза, старший апотекарий, — возразил сопровождающий его Арриан. Пожиратель Миров был всего на шаг позади него, двигаясь так же быстро.

Фабий засмеялся.

— Еще какая. Но, готов поспорить, нашему противнику никогда не доводилось иметь дело с таким кораблем, как этот, или с таким острым умом, как мой. Я подготовился к такому повороту событий, Арриан.

— И потому мы направляемся в психокостную рощу, а не торопимся отражать нападение? — спросил Арриан. В голосе Пожирателя Миров сквозило легкое разочарование. Прошло немало времени с тех пор, как Арриану в последний раз выпадал случай утолить низменные инстинкты. Насилие выступало для него выпускным клапаном, необходимым для сохранения впечатляющей уравновешенности.

— Верно. Мы не можем терять время, проливая кровь этих бледных теней героев прошлого. Лучше избавиться от них сейчас и разобраться с выжившими на досуге. — Фабий взглянул на своего ассистента. — Думаю, тебе понравится.

— Несомненно, старший апотекарий.

Рамос и его какофоны пребывали в полной боевой готовности, когда в сад прибыл Фабий. Шумовые десантники рыскали в туннелях доступа; их оружие скулило, будто нетерпеливые гончие.

— Он взволнован, — сообщил Рамос, кивая в знак приветствия.

— Прекрасно, — сказал Фабий. — Тогда, скорее всего, он сделает то, о чем я попрошу.

Он оставил шумового десантника и углубился в сад. Призрачная кость, казалось, отстраняется от него, словно зная, чего он хочет. Звуки битвы здесь звучали приглушенно, и Фабию на миг представилось, что, даже если корабль будет уничтожен, этот отсек сохранится в целости и неприкосновенности.

Ключ, как всегда, ждал его в самом сердце рукотворного леса. Эльдар дергался и тихо постанывал, словно ощущал каждый удар по корпусу фрегата. Хотя, возможно, так оно и было на самом деле. В конце концов, Ключ слился с призрачной костью, а этого процесса не понимал даже сам Фабий. А распространившаяся повсюду чужеродная субстанция, в свою очередь, стала единой с кораблем.

Старший апотекарий опустился на колени перед эльдаром.

— Времени на любезности нет, так что спрошу прямо. Ты ведь чувствуешь их, не так ли? Чувствуешь, как они впиваются в металлическую плоть судна? Они словно железные колючки, выпускающие в полости твоего организма вредных паразитов. — Фабий осторожно взял Ключа за узкий череп, заставив эльдара посмотреть ему в глаза. — Изгони их. Воспользуйся призрачной костью по назначению. Выкинь те колючки, что замедляют нас, и залатай бреши. Сделай то, ради чего тебя сотворили. Защити «Везалий».

Ключ издал низкий животный стон, и Фабий сжал хватку.

— Давай же, сделай это, — пробормотал он. Его доспех прочирикал предупреждение, зарегистрировав всплеск на нескольких частотах, которые практически невозможно было засечь. Рот Ключа широко открылся, как будто он собирался запеть или закричать. Но никакого звука не последовало. Психокость в глазницах завибрировала от внутренних ревербераций, и обезьяноподобные рабы шумовых десантников начали визжать и орать среди спутанных ветвей. Сигнал был отправлен.

Довольный, Фабий собирался уже выпустить существо, как вдруг оно схватило его за запястье.

— О-отец, — прошептал Ключ. Фабий замер. Он знал этот голос так же хорошо, как свой собственный. Эльдар крепко стиснул его запястье — с силой большей, чем обладал.

— Мелюзина?

Ключ распахнул рот еще шире — шире, чем возможно. В полости его горла что-то извивалось. Фабий попытался отдернуть руку, но эльдар не выпускал его. Более того, второй рукой он запрокинул голову Байла, а после посмотрел наверх и сам. Его рот продолжал растягиваться, словно нечто выталкивало себя изнутри. «Психокость», — осенило Фабия. Десятки невероятно подвижных усиков призрачной кости.

Мгновение спустя Фабий взвыл, когда щупальца пронзили его лицо, а затем он очутился в каком-то другом месте, затерявшемся в прошлом, где заново переживал старые неудачи.

— Говорят, свет Астрономикона не достигает Восточной Окраины. Сам я его никогда не видел, хотя примерно представляю благодаря материалам, которые собрал для своих записей. Чаще всего его описывают как мост серебристого света, окруженный хором небесных голосов и уходящий в бесконечность. Или, вернее, где-то на пятьдесят тысяч световых лет.

Фабий вышел из прихожей, где находился третичный стратегериум, и рассеял гололитическую проекцию, просто пройдя сквозь нее. Последние признаки погони исчезли — даже у шавок Трупа-Императора были свои пределы, и Красные Скимитары достигли их несколько недель назад.

— Твои братья повернули обратно. Теперь ты один, в моем полном распоряжении.

Слова Фабия были адресованы его гостю — Красному Скимитару, подвешенному на вертикальном смотровом столе: запястья и лодыжки надежно связаны, голова опущена. Космодесантник был без боевого облачения, разложенного подетально на соседней плите. Несколько дней ушло на то, чтобы он очнулся, поскольку тело его очень долго восстанавливалось после ущерба, нанесенного Аррианом. Фабий обошел стол. Средняя часть панели была удалена с тем, чтобы обеспечить беспрепятственный обзор поврежденной области туловища.

Апотекарий осторожно прощупал шрам на теле.

— Прекрасно заживает. Арриан владеет клинком так же, как я владею скальпелем. Будь ты свободен, ты мог бы снова ходить. Впрочем, со временем, возможно, у тебя появится такая возможность. После того, как мы придем к своего рода соглашению.

Фабий повернулся ко второй секционной плите, где лежал доспех, взял багровую пластину брони и провел пальцем по стихотворным строфам, выгравированным на ее поверхности. Язык, на котором они были созданы, оказался столь же архаичен, как и стиль письма.

— Это такая умышленная стилизация, или литература настолько деградировала, что это лучшее, на что вы способны? — проворчал он.

Восстание против Терры нанесло непоправимый ущерб не только инфраструктуре зарождающейся империи, но и ее общественной жизни и культуре. Блеющее стадо Лоргара разграбило и сожгло миллион хранилищ знаний без особой на то причины, просто со злости. Хорус хотя бы расхищал великие окулярии и архивы в поисках сокровенного, пусть потом все равно сжигал их. Эти же как будто стремились не просто свергнуть тирана, но еще перевернуть основы самой цивилизации, — и ради чего? Власти. Контроля.

— Примитивизм, — буркнул он, все еще разглядывая стихотворение. — Похоже, в конце концов остались только дети, способные лишь на подражание тем, кто был до них. — Он посмотрел на своего гостя. — Значит, вот кто ты такой? Юный дикарь, выросший на историях о золотом веке, который в действительности никогда не существовал, кроме как в воспоминаниях летописцев и речах библиариев?

Астартес ничего не сказал, поскольку пребывал без сознания. На самом деле, однако, он бодрствовал уже какое-то время и сейчас просто выжидал, вероятно, в надежде выбраться на волю. Фабий отложил элемент доспеха.

— Отсюда нет спасения, брат. Быть может, тебе удастся сбежать из моей лаборатории или даже с этой палубы, но не дальше.

Ответа не последовало, и Фабий вздохнул.

— Я знаю, что ты не спишь. Мои датчики зафиксировали всплеск твоего сердечного ритма, когда я взял эту деталь. — Старший апотекарий постучал по багровым латам. — Уверяю, не стоило воспринимать мою критику твоих неуклюжих попыток поэзии так близко к сердцу. — Он нахмурился. — Тебя ведь зовут Касра, верно? Так написано на твоих доспехах. — Байл подождал минуту, а затем продолжил: — Ты еще жив, Касра. Уверен, тебя это беспокоит, ведь ничего хорошего это не сулит. И это правда — но в твоих же интересах облегчить свою участь. Позволь говорить откровенно. Станешь сотрудничать, и я гарантирую быструю и относительно безболезненную смерть. Вздумаешь упрямствовать, и тебя ждут неописуемые мучения, которые будут становиться только невыносимее. Все просто. Чем больше ты сопротивляешься, тем больнее будет.

— Боль — иллюзия чувств, — прохрипел Касра.

— Отнюдь. Боль есть способ организма сообщить о травме или нарушении работы. Эдакое предупреждение. Соответственно, чем больнее становится, тем выразительнее предупреждение. Я покажу… — Фабий ткнул жезлом пыток в голый торс космического десантника, вызвав у того крик агонии. Трансчеловеческий воин задергался в путах, когда через него прошел эфирный поток боли.

— И это всего лишь слабое покалывание по сравнению с тем, что ждет тебя, если ты решишь испытывать мое терпение. Ты все понял, Касра, шехан Красных Скимитаров?

Астартес откашлялся и плюнул ему в лицо. Кислотная слюна зашипела, разъедая плоть апотекария.

— Я вижу, до тебя плохо доходит. Что ж, ладно. — Пытка скользнула вперед, на этот раз под более низким углом. Опять сиплый рев боли. Медленно досчитав до десяти, Фабий отступил, и дымящееся навершие скипетра легло на изгиб его руки, словно довольный питомец.

— А теперь? — спросил Живодер, но единственным ответом ему было неровное дыхание. Фабий схватил пленника за волосы и дернул голову назад. На этот раз Касра действительно был без сознания. Раздраженный, Фабий отпустил его голову.

— Зачем вы это делаете?

Позади него стоял Фулгрим. Клон выглядел озадаченным. Байл помрачнел.

— Что делаю?

— Вы делаете ему больно. Зачем?

— Так надо.

— Почему?

Фабий нахмурился еще больше.

— Поиски ответов редко бывают приятными, Фулгрим. Частенько не обходится без крови и страданий. В данном случае — его.

— Вам… вам это нравится?

— Нет.

Фулгрим имел печальный вид. Видеть, как его лицо искривилось в таком детском смятении, было странно. Даже несмотря на все приобретенные им знания, клон по-настоящему не понимал. Фулгрим — настоящий Фулгрим — проводил когда-то собственные опыты по химии на Кемосе, разрабатывая процедуры, призванные продлевать срок жизни и вылечивать различные недуги, такие как заболевания легких, от которых страдал приютивший его народ. Но у них была очевидная цель. Возможно, в этом все дело.

Фабий увел клона от пленника.

— Будь уверен, он не будет долго мучиться. Немногие осмеливаются сопротивляться уже после первого касания Пытки.

— Вам обязательно его убивать?

— Он наш враг, Фулгрим. Он убьет нас, причем с радостью, если сможет, во имя своего Трупа-Императора. — Фабий горько рассмеялся. — Я умирал от рук громил вроде него больше раз, чем мне бы хотелось признать.

— Вы… умирали? — Молодой примарх посмотрел на него с неподдельным ужасом.

Его наставник утвердительно кивнул:

— Да. Уже несколько раз только в этом тысячелетии.

— Тогда как вы можете быть здесь?

Фабий постучал себя пальцем по виску.

— Пока жив мой разум, его можно поселить в специально подготовленное тело. Я такой же клон, как и ты. — Он показал на ряд резервуаров с питательными растворами. В каждом из них плавала паутина нервных тканей. — Там клонированные нейронные сети — мой разум на разных этапах развития. — Байл остановился, наблюдая, как пульсирует жидкость, поступающая в блестящие нервные волокна. Созерцание этого процесса вызывало неясное чувство умиротворения. — В случае смерти мой разум и накопленные знания сохранятся.

Фулгрим сдвинул брови:

— Но ведь они — это не вы.

— И нет, и да. После имплантации совместимое тело-носитель будет думать, что оно — это я, и поступать так, как поступил бы я. Я нисколько не отличаюсь от того себя, что прочесывал храмы лаэров, желая раскрыть их тайны. — Фабий улыбнулся, довольный собственным достижением. — Данная технология основана на нейронной системе бесконечной психоцепи альдари. У меня ушло столетие на то, чтобы вырастить их из культур тканей, взятых через равные промежутки времени.

Юноша вопросительно посмотрел на него:

— Носитель?

— Ну да. Важно, чтобы клонированная оболочка всегда была под рукой, но в случае ее отсутствия подойдет любой отвечающий параметрам трансчеловеческий организм. Игори и остальные полностью осведомлены о требованиях и при необходимости могут выполнить соответствующую процедуру. — Он посмотрел на ученика. — Моя работа должна продолжаться, какие бы преграды ни возникали. Лишь когда все закончится, я наконец смогу отдохнуть.

— Так вот зачем вы меня создали? — Фулгрим показал на себя. — С физической точки зрения я во всех отношениях превосхожу вас. Мой мозг быстрее обрабатывает информацию, мое тело почти бессмертно — я знаю это инстинктивно. Вы хотите заменить меня? — Это было не обвинение, а скорее искреннее любопытство, и на мгновение Фабий замялся. Чтобы скрыть смущение, он засмеялся.

— Честно говоря, такая мысль никогда не посещала меня. Нет, у меня нет желания менять привычную оболочку даже на более совершенную.

— Тогда зачем вы меня создали?

Колеблясь с ответом, Фабий отвернулся и вгляделся в искаженное отражение Фулгрима на полированной поверхности стеклянных баков. В конце концов он решил быть честным.

— Сначала я хотел посмотреть, получится ли у меня вообще. Потом я думал, что это необходимо. — Он издал горький смешок. — В те дни мы были заблудшими. Лишенными должного руководства. Мы реагировали, а не действовали. Скатывались к варварской неумеренности, сбросив ширму организованности и дисциплины. Без Фулгрима — без тебя — мы утратили контроль над собой. Некоторые, включая меня, пытались взять бразды правления в свои руки, но потерпели крах.

Он посмотрел на юношу.

— Я создал тебя, чтобы спасти нас. Равно как и твоих братьев — Хоруса, Лоргара, даже Ангрона. Я думал, что, отдав нашим братьям их отцов, я положу конец межлегионным войнам, и мы снова объединимся.

— Зачем?

Фабий снова опешил, а потом грустно улыбнулся.

— Я думал, есть нечто, что стоит спасать. А теперь понимаю, что это не так. Мы — неудачные эксперименты. Единственное, что остается, — это разузнать все, что можно, и затем начать заново.

Фулгрим смотрел на свои руки, наблюдая за движением нечеловеческих мышц под совершенной плотью.

— Я… неудачный эксперимент?

— Нет-нет, — поспешно проговорил Фабий. — Ты еще можешь принести пользу. Я просто пока не решил, какую.

Клон сжал кулаки.

— Я поведу их за собой, если позволишь. Я вижу, как это сделать. Как это нужно сделать. Я смогу привести их к совершенству, если ты дашь мне шанс.

— Твой предшественник думал примерно так же.

— Я не он, — отрезал Фулгрим и решительно взглянул на Байла. Фиолетовые глаза примарха горели стремлением, даже потребностью. — Я читал его изречения — записи о его деяниях. Я никогда им не стану. Я бы не стал убивать родного брата. И не предал бы своего отца. Я не проявлю себя таким несовершенным. Ни за что и никогда. Только не снова.

То, с какой убежденностью он говорил, тронуло апотекария. Вот он, молодой Фениксиец. Полубог, каким Фабий его запомнил, стоя перед ним на коленях на полях Кемоса. Но между тем моментом и этим простирался целый океан времени. Когда-то давно Повелитель Клонов уже пережил шторм, вызванный такими же словами. Они звучали с не меньшей силой убеждения, но больше не имели такой власти над Фабием.

Он покачал головой.

— Возможно, скоро наступит день, когда мы вместе покинем эту долину теней, ты и я. И в тот день я смогу сотворить для тебя легион, чтобы ты исполнил то, для чего был рожден. — Эта мысль показалась Фабию привлекательной, и он засмеялся. — Быть может, моему Новому Человеку потребуется Новый Легион, чтобы охранять его в младенчестве, как мы когда-то охраняли его предшественника. По-моему, в этом есть что-то поэтическое.

Только он произнес это вслух, как почувствовал внезапное беспокойство. Живот неожиданно скрутило, сидящий там комок боли впился когтями в мясо. Фабий поморщился и оперся на операционный стол. Хирургеон зашипел и впрыснул в его кровоток дозу болеутоляющих. Байл зашелся в кашле. На губах выступила кровь.

— Уже, — пробормотал он.

Фулгрим потянулся к нему.

— Учитель?

Фабий отмахнулся.

— Не о чем беспокоиться. Это пройдет. Это как со старым другом. Я почти приветствую его возвращение. — Он посмотрел примарху в глаза. — Боль чудесным образом позволяет сконцентрироваться. И только в избытке она становится изнурительной. — Он показал рукой на Касру. — Что скоро узнает наш гость.

Стоя на командной палубе, Алкеникс глядел на скользящие по обзорному экрану звезды Восточной Окраины. Они казались ему странными и полными ужасов, которые не снились даже в Оке. Корабли-призраки, дрейфующие в темноте и тишине, испуская фантомные сигналы давно мертвых экипажей. Жуткие звуковые импульсы из самых черных пределов, похожие на ультразвуковые визги какой-нибудь огромной незримой колонии рукокрылых.

— Там звезды черные странны[15], а, Палос? — Он мельком взглянул на своего подчиненного. Палос Гир вышел из боя с Красными Скимитарами без единой царапинки, не считая нескольких новых зарубок на нагрудной пластине.

Палос усмехнулся.

— Теперь мы далеко за Гиадами, брат.

Алкеникс улыбнулся. Фраза из старой поэмы. Или, возможно, песни. Обрывки слов, звучавших среди летописцев 28-й экспедиции в более невинные времена. Он помнил, как они переходили из уст в уста, от одного к другому, от певца к скульптору, от художника к танцору, словно какой-то диковинный миметический вирус, пока наконец не утихли в неистовом последнем выступлении композитора Кински.

Некоторые из его братьев считали, что эти слова суть некое послание, хотя насчет того, что оно означало и кому могло принадлежать, единого мнения не существовало. Подобные мысли не занимали Алкеникса. Он лишь сожалел о том, что пропустил прощальный концерт Кински. Даже сейчас мысль об этом вызывала острую боль в его душе.

Из неподвижного рта байловского смотрителя стратегиума вырвался вопросительный возглас. Существо дрогнуло, словно охваченное тревогой, но спустя мгновение успокоилось.

— Что это с ним? — пробормотал Палос и положил руку на топор. Уродливое создание не нравилось ему, и Алкеникс не винил его. От внешнего вида монстров Фабия могло вывернуть наизнанку даже обладателей самого крепкого желудка.

— Вот что, я бы сказал, — ответил префект и указал на один из экранов, где в центре разливалось чернильное пятно — чернее даже окружавшей его пустоты. Алкеникс рявкнул приказ, и изображение увеличилось. На фоне звезд мерно плыл многокилометровый обелиск из какого-то темного камня, начисто лишенный любых деталей или орнамента и, насколько можно было видеть, абсолютно гладкий.

— Что, во имя Фениксийца, это такое? — спросил Палос.

— В записях его называют Монолит Имга, — протянул Алкеникс, изучая небесную махину. Огромный обелиск, казалось, поглощал свет окружающих звезд, как будто это было не просто сооружение, а дыра в реальности. — Хотя почему, не представляю. За ним нет никакой истории.

Артефакт находился здесь задолго до того, как человек отправился к звездам, и, скорее всего, будет оставаться еще бесконечно долго. Алкеникс подозревал, что это обломок, появившийся здесь после некоего грандиозного космического конфликта, старше самого человеческого вида или даже богов.

Вселенная была старше, чем они полагали, и куда более обитаемой. Он сам руководил экспедициями в развалины допотопных империй, которые переживали взлеты и падения в незапамятные времена, и видел пиктограммы, вырезанные внутри полостей комет, изображающие вещи, неподвластные пониманию человека.

Время и пространство являлись частью одного и того же безбрежного океана, то расширяющегося, то сжимающегося, вызывая приливы и отливы на протяжении вечности. И именно его сожжет Феникс, когда наконец очнется от своего сна. Обратит в пар и тени, чтобы на его месте возникло что-то новое и лучшее.

— Выглядит… чудно, — буркнул Палос. — Словно он есть и его нет. Мираж звездного света.

— Он вполне реален. Но что-то в нем сбивает с толку корабельные датчики. — Алкеникс облокотился на перила. — Фулгрим как-то упоминал его. По-видимому, один из двух Забытых повел экспедицию к его черному сердцу в первые века Великого крестового похода. Хотя почему он оказался так далеко и что обнаружил, никогда и никем не записывалось. — Префект нахмурился. — Наверное, оно и к лучшему. Что бы там ни находилось, в Галактике и без того хватает дьяволов.

— Если вы закончили любоваться пейзажем, нам есть что обсудить, — раздался за его спиной голос Мерикса. Алкеникс обернулся, сдерживаясь, чтобы не выказать раздражения. Десантник стоял перед проектором гололита и изучал чертежи.

— И что же?

— С Савоной нужно разобраться. — Мерикс перегнулся через зону голограммы, продемонстрировав Алкениксу свою изуродованную шрамами голову. — Она активно действует против нас. Она пыталась убить меня.

— Учитывая то, что ты мне о ней рассказывал, я ничуть не удивлен. Рано или поздно она бы это сделала. — Префект пожал плечами. — Возможно, она и вправду против нас, а может, просто воспользовалась случаем. Так или иначе, я не намерен отвлекаться.

Мерикс отступил. Хотя его рот был скрыт респиратором, Алкеникс мог уверенно заявить, что он раскрылся от удивления.

— Она больше чем просто отвлекающий фактор.

— Для тебя, пожалуй. Для меня — нет.

— А что Арриан? Он тоже лишь отвлекает внимание?

Алкеникс крякнул.

— Я прощупал Пожирателя Миров. Он опытен.

Мерикс прищурился.

— Ты одолеешь его?

— Нет. Но я могу просто убить его. — Флавий растянул губы в усмешке. — Я не настолько высокомерен и не требую, чтобы каждая битва была достойной. Некоторые — всего-навсего средство достижения цели. Арриан должен умереть, но мне необязательно расправляться с ним лично. При условии, что его череп и содержащаяся в нем информация не пострадают, я согласен и на менее почетную смерть для него.

Легионер отрывисто рассмеялся:

— И сколько же должно умереть, чтобы гарантировать эту самую «менее почетную смерть»?

— Столько, сколько потребуется. — Алкеникс развел руками. — Это война, Мерикс. А на войне солдаты погибают. Они умирают, чтобы достичь целей, поставленных начальством. Это был первый урок, который Фулгрим преподал нам после нашего первого перерождения, и мы хорошо его усвоили.

— И какова же твоя цель? Я имею в виду настоящую цель. — Мерикс залился скрипучим смехом. — Что бы ты ни утверждал, не думаю, что это план Эйдолона.

— Осторожнее в высказываниях, старший помощник. Ты переходишь границу дозволенного.

— И что с того? Мы всегда так поступали. Такова природа нашего легиона.

Префект выждал паузу, а затем усмехнулся.

— Впрочем, зерно истины в твоих словах есть. Ладно. Я намерен убить Фабия Байла. Раз и навсегда.

— Ты ненавидишь его. За что?

Алкеникс замялся.

— Самая простая причина — зависть, — ответил он, пожимая плечами.

— Что особенного есть у этого мерзавца, чему ты можешь позавидовать? — недоверчиво спросил Мерикс. — Цвет его опухолей?

Алкеникс тихо рассмеялся.

— Нет. Я завидую любви нашего отца. Фулгрим полюбил Фабия первым и сильнее всех. О, тщеславные дураки вроде Люция или бешеные псы вроде Эйдолона поведают тебе другое, но я-то знаю. И Касперос Тельмар знал, и Грифан Торн. Даже громила Нарвой Квин видел это совершенно ясно. — Он вгляделся в полотно своего клинка. — Люций был его чемпионом, Эйдолон — величайшим полководцем, но Фабий был его доверенным лицом. Фабий понимал его так, как не дозволялось никому из нас. И оттого я завидую ему, оттого ненавижу его. Если на то будет воля Слаанеш, я прикончу его за это.

— Если все и впрямь обстоит так, как ты говоришь, Фулгрим не поблагодарит тебя.

— Нет. — Алкеникс провел по лезвию скальпом, полируя шероховатости, видимые только ему. — Не поблагодарит. — Его улыбка стала шире. — Но он простит меня. Он увидит, что так будет лучше.

— Или убьет тебя прямо там, где ты преклонишь перед ним колени.

Флавий пожал плечами.

— В любом случае Паук раньше меня окажется в аду. Мне этого достаточно.

— Ты отказал мне в битве. Я разочарован, Фабий, — рокочущий голос Диомата разнесся по камере-пещере, отчего покрытые грязью резные фигурки херувимов сползли с каменистых насестов, рухнули на нижнюю палубу и разлетелись вдребезги. — Я чувствовал, как корабль дрожит. Видел врага, пылающего в пустоте. А как же твое обещание?

— Прости меня, брат. Во всей этой суматохе было мало времени, чтобы вызволить тебя. Впрочем, все закончилось довольно быстро. Они весьма пылкие, наши далекие родственнички, но не так уж искусны. — Фабий аккуратно пробирался сквозь завалы. По нефу были раскиданы растерзанные останки нескольких сервиторов. До прибытия Фабия Диомат, очевидно, бурно выражал негодование. Наверное, стоило поблагодарить его, что он не занялся этим сейчас.

Разговор с Фулгримом вывел Фабия из равновесия. Близость примарха, даже клонированного, негативно влияла на его волю. Делала невозможное возможным, а глупое заставляла казаться мудрым. Фабий не знал, почему испытывал необходимость отыскать Диомата. Возможно, он хотел испросить совета у такого же, как он, — у того, кто был свидетелем древней славы и безрассудных прихотей. Или ему просто нужно перед кем-то выговориться.

Дредноут-контемптор стоял перед одним из богато украшенных обзорных окон и ритмично разминал когти. Затем он отвернулся от грязного стекла.

— Я слышал, у нас гости. Флавий Алкеникс, ни больше ни меньше. Из числа молодых дворняг Фениксийца.

Фабий помрачнел.

— Откуда такая осведомленность?

Диомат постучал по шару, служившему ему головой.

— Прости меня. В изоляции я начал подслушивать внутренние вокс-частоты.

Байл хмыкнул.

— И что еще ты слышал?

— Он хочет избавиться от тебя.

— Я бы счел его еще большим дураком, если бы он не попытался. — Фабий встал рядом с дредноутом. — Не сомневаюсь, наш брат Эйдолон подговорил его.

— Эйдолон? — Диомат издал резкий металлический смешок. — Это в его духе.

— Это в духе всех нас. Кроме, наверное, тебя.

Диомат слегка повернулся, шестерни и поршни застонали.

— Что ты хочешь этим сказать, брат? Еще одно завуалированное оскорбление?

— Это не оскорбление. — Фабий заколебался. — По крайней мере, не в этот раз.

Апотекарий пристально посмотрел на древнего. На его обветшалое шасси и выцветшую краску. На потускневшую от времени позолоту и дурные знаки, высеченные на керамитовых пластинах мучителями в прошлые века. Подобно ему, Диомат многое перенес от рук своих братьев. Как и его самого, дредноута тоже недолюбливали остальные Дети Императора. А еще…

Внезапно лишенный уверенности, Фабий провел рукой по волосам и, непроизвольно выдрав несколько, почувствовал, как где-то внутри него защемило. Не приступ боли, нет. Для нее было еще рано. Хотя она обязательно вернется. Как и всегда. Он снова взглянул на Диомата.

— Это не оскорбление, — повторил он. — Эйдолон считает, что нашел пропавшую генодесятину. Сейчас мы как раз в пути, чтобы забрать ее. Он хочет, чтобы я создал для него легион.

Диомат помолчал.

— А ты этого хочешь?

— Пока не решил.

Диомат опять выглянул в смотровое окно.

— Эйдолон себе, наверное, места не находит от нетерпения. Касперос Тельмар часто говорил о нем, когда приходил терзать меня в моем саркофаге. Эйдолон хочет снова стать первым лордом-командующим и повести обновленный легион к тому, что, как он считает, предначертано Третьему.

— Насколько я могу судить, это значит быть лакеем Абаддона.

Диомат издал непонятный звук, нечто между хрюканьем и скрипом металла.

— Зачем ты пришел ко мне, Фабий? Тебе нужно отпущение грехов или разрешение на что-то?

Байл не нашелся что ответить. Правильно ли он поступал? Он отмел эту мысль. Ему нужно было выговориться, чтобы облегчить душу. И Диомат был единственным, кто мог по-настоящему понять, пусть его и считали спятившим.

— Не совсем. Я кое-что нашел на Гармонии. Точнее, кое-кого.

— Кого? — не оборачиваясь к нему, поинтересовался древний.

— Фулгрима.

Тяжелый взгляд дредноута оторвался от звезд и пал на него.

— Что-о-о? — взревел он, окатывая Фабия звуковой волной, подобной грому.

— Его клона. Одного из сотворенных мною. Без признаков порчи.

— Там все испорчено. Все, что составляло наше естество, прогнило до костей.

— Не в его случае. Теперь я в этом убежден. — Фабий закрыл глаза. Голова раскалывалась под тяжестью ноши. — Ты понимаешь, Диомат? Видишь, какие открываются возможности передо мной? Перед нами?

Огромные механические когти сжались в кулаки, и на мгновение старший апотекарий задумался, не собирается ли дредноут пустить их в ход против него. Вместо этого Диомат повернулся и потопал в конец нефа, где, возможно, когда-то располагался алтарь.

— Это какой-то трюк, Фабий? Изощренная пытка, которую ты придумал, чтобы изводить мой разум?

— Если так, она тоже не дает мне покоя, брат. Нет, я пришел к тебе потому, что больше не к кому. Я долго думал, почему пожалел тебя, Диомат, ведь ты мне по-настоящему не нужен. Теперь мне кажется, причина в том, что ты напоминаешь мне о былых возможностях. Об идеале, к которому мы когда-то стремились. Герой Вальпургии. Последний настоящий брат. — Он горько рассмеялся. — Полагаю, из тех же соображений Касперос оставил тебя в живых. Это как бередить старую рану.

Диомат протянул руку и раздавил череп одного из удерживающих его сервиторов. Перед смертью тот жалобно взвизгнул: звук эхом вырвался из вокс-решетки в армированном туловище. Диомат проследил за падением киборга и развернулся к Фабию.

— Да. Я одна сплошная старая рана. Комок агонии. И я желаю, чтобы все страдали так же сильно и долго, как страдал я. Я умер на Истваане, брат. Все, что от меня осталось, — это предсмертный крик, раздающийся в вечности. — Он указал на Фабия когтем, влажным от крови и масла. — Ты смешон, брат. После всего, что ты сделал и еще сделаешь, ты осмелился прийти ко мне и говорить о новорожденных примархах и легионах, восставших из пепла? С какой целью? Чтобы нас простили за наши преступления?

— Не ради отпущения грехов. Ради нового начала, — вспылил Фабий. — Чтобы начать все с чистого листа, Диомат.

— Ничего из того, что взрастает в этом царстве, нельзя назвать чистым.

— Он совершенен, Диомат. Он… совершенно невинен. Он тот Фулгрим, каким был когда-то. Каким всегда должен был быть. С его помощью и с генной десятиной я смогу восстановить Детей Императора. Возможно, я смогу спасти нас от безумия Фениксийца… и от своего собственного.

Диомат неподвижно и безмолвно глядел на апотекария.

— Так ты со мной? Мы собираемся вторгнуться в мир, которого боится даже Эйдолон. Это будет очень опасно. Возможно, это будет самоубийством.

— А может, я больше не хочу умереть.

Фабий изучал невыразительный саркофаг дредноута.

— И не надо. Просто пойдем со мной, Диомат. Помоги мне вернуть наше будущее. Наше прошлое. Помоги мне направить его в нужное русло, как в лучшие времена ты наставлял новобранцев. Мы можем начать все заново, твердо помня об уроках прошлого. — Байл протянул руку к дредноуту. — Помоги мне спасти наш легион.

Диомат зашелся скрежещущим смехом, который напоминал Фабию предсмертный хрип.

— Здесь нет ни начала, Фабий, ни конца. Только медленное приближение забвения. И чем раньше ты это поймешь, тем скорее осознаешь то, что осознал я. — Он снова ткнул в апотекария когтем. — И тем не менее, быть может, я увижу для себя что-то новое под солнцем этого мира, прежде чем встречу свой неминуемый конец.

Диомат посмотрел на Фабия сверху вниз и прогремел:

— Да, я буду сопровождать тебя.

Растерзанные тела Красных Скимитаров покоились на диагностических каменных столах по всему апотекариуму. С большинства уже собрали урожай, некоторые Фабий приказал отложить для более тщательного изучения, чем сейчас и собирался заняться. Он взял скальпель и лазерную горелку для обработки поврежденных участков плоти. Хирургеон, подстраиваясь под эти изыскания, извлек жужжащие медицинские пилы.

Исходящий от них шум успокаивал. Это был звук прогресса. По визгу лезвия, разрезающего кость, можно было понять, как продвигается работа. Это помогало скоротать время. В конце концов, Восточная Окраина огромна, а они искали одну-единственную планету среди миллионов. Алкеникс целыми днями не покидал командную палубу, что вполне устраивало Фабия. Вольвер регулярно докладывал обстановку на закодированных частотах, держа старшего апотекария в курсе событий.

Фабий взглянул на третичный стратегериум в прихожей. Гололитические звездные карты непрерывно мигали, когитаторы постоянно обновляли для них данные, получаемые с сенсоров. Независимо от намерений Алкеникса, скоро он узнает, куда они направляются, благодаря спрогнозированному маршруту, и тогда не торопясь избавится от приспешника Эйдолона. До тех пор он мог позволить себе ничего не предпринимать. Алкеникс был единственным, кому известно, где находится генодесятина, и пока информации о ее месторасположении у него не было, Фабий не мог рисковать, нападая на префекта.

Савона пряталась где-то на нижних палубах. Хораг и остальные продолжали собственные исследования и не мешали старшему апотекарию. Игори удерживала стаи на их территории: Алкеникс усвоил урок, что к ним лучше не соваться.

В настоящий момент сохранялся хрупкий баланс, но рано или поздно настанет момент для удара. И Фабий обязан был успеть к нему подготовиться, причем как можно скорее. Рука его слегка задрожала. Непроизвольное сокращение мышц: один из первых признаков возвращения недуга. Он не сводил с нее глаз, пока спазм не прекратился.

— Это все от переживаний, — буркнул он.

Он вернулся к своей работе, отложил лезвия и ухватился за половинки вскрытой грудной клетки. Вопреки распространенному мнению, она была не цельной, а состояла из нескольких частей. Внутреннее устройство космического десантника отличалось удивительной гибкостью. Сверхчеловеческое тело было настоящим произведением искусства. Фабий на мгновение напрягся, а затем кости разошлись с резким хрустом. Для данной операции у него, разумеется, имелись специальные инструменты, но по возможности он предпочитал задействовать руки.

Неожиданное шипение, полное крайнего отвращения, заставило его посмотреть на Касру, который в буквальном смысле буравил его взглядом. На протяжении дней Красный Скимитар не произносил ни слова, свисая с вертикальной плиты, как будто молчание стало единственным доступным ему оружием. Возможно, так оно и было. Как бы его это ни разочаровывало, Фабий был вынужден признать, что подобная решимость заслуживает уважения.

Он невесело улыбнулся.

— Я прекрасно представляю, о чем ты сейчас думаешь, Касра. Ты считаешь это кощунством, хотя на самом деле все совсем не так. Это священная задача, и я отношусь к ней серьезно. Наши тела суть кладовые знаний, ключи к которым хранят лишь избранные. И по отношению к моей профессии было бы преступно упускать любые возможности пополнить свои знания. Только представь, какой мудрости можно лишиться за отсутствием желания учиться дальше.

Он отвернулся и взял с подноса с инструментами авгурную лупу. Окуляр плотно вошел в разъемы на левой стороне его черепа, микроволокна тут же побежали по нейронным каналам мозга. Через считаные мгновения появилась свободно плавающая голограмма, проецируемая из увеличительного прибора. Линзы окуляра защелкали, как только Фабий принялся досконально осматривать организм. Он сфокусировался на отделе прогеноидов и приступил к его детальному изучению.

— Генные маркеры из… нескольких источников. Любопытно. — Пока он тщательно обследовал образцы тканей, хирургеон занимался своим делом, отделяя панцирь от костей и ломая их, чтобы предоставить костный мозг для последующих тестов. — Прогеноидная железа показывает незначительные отклонения от предполагаемого источника… Гибрид? Не исключено. Требуется дополнительный анализ. Если они усовершенствовали методику гибридизации, это может оказаться полезным подспорьем в моих собственных исследованиях, а также тревожным свидетельством нынешнего положения Империума.

Разбирая тело на составные компоненты с тщательностью, удивлявшей его самого, старший апотекарий извлекал, убирал и каталогизировал все новые образцы. Хирургеон научился ремеслу анатомического демонтажа и выполнял свою функцию с легкостью и рвением, что немного тревожило старшего апотекария. Манипуляторная сервосбруя трещала и гудела при работе, записывая каждую минуту для последующего изучения, хотя для кого она это делала, для него или для себя, Фабий не был до конца уверен. Он взглянул на Касру.

— Ты загадка, мой друг. И я собираюсь ее раскрыть. Несмотря на беспощадную энтропию, Адептус Механикус, похоже, добились определенных успехов в области выращивания зигот. — Он жестом указал на тело. — Интересно, сколько Оснований минуло с первого? Как часто они меняли формулу, чтобы избежать чрезмерного ослабления? — Байл замер. — Нужно будет это выяснить. Возможно, я извлеку для себя что-нибудь полезное.

Он снова перевел взгляд на Касру:

— Скажи, какого Основания твой капитул? Пятого? Десятого?

Касра не ответил. Иного Фабий и не ожидал. Он разочарованно прицокнул языком.

— Признаться, никакого удовольствия мне это не доставляет. Чужая боль не радует меня. Бессмысленность ее причинения даже оскорбляет. К тому же твои мучения только отвлекают. Так что чем скорее ты признаешь свои пределы, тем раньше мы оба сможем перейти к более продуктивному использованию нашего времени.

— Прошу прощения за пустую трату вашего драгоценного времени, господин Живодер, — с придыханием сказал пленник и ощерился в диком оскале. — Заверяю, я протяну максимум еще несколько недель.

Фабий сморщился. По правде говоря, он уже сожалел о времени, которое ушло у него на то, чтобы выходить Касру. Красный Скимитар отказывался что-либо поведать ему. Он казался не более чувствительным к боли, чем глупое животное, и назло апотекарию даже перестал кричать.

— Твоя бравада похвальна, хотя и удручает меня. Ответь всего на один вопрос.

Улыбка Касры не изменилась:

— Катись в ад, что изрыгнул тебя.

Фабий убрал лупу в сторону и встал, ощущая, как внутри закипает гнев.

Всегда одно и то же. Плебеи и дурачье. Варвары и шаманы. Они создавали больше проблем, чем решали. Упрямые твари, которых тянет обратно в пещеры, насмешка над прогрессом человечества. Над его прогрессом.

Старший апотекарий ожесточенно схватил Пытку:

— Подходящие слова для твоей эпитафии. До меня наконец дошло: ты, как и вся твоя нечистокровная порода, ценишь свою честь больше, чем жизнь, и будешь держаться за нее до самой смерти. Так что не вижу больше никаких причин тратить время на болтовню с каким-то дикарем. Тем более что я и так могу получить всю необходимую мне информацию из банков данных твоего боевого облачения. — Он замахнулся жезлом и закончил: — И из твоего трупа.

Он обрушил скипетр, намереваясь раздробить череп Касры, однако космический десантник внезапно освободил руку и поймал набалдашник жезла ладонью. Касра поморщился от жгучей боли, но тем не менее сумел рывком освободить и другую руку. Опешивший Фабий попятился от него прочь.

Раненый воин рухнул с плиты, стоило его мучителю отвести Пытку. В следующую секунду Касра поднялся на ноги и рванулся к горлу Фабия. Тот потянулся к игольнику, едва грубые пальцы узника вцепились в его яремную вену. Апотекарий врезался спиной в инструментальный стол, скальпели и пробоотборники с грохотом обрушились на пол. Здоровый кулак впечатался ему в лицо, перемешав все мысли.

Пытка хлестнула наугад, но промахнулась. Красный Скимитар потянул ее назад, и враги перевернули диагностический стол, сорвав его с палубы. Касра схватил апотекария за запястье и заставил отпустить жезл пыток. Вмешался хирургеон, размахивая лезвиями, но астартес нанес еще один удар Фабию в висок, из-за чего тот распластался на полу, ударившись головой. Хирургеон, связанный с восприятием Байла, забился, будто в припадке. Фабий попытался откатиться и вскочить на ноги, но вдруг почувствовал, что ему на шею наматывают оборванный стяжной трос.

Красный Скимитар потянул на себя импровизированную удавку, вдавив колено в хирургеон.

— Хотел бы я отплатить тебе за каждый час боли, которую ты причинил мне, мясник, — прорычал Касра. — Но, в отличие от тебя, я сделаю все быстро.

Фабий вцепился в разорванный металл, вгрызающийся ему в кожу, и попытался дотянуться до валяющегося неподалеку жезла. Затем давление внезапно прекратилось, и он с кашлем повалился вперед. Он резко обернулся и увидел Красного Скимитара, пытающегося вырваться из объятий Фулгрима. Примарх сжимал в ладонях голову космического десантника и на глазах у Фабия медленно раздавил череп пленника, приложив усилий не больше, чем человек, разбивающий яйцо. Кровь побежала меж пальцев клона и закапала на палубу. Тело Касры содрогнулось в последний раз, а затем замерло. С потрясенным выражением лица Фулгрим бережно отпустил тело.

— Он пытался навредить вам, — сказал он. — Я не хотел его убивать…

Он смотрел на свои руки в явном недоумении. Фабий вскочил на ноги.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он охрипшим голосом.

— Плохо. Но при этом… где-то внутри испытываю ликование. — Фулгрим оторвал один из рукавов своей одежды и брезгливо вытер руки. — Это так себя чувствуешь, когда убиваешь кого-то?

— Иногда. — Байл ощупал шею и перевел взгляд на труп. — Тем более когда кто-то пытается тебя придушить.

Он посмотрел на примарха:

— Ты… все сделал правильно. Я горжусь тобой. Фулгрим не ответил, уставившись на бездыханное тело.

— Он ведь не один из нас. Он похож на нас, но не такой же.

— Он происходит от одного из твоих братьев.

Клон резко повернулся к апотекарию:

— Какого? — То, как оживился юный примарх, встревожило Фабия. — Я могу увидеться с ними?

— Нет-нет, они все мертвы. Или все равно что мертвы. — Он поспешил замять этот вопрос. Фулгриму не следовало забивать себе голову поисками братьев. Последствия могли быть чудовищными.

Юноша нахмурился:

— Мне кажется, вы лжете, учитель!

— Даже если и так, это ради твоего же блага. Вселенная полна ужасов, Фулгрим. Если хочешь выжить в ней, ты должен слушаться меня. Я забочусь лишь о твоем благополучии. — Фабий умолк, а затем, смягчившись, потянулся к возвышающемуся над ним клону. — Я думаю только о твоей безопасности и хочу, чтобы ты в полной степени реализовал свой потенциал.

Тот посмотрел вниз, на руку Фабия, коснувшуюся его предплечья, а затем и лица.

— Зачем? Что мне нужно сделать? Вы ничего мне не рассказываете и не объясняете то немногое, что я знаю. Вы говорите, что создали меня для какой-то цели, но пока что не даете выполнить ее. Вы даже не выпускаете меня из этого апотекариума.

— Но ты все равно его покидаешь без спроса, — огрызнулся Фабий, убирая руку. — Ты ослушался меня, причем не раз.

Он постучал по панели управления на своих наручах. Системы его доспеха были синхронизированы с системами лаборатории, и при нажатии кнопки зажглось множество настенных мониторов. На каждом был Фулгрим — ползущий по туннелям доступа, бесшумно пробирающийся по затемненным коридорам корабля или даже обнимающий обступивших его пробирочииков.

— Я же говорил тебе, мальчик, я все вижу.

Фулгрим выпрямился во весь рост:

— Тогда вам должно быть известно, что о моем присутствии не знает никто, кроме пробирочииков. Я скрывался даже от тех, кто, уверен, с радостью поприветствовал бы меня. От моих сыновей…

— Это не твои сыновья! — Фабий ударил кулаком по секционному столу, разбив его. Хирургеон в смятении защелкал и попробовал успокоить хозяина, но Байл только отмахнулся. Гнев был необходим. Он не мог позволить существу перед ним запугать себя. — Они принадлежат ему, а не тебе. Твои сыновья еще спят, их потенциал скрыт. Но я непременно найду их и приведу к тебе. Я дам тебе новый легион, но ты должен дать мне время.

Время. Все всегда упиралось в него. Ему нужно время. Больше, чем Вселенная готова дать ему. Время починить сломанное, усовершенствовать несовершенное. Излечить себя, дабы позаботиться обо всем остальном. Врач, исцели себя сам![16]

Но у него не было времени. И никто этого не понимал. Никто не слушал. Фулгрим — настоящий Фулгрим — никогда не слушал. Он всегда делал, что хотел, чего бы это ни стоило.

— Мне не нужен новый легион. Я хочу исправить сломанный. — Молодой примарх наклонился к нему. Фабий попытался отступить, но безуспешно. Клон схватил его за плечи, и апотекарий почувствовал, как сердце дает сбой. Старая знакомая аритмия. Фулгрим был безупречен, его совершенство пылало, как жаркое солнце. — Я могу их исправить, учитель. Фабий. Я могу научить их, как ты научил меня. Я сумею отвести их от края пропасти, если позволишь.

Его глаза сияли решимостью. Каждое его слово Фабий ощущал как удар: он почти позабыл силу голоса примарха.

— Даже сейчас их еще можно спасти. Я вижу это в них. Я вижу искру древнего пламени чести и героизма. Они снова могут стать тем, кем были, если ты меня отпустишь. Освободи меня, Фабий, и я освобожу твоих братьев — моих сыновей — от рабства. У меня получится. Я знаю это так же хорошо, как знаю свое имя.

— Ты знаешь свое имя только потому, что я тебе его назвал, — прорычал Фабий, вырываясь из хватки клона. Он споткнулся о труп Касры и, попятившись, опрокинул диагностический стол. Фулгрим собирался последовать за ним, но Байл выставил перед собой жезл пыток. — Ты знаешь то, что знаешь, только потому, что я вбил это тебе в голову. И ты по-прежнему сомневаешься во мне? Все еще противишься мне? Как ты не видишь, что все это для твоего же блага?

Фабий осознал, что кричит, лишь когда последние слова уже слетели с губ. Он отвернулся и наконец позволил хирургеону выразить свою заботу. Насекомоподобные конечности нависли над ним, медицинская сбруя удовлетворенно зашипела. Его гнев исчез, как только химические препараты попали в организм. Такого не случалось уже очень давно — он не терял самообладания десятилетиями.

Фулгрим с безучастным видом уставился на него. Фабий хотел что-нибудь сказать — хоть что-нибудь, — но не находил подходящих слов. В конце концов примарх первым нарушил молчание.

— Я слышу вас, учитель. И я понимаю.

— Нет, не понимаешь. Ты просто не в состоянии, — категорически отрезал Фабий. — Без легиона за спиной — верного легиона — ты окажешься легкой добычей для своих врагов. Для наших врагов. Узнав о тебе, они не успокоятся, пока не убьют тебя или не сотворят с тобой чего-то похуже смерти. Все, что я делаю, направлено на то, чтобы оградить тебя. Спасти, дабы ты мог спасти других.

— Я не нуждаюсь в защите.

— Да. Возможно, не нуждаешься. Хотя, быть может, настало время. Но я… А?

В помещении эхом разнесся сигнал тревоги. Люмены вспыхнули и поменяли спектр на красный. Звук шел из третичного стратегериума. Пикт-передачи мерцали на мониторах.

— Судя по всему, мы прибыли. Мне нужно на командную палубу.

Фабий указал Пыткой на Фулгрима:

— Ты останешься здесь, пока я не скажу. Пока не придет время встретиться с судьбой. Ты меня понял?

Фулгрим нахмурился, но кивнул.

— Понял. Обещаю.

Фабий улыбнулся.

— Хорошо, — бросил он и повернулся, чтобы уйти. — Настал день, когда я перепишу концовку нашей истории, Фулгрим. День, когда я наконец исправлю ошибки прошлого. Мои и твои ошибки. И ты поблагодаришь меня, когда все претворится в жизнь.

Мерикс в одиночестве стоял на командной палубе и, казалось, наблюдал сервиторов за работой, хотя в действительности не замечал их вовсе. Все тело ныло; он пытался найти в боли хоть что-нибудь полезное. Бесцветные тени нерожденных обступали его, упиваясь окружавшей десантника атмосферой страданий. Они шептали ему, пытаясь привлечь внимание, но он отказывался слушать. Они были слабыми существами, паразитами, и он не желал иметь с ними дел. Пока нет. Может, когда-нибудь потом — когда его мучения станут невыносимыми.

Лишь тогда появится вероятность, что он сдастся и обменяет свою старую плоть на что-то новое, словно змея, сбрасывающая чешую. Как делал Фениксиец. Или хотя бы старший апотекарий. Былые обиды и неудачи покажутся маловажными и забудутся, и он обернется чем-то новым и лучшим. Это была приятная мечта.

Он посмотрел на Вольвера.

— Мы все по-своему стремимся к совершенству, ты так не думаешь?

Как и всегда, надзиратель стратегиума ничего не ответил. Мерикс сомневался, что это нелепое существо вообще осознает его присутствие, кроме как в самых общих чертах. Мерикс хмыкнул и согнул кибернетическую руку. Необычная мышечная ткань вздулась и дернулась среди ржавых механизмов. Он подозревал, что именно она и является источником его недомогания. Новая ткань вернула его конечности чувствительность, но вместе с ней и фантомную боль. Крошечные демонята, невидимые никому, кроме него, забирались на нее и играли среди поршней и шестеренок. Он постоянно стряхивал их с себя, зная, что они опять вернутся, чтобы изводить его дальше.

Но был шанс, что все это продлится недолго. Когда легион возродится, когда Третий снова выступит как единое целое, тогда, возможно, бесы наконец оставят его в покое, отправившись на поиски более приятных развлечений. Потребность в нем, которая привлекала их, исчезнет, и он сможет двинуться в будущее, не расставаясь с тем, что составляло его естество.

— Тебе нужно вытащить его клыки… высосать яд… лишь так ты исцелишься…

Сквозь потустороннее бормотание просочился голос, настойчивый и громкий. Мерикс вздрогнул и огляделся, пытаясь отыскать того, кто говорил с ним. Какое-то мгновение он ничего не видел, но затем бледная фигура промелькнула на фоне соседнего дисплея, кружась и вращаясь в безумном танце. С растущей тревогой он смотрел, как она перебегает от одного экрана к другому, становясь то больше, то меньше без очевидной закономерности или причины.

Лицо ее разглядеть не удавалось — только копну волос и растущие из узкого черепа черные блестящие рога с красными прожилками. Глаза, две багровые стекляшки, встречались с его собственными, куда бы он ни смотрел, как бы ни пытался отвернуться. Мерикс услышал скрип палубы под тяжестью ее копыт совсем близко и обернулся. Она потянулась к нему золочеными когтями и вдруг оказалась не перед экраном, а у него за спиной, прижимаясь к нему и нежно проводя рукой по его нагрудной пластине.

— Посмотри на меня… посмотри на себя… мы такие, потому что хотели стать теми, кем нам суждено быть, — тихо пропела незнакомка. Ее голос звучал негромкой неотступной мелодией. — Будущее съело нас, и мы шагнули глубже в его пасть…

— Кто ты? — спросил Мерикс, не шевелясь. — Кому ты служишь? Ты одна из супруг Фениксийца? Пришла проверить мою состоятельность? Если так, знай, что я не терплю загадок во тьме[17]. Яви себя.

— Я пришла не затем, чтобы дразнить или заманивать тебя на тернистые тропы ради его забавы, — словно ручей, прожурчала она совсем рядом. Ее аромат поразил его обоняние, заглушив прочие чувства. — Путь… ему нельзя сходить с пути. Иначе все потеряно.

— Какого пути? Что будет потеряно? — требовательно спросил легионер, попытавшись обернуться, но ее когти сжались и прошли сквозь доспехи, словно их и не было. Погрузились до самого сердца. Он замер.

— Ты должен найти его. Должен высосать яд. Он не может вернуться. Никто из нас не может. Единственный шанс на спасение лежит глубже, в челюстях будущего. Но не слишком глубоко. Будь смелым. Но не чересчур. Иначе кровь в твоем сердце застынет от холода. — Когти скользнули выше, сомкнулись на его горле. — Смотри. Слушай. Думай.

Мерикс понял, что больше не одинок на командной палубе: прибыли Алкеникс, Палос и Фабий. Но он не мог пошевелиться, не мог с ними заговорить. Ревела тревога. Взволнованный экипаж поднял шум. На экранах — и в пустоте — что-то притаилось.

В глухом космосе висел серый и угрюмый шар. Система почти не имела небесных тел, даже звезд на полотне ночи виднелось отсюда всего несколько, и они были далеки друг от друга. Тем не менее в полной темноте брезжил какой-то свет. Бесцветное солнце, посылавшее миру холодное сияние через огромную и невозможную пропасть. Внутри Мерикса что-то съежилось при мысли о том, что предстоит попасть в лучи этого света.

— Похоже на какое-то искусственное солнце, — голос Фабия звучал так, словно он находился где-то далеко от Мерикса. — Некий огромный агрегат для выкачивания избыточной энергии откуда-то и перенаправления на планету — вроде небесных зеркал, отражающих свет и увеличивающих тепло. Весьма находчиво.

— Да на кой мне оно сдалось? — плюнул Алкеникс. — Солнце меня не волнует, лишь планета.

Он дал команду, и изображение планеты увеличилось. Голопроектор протестующе зафыркал. Вокруг серого мира в медленном хороводе вращался пояс изо льда и камней. Свет ложного солнца играл на плоских льдинах, отражаясь от них и растворяясь в черноте космоса.

Орбиту планеты населяли фантомы. Отголоски затонувших кораблей — подумалось Мериксу. Датчики регистрировали их и посылали оповещения, затихавшие, как только призрачная трансляция обрывалась или «Везалий» покидал ее радиус.

— Что это? — выдавил он.

— Сенсорное эхо. Что-то в этом месте удерживает отправленные передачи. — Фабий отвлекся и взглянул на него. — Ты выглядишь нездоровым, Мерикс. Что-то не так? — Он сделал паузу. — Должно быть, на сей раз это что-то новое.

Нерожденная сжала хватку на его сердце, словно предупреждая о молчании.

— Я в порядке, — выдавил легионер. Боялась ли незнакомка старшего апотекария? Если так, она была куда мудрее большинства нерожденных, с которыми он сталкивался.

— Ладно. Но если ты умираешь, пожалуйста, делай это потише. Мы тут с Флавием обсуждаем стратегию.

— Обсуждать нечего. Мы уже на месте. Это координаты, переданные Эйдолоном, и вот наш пункт назначения. То, что мы ищем, находится здесь.

— Твоя уверенность впечатляет, особенно учитывая, что наши сенсоры даже не могут точно определить, планета это или полусферическое скопление солнечного газа.

— Первый лорд-командующий не стал бы лгать, Паук. В отличие от тебя.

— О, уверяю тебя, у него это отлично получается, Флавий. Само его существование — сотворенный мною обман, хотя он всегда стремился забыть ту роль, которую я сыграл в его воскрешении.

Мерикс краем уха слушал их спор. Несмотря на бахвальство, Алкеникс не осмелился бы ничего предпринять, не будучи полностью готовым действовать. И Фабий знал об этом. Они напоминали двух шавок, рычащих друг на друга с противоположных сторон забора. Мерикс попытался сосредоточиться на голосах, которые забивали эфир, шепча предупреждения и мольбы тому, кто их слышал. Не все голоса были человеческими, не все говорили на понятном ему языке.

— Это черная земля, кремационное поле Вселенной, где нашли свой конец тысячи цивилизаций, — вкрадчиво произнесла нерожденная, позолоченным когтем поглаживая его щеку. — Эти отголоски — лишь пепел, подхваченный космическим ветром.

На мгновение показалось, будто все голоса слились воедино, не то взывая из глубины веков, не то пытаясь предостеречь новоприбывших. Целый хор, образованный бесконечным множеством скорбных голосов, преследующих общую цель. Сотня тысяч древних сигналов, единых в своем послании. «Везалий» внял шепоту, и Мерикс услышал, как фрегат бормочет в ответ, раскрывая свои тайны кому-то внизу.

— Мы прибыли сюда за одним и тем же, Паук, не забывай об этом, — сказал Алкеникс. — Мы здесь ради Третьего. А теперь ступай: я хочу, чтобы ты подготовился к суборбитальной высадке до начала следующего цикла.

— Разве ты не пойдешь со мной, Флавий?

Алкеникс засмеялся:

— С какой стати? В твоем распоряжении и без того хватает мечей. Мои погоды не сделают. — Префект улыбнулся и продолжил: — Кроме того, кто-то же должен следить за кораблем на тот случай, если наши тщедушные кузены выйдут на наш след.

Он показал на Палоса:

— С тобой отправится Гир, чтобы убедиться, что ты вернешься целым и невредимым. — Алкеникс извлек меч и лениво указал им на Фабия. — А теперь будь послушным песиком, иди и принеси то, за чем мы пришли. Я буду ждать здесь, когда ты вернешься.

Фабий, казалось, хотел вступить в пререкания, но затем пожал плечами и отвернулся, собираясь уходить.

— Как тебе будет угодно, Флавий. Но помни, мы на одной стороне. Мне бы не хотелось никаких несчастных случаев, тем более теперь, когда мы возобновили знакомство.

Мерикс провожал его взглядом, когда что-то коснулось его руки. Он взглянул вверх, на скорбное лицо с андрогинными, но почему-то знакомыми чертами. Через мгновение оно исчезло, он услышал удаляющийся глухой стук копыт. Что-то в ее глазах, черных и бездонных, как пустота, осталось с ним. Сообщение или предупреждение. Боль в руке усилилась.

Мерикс откашлялся.

— Я не доверяю ему.

Алкеникс посмотрел на него.

— Я тоже.

— Мы должны обеспечить полный контроль над кораблем к тому моменту, когда он вернется. — Десантник сказал это, не подумав, и тут же спросил себя: не поступает ли он именно так, как хочет нерожденная? Мелкие демоны разбежались при ее появлении — верный признак того, что она была сильнее их. Вознаградит ли она его? Или это просто очередная игра, которую затеяли далекие бессмертные? Впрочем, возможно, это не имело никакого значения, раз цель была достигнута.

Алкеникс засмеялся.

— Если он вернется, — поправил он.

Мерикс сжал свою руку.

— Вернется. И мы должны быть к этому готовы.

Фабий взялся за перила мостика и посмотрел вниз, на пункт сбора. Всюду кишели сотни мутантов, воющих и рычащих друг на друга. Все они носили одинаковые изодранные униформы, ветхое снаряжение и оружие, знававшее лучшие времена. Вожаки стай устраивали ожесточенные схватки среди давно пустующих грузовых контейнеров за привилегию сопровождать Патера Мутатис в его экспедиции.

На вершине уложенных штабелями контейнеров бледное, как личинка, и лишенное глаз существо отбивало такт на барабане, обтянутом сыромятной кожей, аккомпанируя нескольким крутящимся, как волчок, визжащим андрогинным тварям. Их плоть была покрыта грубой боевой раскраской, сделанной техническим маслом, кровью и углем, а спутанные гривы смазаны жиром мертвецов и собраны в колышущиеся хвосты-пальмы. Звериные жрецы, облаченные в лоскутные рясы, в масках из содранной плоти, бродили среди мутантов, крича примитивные славословия.

— Ave Pater Mutatis… Ave Pater Mutatis…

Фабий закрыл глаза, позволив молитвам омыть себя. Подобная ответственность обременяла. Несколько стабильных видов среди мутантов были обязаны своим существованием лишь его праздному любопытству. Только благодаря его доброте они жили и процветали — и будут продолжать существовать. Независимо от их происхождения, они являлись законными наследниками Галактики, ибо получились в результате нерегулируемого влияния чистой энтропии.

— Я считаю, они по-своему прекрасны, — сказал он, поворачиваясь к собеседнику. — А ты так не думаешь, Саккара?

Несущий Слово молча стоял позади, его лицо скрывал багровый шлем. Арриан и Игори ждали неподалеку, с интересом наблюдая за поединками.

— Они — истинные дети Хаоса, — через мгновение отозвался Саккара. — Хотя и поклоняются тому, кто в корне с этим не согласен.

Фабий улыбнулся.

— Что есть бог, если не воплощение непостижимого? Для них мы непознаваемы. Неописуемы. Ангелы и демоны. Ты сам заявлял, что я такой же бог, как и те, кого ты наделяешь таким могуществом. Хотя они, к слову, никакие не боги. Таким образом, я в той же мере заслуживаю поклонения.

— Кощунственная мысль.

Фабий посмотрел на Саккару.

— Забавно слышать это от того, кто якшается с демонами. Насколько помню, Эреб выступал за ереси любого рода.

Саккара напрягся, и Фабий наклонился к нему ближе.

— Признаться, мне зачастую кажется, что он послал тебя и твоих братьев за мной не столько чтобы наказать меня за мракобесие, сколько чтобы извлечь из него выгоду. До разлада между нами и он, и Кор Фаэрон активно поддерживали мои генокузни. Так что твой легион сохраняет полный состав лишь по моей доброй воле.

— Боги ведут нас, куда сочтут нужным, — произнес Саккара.

— И они направили тебя ко мне, Несущий Слово. Что это говорит о них? — Невольник замолчал, и Фабий, удовлетворенный, отвернулся от него.

— Это говорит о том, — вновь начал Саккара, и апотекарий на секунду замер, — что путь, который они уготовили мне, более тернист, чем у большинства. Лишь пройдя через великие испытания, всякая душа осознает свою истинную ценность. Тебе стоит помнить об этом.

Фабий вздохнул, но ничего не ответил. С самого начала он пытался сломить разум и душу Несущего Слово, чтобы сделать его более податливым, более полезным. Но Саккара оставался столь же непоколебимым, как и прежде. Его вера была скалой, о которую Фабий мог разве что оттачивать свое остроумие.

Внизу трое его специализированных надзирателей пробирались сквозь толпу, таща за собой то, за чем он пришел. Надзирателями служили перепрофилированные боевые Сервиторы, чьи многочисленные верхние конечности оканчивались электрошоковыми стрекалами, стальными хлыстами и шприцами. Они катились по полу на тяжелых гусеницах, извергая выхлопные газы через трубки на спине, и вращали туловищами, что позволяло им с легкостью пускать в ход кнуты и стимулы[18].

От шасси каждого из них тянулась массивная цепь, привязанная к ошейнику огромного бойцового мутанта, который плелся позади. В три раза выше любого космического десантника и в два раза тяжелее. Саккара поморщился от отвращения.

— Что за уродливые твари!

— Я бы сказал, утилитарные. Основу их генетического фонда составляют обитатели планет с высокой гравитацией, что помогло превратить их в нечто совершенно уникальное, — с гордостью ответил Фабий. — Аккуратное применение некоторых методов психохирургии и внедрение упрощенного генного семени привели к появлению дополнительных мышечных тканей и теплоизоляционных жировых прослоек.

Каждое из существ было облачено в грубо сработанные боевые латы, а их черепа, смутно напоминающие обезьяньи, были зажаты в железных клетках, утыканных датчиками и стимуляторными помпами. На сгорбленные спины и широкие плечи ниспадали густые заросли кортикальных имплантатов, которые являлись более продвинутой версией нуцерийских круциаменов, адаптированных под конкретную цель после многих веков проб и ошибок. В сочетании с препаратами, которые автоматически вводились по дистанционному сигналу, имплантаты приводили мутантов в состояние бешенства. В такие моменты эти громилы запросто могли смять переборку или корпус техники, орудуя врученными им громадными дубинами.

— Им нипочем травмы, которые искалечили бы космического десантника, и, спущенные с привязи, они будут сражаться до тех пор, пока смерть не заберет их, — со страстью продолжал Фабий. — Идеальное острие в любом наступлении, уж поверь.

Он извлек ценный урок из экспедиции в рукотворный мир и на этот раз собирался выступить с целой армией, чтобы захватить и удержать искомое сокровище.

— Я все еще сомневаюсь в вашем решении оставить меня, — поделился беспокойством Арриан, встав рядом с ним у перил. — Хораг или даже Скалагрим, несомненно…

— Нет. Экспертное мнение Хората мне может потребоваться на месте, а Скалагрим должен пойти. — Почему должен, Фабий так и не удосужился объяснить, хотя ясно читал вопрос в глазах Арриана. — Ты единственный, кому я доверяю служить противовесом Алкениксу. Будет неприятно, если он решит взять корабль под контроль, пока я буду на поверхности планеты. А так, пока ты здесь, быть может, он не поддастся искушению.

— А еще он может воспользоваться случаем и нанести удар, пока рядом только один из нас. — Арриан вздохнул. — На что вы, вполне вероятно, и рассчитываете.

Фабий улыбнулся.

— Я верю, что ты позаботишься о себе и поступишь благоразумно и мужественно.

— А если мне придется его убить?

— Тогда сделай это с минимальным ущербом. Все-таки хочется, чтобы корабль оставался цел, когда придет время отплывать. — Фабий подумал и затем добавил: — И прикончи Мерикса, если дойдет до того. А также любого члена Двенадцатого миллениала, кто на их стороне. Если уж на то пошло, это возможность разом отделить зерна от плевел.

Арриан кивнул:

— Будет исполнено, старший апотекарий.

— Нисколько не сомневаюсь. Игори, подойди сюда. — Фабий отступил в сторону и жестом подозвал ее, когда Арриан развернулся, чтобы уйти. Матриарх присоединилась к Байлу на краю платформы. — Полагаю, ты спрашиваешь себя, зачем приглашена сюда? Я могу прочесть мысли на твоем лице так же легко, как медицинский отчет.

Игори нахмурилась.

— Вы снова берете близнецов.

— Беру. И больше никого. Остальные останутся здесь. У Арриана должна быть армия — на всякий случай. Армия из твоей родни и любых отбросов с нижних палуб, каких только вам удастся поставить под ружье в кратчайшие сроки.

— А что насчет меня? Я должна возглавить эту армию? — Она больше не испытывала прежнего восторга. Она злилась, что ее снова бросили. Помимо прочего, все творения Фабия, казалось, обладали одинаковым упрямством.

— Нет, — сказал Повелитель Клонов. — У меня есть для тебя более важное задание.

Он обратил ее внимание на гололитическую проекцию и пикт-трансляцию из камеры, в центре которой, скрестив ноги, сидел Фулгрим, прекрасный в своей безмятежности. Игори ахнула. Даже на расстоянии вид примарха завораживал. Наблюдая за ней, Фабий отметил расширение зрачков и учащенное дыхание и отложил эти факты в памяти, чтобы обдумать позднее.

— Как… он? — Она посмотрела на апотекария чуть ли не обвиняюще. — Он один из нас?

— Нет. Он и больше, и меньше вас одновременно. Но также он молод и склонен к безрассудным поступкам. Я боюсь того, что он может натворить в мое отсутствие. Поэтому я хочу, чтобы ты присмотрела за ним. Проследи, чтобы с ним ничего не случилось и сам он никому не причинил вреда. Более того, никто не должен узнать о его существовании.

Игори отпрянула, насупившись.

— Он действительно так важен?

— Возможно. Время покажет, — произнес Фабий и взглянул на нее сверху вниз. — Время… и ты. — Он взял ее за подбородок и приподнял голову. — Я передаю его под твою ответственность, Игори. Береги его.

Какое-то мгновение она молчала, а после тихо ответила:

— Непременно, Благодетель. Я пойду на все, чтобы бы уберечь его, чего бы мне это ни стоило.

Фабий улыбнулся.

— Знаю, моя дорогая. Вот почему для этого задания подходишь только ты.

Пока три боевых космолета пронзали густую дымку, скуля двигателями, как нетерпеливые гончие, порывы токсичных газов омывали их корпуса, обдирая покрытие и разъедая декоративную позолоту. Но, кроме хлестких ветров и токсичных облаков, ничто не стремилось помешать их спуску. Ни системы вооружения, ни какая-либо авиация, ни даже сенсоры. Планета казалась холодным и мертвым шаром, на котором не было ни древних развалин, ни растительности, ни малейшего признака обитателей.

Летательные аппараты почти одновременно приземлились с глухим стуком, встав посадочными опорами на плотные серебристые пески. Два космолета принадлежали Алкениксу, тогда как третьим был «Сорокопут». Десантные отсеки со скрежетом открылись и опустили аппарели, после чего наружу гурьбой высыпали всевозможные мутанты, криками и воплями нарушая безмолвие мира. Тише, но ненамного, высадились Дети Императора. Состав их группы был равномерно распределен между верными Алкениксу ветеранами и воинами XII миллениала.

Последних в сопровождении Беллефа вниз по рампе вела Савона, которую Фабий вытащил из укромного места, где она пряталась. Лишняя пара глаз ему бы совсем не помешала, поскольку он не мог рассчитывать, что его спасут старые привязанности, как это было на Лугганате. Слишком многие с обеих сторон Детей Императора хотели его смерти. Но присутствие Савоны могло в какой-то мере компенсировать влияние Палоса Гира. Крепко сложенный безглазый воин, казалось, готов подчиняться старшему апотекарию, но это была лишь видимость.

Фабий наблюдал, как он командует космодесантниками и мутантами, с руганью и рукоприкладством организуя их высадку.

— С этим возникнут неприятности, — пробасил Скалагрим.

Фабий и его последователи стояли на небольшом удалении от боевых кораблей, проводя сканирование окружения.

— Само собой. Вот почему Флавий послал его. — Фабий поднес ауспик поближе, пытаясь понять, что же тот ему сообщает. — Бред какой-то. Как будто здесь даже планеты нет. Саккара?

— То же самое, — ответил Несущий Слово, изучая показания собственного прибора. — Что-то мешает нашим датчикам. Атмосферное искажение, наверное.

— Вовсе нет. Разве вы не чувствуете? Это не естественный ветер. — Хораг зачерпнул горсть блестящего песка. — Как и песок, весь этот мир сделан из металла.

Ветер подхватил и унес крупицы, вытекающие меж пальцев, и на мгновение, прежде чем развеяться, песчинки, казалось, сложились в форму черепа.

— Мы все это видели, да? — спросил Скалагрим.

— Да. Кто-то не лишен чувства юмора. — Фабий опустил устройство. Земля выглядела твердой, на деле же подавалась под ногой, как мягкая губка. Апотекарий опустился на одно колено и безо всякого сопротивления погрузил руку в песок, словно, кроме него, иной почвы здесь не было. Вытащив руку, он обнаружил, что она вся покрыта металлической стружкой, тут же заскользившей по его доспехам, соскабливая остатки старой краски с керамита. Он принялся изучать свою руку более внимательно, увеличив оптическую передачу шлема до микроскопического уровня.

— Очаровательно. Они поедают частицы органики на керамите. Краску, плесень, клетки кожи.

— То есть они нас пожирают, — с отвращением произнес Скалагрим.

— Не то чтобы быстро. Это ленивые зверюшки. Прямо как ты, да, Пац’уц? — Хораг рассмеялся и набрал в ладонь еще лжепеска. Его питомец между тем резвился у его ног, сопливый и истекающий слюнями. Капая на песок, кислотная жидкость шипела и трещала. — Понадобятся годы, чтобы возникла хоть какая-то угроза целостности нашего облачения. — Могильный Сторож кивнул в сторону мутантов. — И как минимум несколько месяцев, чтобы прогрызть скафандры наших уродливых спутников.

Фабий нахмурился. Усиленный сенсорный комплекс его доспехов работал на пределе, пытаясь определить диковинную природную среду. Согласно выводимым данным, здесь не было ни погодных условий, ни суши, ни океанов. Только странный металлический песок и вредные газы, которые, как подозревал Байл, являлись побочным продуктом существования песка. Фабия посетила новая мысль, и он изменил параметры сканирования. Мгновение спустя старший апотекарий издал смешок.

— Солнечная радиация, — воскликнул он, оглядываясь. — Вот что мешает нашим датчикам. Это вовсе не песок, а неисчислимое множество наномашин — крошечных солнечных батареек. А облака и ветер — своего рода сопутствующий эффект поглощения энергии, равно как и помехи, держу пари.

— Но откуда поступает такая энергия? Единственным источником излучения выступало бы солнце, но… — Скалагрим запнулся. — Если только… Да нет, — он посмотрел вниз, — не может того быть.

— О нет, вполне может. Вернее было бы сказать — невероятно. — Хораг потер руки, счищая искусственный песок. — Если все обстоит так, как я думаю, то мы не на поверхности планеты. Здесь вообще нет такого понятия.

— В привычном для нас смысле, — добавил Фабий и рассмеялся. — До чего занимательная головоломка!

— Над чем гогочешь, Живодер? — прогремел подоспевший Палос, следом за которым шагала Савона. Позади них высился Диомат. Древний молчал, но по тому, как он разминал когти, Байл догадался, что ему не терпится пустить их в ход.

— Это место, оно великолепно, не правда ли? — Фабий обвел пространство вокруг себя жезлом пыток.

— Тут же ничего нет, — плюнула Савона. — Ничего, кроме пыли и облаков.

— Внешность бывает обманчива, — лукаво ответил он и посмотрел на Палоса. — На ваших катерах по-прежнему установлены стандартные глушители сигналов?

Упомянутые устройства были одним из немногих надежных средств успешного планетарного вторжения, которыми обладали легионы предателей. Они могли создать грубое «окно» в орбитальной сенсорной сетке, что в теории позволяло боевым кораблям избегать автоматизированных систем обороны и зенитно-ракетных комплексов. Раннее новшество Альфа-легиона, предоставленное — хотя и несколько неохотно — коллегам-предателям на более поздних этапах Солярной войны.

Палос пожал плечами.

— Разумеется. Но мы не обнаружили никаких враждебных систем во время спуска.

— Потому что они не враждебные, а инертные. И настолько превосходят наши собственные, что, думаю, вряд ли бы признали нас угрозой, даже будь они активны. — Фабий направился в сторону «Сорокопута». — Единственный способ обойти их — немного встряхнуть и воспользоваться эффектом неожиданности. Боль — это ключ, который открывает многие двери, как я часто говорил.

— Встряхнуть что? — потребовал объяснений Палос, пока он и остальные шагали за старшим апотекарием.

— Все это место. Это не планета. Она не настоящая. Это больше похоже на корпус корабля. Огромного корабля. — Фабий зачерпнул горсть песка. — Мы сели на него, а теперь должны прорваться внутрь.

Подготовка не заняла много времени. Даже в нынешнем деградировавшем состоянии некоторые из представителей Третьего сообразили, в чем заключается план командира, когда он объяснил его. Постановщики помех, имеющиеся на боевых космолетах, требовалось настроить на одну частоту, способную на мгновение прервать сигнал пришельцев, поступающий наномашинам. На то, чтобы засечь и вычленить этот сигнал, потребовалось некоторое время, но как только удалось, это был уже просто вопрос программирования передатчика РЭП, блокирующего трансляцию.

После включения устройств Фабий и его соратники-апотекарии отступили в пассажирский отсек «Сорокопута», чтобы оттуда наблюдать за следующей фазой эксперимента.

— Не понимаю, как это все поможет нам найти то, за чем мы пришли, Живодер, — признался Палос, когда Байл склонился над пультом управления гололитическим проектором в пассажирском отсеке. — Мы должны искать пропавший корабль, а не играть с настройками датчиков.

— Тебе никогда не приходил в голову вопрос, почему наша добыча спрятана именно здесь, Палос? Почему так далеко от Терры? Как она вообще здесь оказалась? Кто ее сюда перенес? — Фабий повернул голову набок. — Или, быть может, ты придерживаешься религиозного толкования: боги положили ее сюда, словно грааль, ожидающий достойных?

— Разве есть другое объяснение?

— Бесконечное множество. Вселенная огромна и непознаваема. И я подозреваю, что это место — одна из таких непостижимых загадок.

— А по-моему, тут все вполне ясно.

— И это говорит воин без глаз. Ты смотришь, но не видишь… — Фабий вдруг замер и замотал головой. — Солнце искусственное. Это огромное скопление зеркал, угол наклона которых выверен с нечеловеческой точностью для захвата остаточной солнечной энергии, поступающей откуда-то еще и пересылаемой на планету. Вопрос в том, откуда она берется.

— Меня это не волнует, — ответил легионер, пожимая плечами.

— А должно бы. Потому что, судя по всему, источник находится в недрах данной планеты. Непрерывный круговорот энергии, генерируемой, очищаемой и возвращаемой обратно. Вопрос: зачем? — Фабий постучал по кнопкам, в результате чего гололитическое изображение мира повернулось и изменилось. — Думаю, затем, что это не природный планетоид, а рукотворный. И кора из наномашин — лишь оболочка чего-то незримого.

— Оболочка? У какой оболочки есть своя атмосфера? — Палос фыркнул. — Ты сошел с ума.

— Аналогичным образом атмосферу могут удерживать некоторые виды энергетических полей. Тогда получается, что воздух, пусть и едкий, является побочным продуктом работы наномашин. Разновидность искусственного фотосинтеза. — Байл поскреб подбородок. — А может, тут задействован некий археотех — терраформирующий агрегат ксеносов. Для полного понимания этого процесса потребуется больше времени, чем, подозреваю, нам доступно.

Он схватил проекцию пальцами и принялся вращать и разглаживать ее, пока та не отобразила трехмерную карту области вокруг боевых кораблей.

— Как только была выстроена теория, оставалось только отрегулировать наши датчики, чтобы пробиться за обнаруженное искажение. Если я прав, то через считаные секунды мы увидим, что скрывается под этими ложными песками. Вот, прислушайся.

Когда внутрь космолета проник звук, похожий на шелест пыли, гонимой ветром, Фабий вышел из десантного отсека и остановился на вершине аппарели. Воздух сгустился, словно предвещая бурю, и пески стали смещаться, как будто что-то двигалось под ними, в них открывались провалы. Дюны взметнулись вверх, а затем осыпались с громким шипением. Земля под ними задрожала, и тот же эффект начал распространяться идеальными кругами прочь от боевых кораблей. Фабию показалось, будто в зыбучих песках, то вздымающихся, то опускающихся, проступают огромные нечеловеческие лица.

— Смотрите, небо! — крикнула стоявшая у подножия рампы Савона, показывая булавой ввысь. Фабий засмеялся, увидев, как безоблачный и бесцветный небосвод темнеет, и на нем появляются сотни мерцающих прорезей болезненно-зеленого цвета. Это зрелище напомнило ему пятна от залпов, расходящиеся по перегруженному пустотному щиту. Разрывы ширились и становились ярче, тогда как само небо словно теряло прочность и отслаивалось.

Ветер теперь ревел с ураганной силой, завывая через пропасти и впадины утекающего песка. По небу проходили волны зеленого огня. Песок омывал летательные аппараты, почти полностью лишая Фабия обзора даже в шлеме. При этом раздавался звук, похожий на стон первобытных механизмов, пришедших в движение. Подземные толчки становились все более мощными, отчего боевые корабли скрипели на своих опорах. Мутанты захныкали в панике, некоторые попытались взобраться на борт, но были жестоко оттеснены надзирателями.

Палос схватил Байла за руку. Его голос потрескивал в эфире вокса:

— Что ты натворил? Если так будет продолжаться, нам конец.

Фабий засмеялся.

— Не думаю. Посмотри! — Он выставил жезл пыток, указывая на грозовой фронт, полный зеленых молний, который приближался к ним. Там, где ударяла молния, пески с треском поднимались все выше и выше над членами экспедиции. Или, возможно, наоборот, опускались они сами. Как раз в тот момент Фабий ощутил вибрацию от вращения невидимых шестерен и услышал скрежет металла. Да, тот клочок земли, где приземлились самолеты, действительно погружался под вздымающиеся барханы из наномашин.

Пыль завращалась вокруг трех боевых катеров на манер смерча или водоворота, молнии превращались в зеленые прожилки на изогнутых гладких стенах, а потом песок медленно прекратил свое движение и снова затвердел, прежде чем отступил вверх. Земля — то есть платформа — вздрогнула и остановилась. Ее вращение прекратилось, как только доисторические фиксаторы встали на место на краю круга. Фабий в изумлении огляделся.

В огромном пространстве, где они оказались, зажглись фонари. В их изумрудном свете апотекарий увидел, что платформа, на которой они спустились, была одной из сотен. Площадки находились на разной высоте, на равном расстоянии друг от друга, и покоились на обманчиво тонких башнях из гладкого ровного металла. Инстинктивно Фабий активировал авгуры в своем доспехе, желая создать сенсорную карту окружения.

От каждой платформы тянулась единственная дорожка к краю огромного круглого яруса, коих здесь насчитывались тысячи. Те, в свою очередь, поднимались на невозможные высоты и опускались в темные глубины вдоль вертикального изгиба колоссальной сферы.

На каждом из ярусов располагался своеобразный лабиринт из призматических галерей, расходящихся от центра. И все это скопление медленно, почти незаметно вращалось, подобно планете, делающей оборот вокруг своей оси.

— Полагаю, некий искусственный гравитационный колодец не дает распасться этой мегаструктуре, — невольно пробормотал Фабий.

Вопросы приходили на ум один за другим. Это место напоминало гигантский планетарий, построенный вокруг клетки с источником энергии неизмеримой мощности.

— Я был прав, — буркнул он, ударяя по рампе кончиком жезла. В тишине этот стук породил громкое эхо. — Это сфера Дайсона.

— Никогда раньше не встречал такой большой, — сказал Палос. — Или так хорошо замаскированной.

Он начал спускаться по трапу, и Байл неторопливо последовал за ним.

— Смею предположить, она здесь уже очень долго. Дольше, чем человечество бороздит пространство меж звездами. В некоторых текстах альдари говорится о великой войне на небесах. Большая часть в них — аллегорическая ерунда, чего и следовало ожидать от подобной культуры, но если сравнить их с записями других ксеносов, то можно наткнуться на… зацепки. Звезды-боги и солнца-каннибалы. Исчадия варпа и бездушные легионы куда чудовищнее любого изуверского интеллекта. Машины, пожирающие целые миры ради топлива, и вампирические существа, высасывающие энергию светил. Орудия, раскалывающие реальность одним выстрелом. — Фабий улыбнулся. — То была война, которая опустошила каждую галактику во Вселенной. Война, от которой бытие еще не оправилось. Грандиозно, не так ли?

Палос прицокнул:

— Если это вообще правда.

— Что есть правда, если не личное восприятие факта? — Апотекарий прошел мимо, и мутанты встретили его приглушенным бормотанием: безмерная тишина этого места поубавила их прежнее воодушевление. Мост, тянущийся от их платформы, был достаточно широким, чтобы по нему шествовала целая армия по сотне солдат в шеренге. Армии Дети Императора, конечно, не привели, но численность их экспедиции была близка к тому.

Под руководством надзирателей мутанты разместили пару примитивных тяжелых пулеметов на краю платформы, поскольку небольшую часть войска под командованием Беллефа решено было оставить для защиты боевых кораблей.

По всей платформе мутанты и космодесантники готовились к отбытию. XII миллениал затянул нестройную песню, в то время как верные Алкениксу воины были более осмотрительны. Диомат находился в стороне от всего этого, глядя на ярусы. Остальные предпочитали сторониться дредноута, и Фабий не мог винить их. Даже сейчас Диомат представлялся чем-то особенным. Фабий присоединился к нему у края платформы.

— Этот мир — настоящая гробница, — прогромыхал дредноут.

— Да.

— Но оно здесь?

— Если верить Эйдолону.

Диомат хмыкнул.

— Не следовало тебе пришивать ему голову.

— Ошибки случаются.

Дредноут издал скрежещущий механический смех.

— Да. Наша история сплошь из них состоит, верно? — Он разжал когти. — Мы совершаем ошибку за ошибкой и называем это стремлением к совершенству. И это — очередная такая глупость. Возможно, она станет для нас последней. Твоя последняя ошибка. Твоя последняя неудача, брат. Каково это?

— Я не потерпел неудачу, я просто пока не преуспел, — отрезал Фабий. — Эйдолон похваляется тем, что в его власти дать легиону новое начало. Я дам ему его. Всем нам.

Снова фальшивый смех. Мутанты поблизости съежились от резких, скрипучих звуков.

— Высокомерие, брат. Вспомни поговорку о гордыне и падении.

— Тогда тебе придется поймать меня, — сказал Фабий, и Диомат взглянул на него сверху вниз.

— Посмотрим.

Дредноут замолчал. Байл поступил так же. Возможно, Диомат был прав. Быть может, Фабий был просто стариком, тоскующим по прошлому, которого никогда и не существовало, мечтающим о шансе все исправить. Он взглянул на себя, на свое тело. Здоровое. Несгибаемое, сильное. Смерть не восторжествовала над ним пока. Может, в этом и заключался смысл. Его разум, не замутненный думами о смерти, естественным образом затянуло на знакомые тропы насилия.

Неужели история о нем должна быть именно такой? Неужели ностальгия и тревога должны бесконечно сменяться до тех пор, пока его творения не смогут постоять за себя? Впрочем, в этот раз все могло пойти иначе. С Фулгримом и обновленным легионом, который защитил бы их, его новые люди могли начать процветать, пока отмирает старое человечество. Он мог бы их научить. Научить Фулгрима и новорожденный легион. Научить их избегать ошибок прошлого и не дать им обрушиться друг на друга, как когда-то поступили его братья.

— Как мы вообще найдем то, что ищем? Будем обыскивать каждый ярус? — вывела его из задумчивости Савона, присоединившаяся к ним у края платформы. Вздрогнув от неожиданности, он взглянул на нее и отметил про себя, что на ее латах появились свежие боевые пакты верности. Хотя бунтарка и не входила в число легионеров, но хорошо знала путь к их сердцам. Даже испорченные, они тем не менее по-прежнему ценили такие вещи в своих лидерах.

— Нет. Как у члена апотекариона, у меня есть коды радиоответчиков каждого генокорабля, служившего нашему легиону. Большинство тех судов теперь бесполезны, но некоторые до сих пор используются, хотя и давно сменили названия и хозяев. — Он засмеялся. — Данное обстоятельство порой бывало как нельзя кстати. Несомненно, это одна из причин, почему Эйдолон решил, что без меня не обойтись. Ведь без этих кодов поиски корабля могут занять десятилетия в таком месте, как это. Я же способен найти его за считаные дни.

— Генетический корабль? — прошипела Савона. — И это все, ради чего мы прибыли сюда?

Фабий взглянул на нее.

— Да, это в буквальном смысле все, женщина. Это шанс продолжить существование в лучшем качестве, чем генно-модифицированные монстры или обезумевшие отродья. Даже мои способности не безграничны, а это обеспечит выживание легиона в будущем.

— На это первый лорд-командующий и рассчитывает, — вмешался Палос. — Говорят, на его борту находится десятина генетического семени, которая может посоперничать с запасами в хранилищах Терры. — Он бросил взгляд на Диомата и уже как будто собирался что-то сказать, но потом передумал, видя, что дредноут игнорирует его.

— Не совсем, но близко к тому. В ранние дни Великого крестового похода наш генофонд был одним из самых надежных, а также входил в число крупнейших. Прогеноиды развивались быстро и переносили транспортировку легче, чем другие. Если бы не заболевание, потеря судна была бы едва заметна. Но, увы, это обернулось катастрофой.

Датчик запеленговал сигнал радиомаяка, и Фабий постучал по дисплею на наручах, вызывая нечеткую гололитическую карту. У самой ее границы мигала точка.

— Вот. Он все еще передает сигнал, как я и надеялся. Хотя, может, и не корабль, а что-то другое. Фоновое излучение затрудняет составление более точной сенсорной картины, но теперь, по крайней мере, у нас есть общее направление.

Он обернулся и позвал:

— Саккара, твой черед.

Несущий Слово растолкал толпу мутантов, звеня бутылями с демонами.

— У вас есть сигнал? — спросил он.

— Конечно.

— Превосходно. — Саккара отцепил один флакон и тихо забормотал, ведя по нему пальцем, очевидно, чтобы задобрить пленника внутри. Когда дьяволист приблизился к Фабию, демоны в его сосудах возбудились.

— Они ненавидят тебя, Фабий, — заметил Палос. — Демоны. Никогда не слышал, чтобы они так шумели. Обычно они хихикают или шепчут.

— Почему они не реагируют на нас так же? — поинтересовалась Савона.

— Нерожденные суть воплощение историй, — начал Саккара, поднимая флакон выше. Бесформенная тварь внутри колотила по стенкам своей тюрьмы. — Историй об убийствах и страхе, отчаянии и надежде. Невоздержанности и жестокости. Они — предостережения и воздания, которым придала форму наша вера. Они такие, какими их делаем мы сами. — Он посмотрел на Фабия. — Он же наделяет их… ничем. Он отвергает их концепцию, отрицает истории, стоящие за ними. И это их бесит до глубины естества.

Байл улыбнулся:

— И так будет всегда. Я не настроен подыгрывать таким ленивым паразитам. Если им нужна моя вера, им придется показать мне что-нибудь получше них.

Существо в колбе затряслось, заставив сосуд задрожать в руке Саккары. Фабий наклонился ближе, широко улыбаясь:

— Но, боюсь, для этого потребуется некоторая доля истинной разумности, на что эти мыслеформы совершенно не способны по определению. Ведь они всего лишь кривые зеркала — пустые и лживые. Хотя, надо признать, из них получаются замечательные разведчики.

Саккара повернул крышку и открыл бутыль. Что-то вырвалось изнутри, подобно струе дыма. Несущий Слово зажестикулировал, и клубящийся демон на мгновение обвился вокруг его руки, после чего метнулся к фракталу ярусов. Саккара повторил ту же процедуру несколько раз, шепотом обратившись к каждому своему пленнику.

— Учитывая размеры этого места, потребуется какое-то время, — сказал он.

Фабий ударил по платформе жезлом пыток.

— Тогда лучше приступить прямо сейчас. Пойдемте… будущее ждет.

На борту «Везалия» Игори на мгновение испытала смутное чувство паники. Страх был хорошо известен Гончим: он мог принести пользу при условии, что ему не отдавались целиком. Тонкие пальцы коснулись рукоятки ножа, когда в ноздри ударил запах крови — крови неолюдей.

Она прижалась к стене и аккуратно выставила нож, используя его в качестве зеркала, чтобы осмотреть коридор за углом. Люк, ведущий в апотекариум, был открыт, но сигнализация не сработала. Кто-то вывел ее из строя. Люмены в проходе слабо мигали. Очевидно, электричество перенаправили с этого участка. Членов ее стаи, которые должны были стоять на страже, нигде не было видно.

Она пришла проведать гостя Благодетеля, как делала каждый час с момента отбытия Фабия на планету, но в этот раз ее воины не отчитались перед ней, как она ожидала, что заставило Ищейку заподозрить неладное.

Игори вытащила сюрикенный пистолет и бесшумно подкралась к открытому люку, напрягая все органы чувств. Она ничего не слышала — ни хрипа дыхания, ни характерного визга силовых доспехов. И единственное, что ей удалось учуять, — запах крови сородичей.

Внутри апотекариона царил жуткий беспорядок. Смотровые столы были перевернуты, повсюду разбросано сырье. На стенах виднелись отметины от лезвий, а пол был завален бумагами и залит сточными водами из разбитых контейнеров с образцами. Но самое худшее — кто-то взломал биоколыбели и уничтожил их содержимое, включая недосформированные клоны старшего апотекария. Они были раздавлены и порублены на куски, как будто чтобы гарантировать их полную непригодность. Или просто ради забавы.

Зрелище подобного осквернения святая святых Благодетеля привело Игори в смятение, из-за чего она чуть не пропустила тела, уложенные стопками, и вскрытые трупы на оставшихся секционных столах. Ее соратники по стае были разделаны, как скот: мышцы и связки растянуты над головой, а органы выложены рядом, как для последующего взятия проб.

Игори подавила гневный рык, заметив, что у них не раны, полученные в бою, а посмертные увечья, если судить по отметинам на горле и черепах. Их убили быстро и безжалостно, а значит, здесь постаралась «добыча».

Потрясенная, она зашагала в заднюю часть помещения, где был спрятан гость. Неужели это сделал он? Маловероятно. После ухода Благодетеля Дети Императора распоясались, испытывая пределы дозволенного. Возможно, они пришли за лекарственными препаратами в попытке обрести облегчение или просто следовали какому-то безумному капризу. Но в действительности она подозревала иное. Скорее всего, они что-то искали. Но нашли ли они желаемое?

Игори пробежалась пальцами по панели управления на стене, и на дисплее появилось изображение внутренних помещений апотекариона. Комната гостя была пуста. Немного запаниковав, она открыла дверь и почуяла запах полубога, похожий на аромат добычи, но более пьянящий. Скорее бьющий в голову, чем просто соблазнительный. Посмотрев наверх, она обнаружила, что потолочные панели сняты. Тогда она спрятала оружие и, подпрыгнув, легко ухватилась за края. Подтянувшись, Игори пролезла в технический туннель. Она должна была найти его. Благодетель доверил ей крайне важное задание, и она не могла подвести.

Мало кто из живых существ смог бы провести больше нескольких часов в тесном лабиринте запутанных вентиляционных шахт среди искусственных джунглей из кабелей и проводов, а также вытерпеть звук непрерывно падающих маслянистых капель. Ржавый металл скрипел под ее тяжестью, когда она взбиралась, следуя запаху добычи.

Пока матриарх ползала взад и вперед в этом темном пространстве, с трудом выдерживая такие условия, она слышала, как где-то рядом вне поля зрения снуют пробирочники и создания похуже. Ощущала постоянный гул энергии, струящейся по кабелепроводам на разные палубы.

Впереди что-то лязгнуло. Она различила слабый выдох и почувствовала резкий запах — не крови, но чего-то похожего. Когда Гончая нашла примарха, тот сидел на подвесном мостке, подогнув под себя длинные ноги и понурив голову с серебристой гривой. Она была уверена, что не издала ни звука, но все равно он поднял на нее бледно-лиловые глаза, приковавшие ее к месту.

— Кто ты?

Голос его оказался на удивление мягким, тогда как она ожидала услышать львиный рев. Глаза примарха как будто светились, пока он изучал ее. В своей хватке он сжимал обвисшего зверя: деформированные конечности были раздроблены, раздутый череп свисал на сломанной шее.

— Твое лицо напоминает мне другое, которое я видел словно во сне. Женское лицо. Женский голос, вкрадчиво нашептывающий мне что-то, что я никак не могу вспомнить. Мне кажется, она пела для меня, когда я был младенцем.

Он отпустил труп, и мертвая тварь рухнула вниз. Крупная, явно из подвселенной. Очевидно, она пробралась на корабль в один из тех частых моментов, когда поле Геллера колебалось. Что бы это ни было, оно уже сдохло. Он посмотрел на свои окровавленные руки и вытер их о рваный защитный костюм.

— Может быть, ты — моя сестра.

— Кузина, — через мгновение произнесла Игори. Она присела на корточки и убрала нож обратно в чехол, хотя даже не помнила, как вытащила его. — Думаю, я скорее твоя кузина.

— Все равно часть семьи, — сказал Фулгрим и посмотрел на упавшее создание. — Оно ело маленьких, пробирочников, — крало их детей. Это они нашептали мне о своей беде и умоляли помочь. Поэтому я отправился убить его.

— И ты справился.

Клон размял руки.

— Убить его было приятно, потому что так правильно. — Он пристально посмотрел на нее. — Оно ведь злое, да? Выглядит уж точно злым.

— Оно проголодалось, — бесхитростно ответила Игори. В следующий миг несколькими уровнями дальше нечто заревело во тьме. То был дикий вой, полный животной ярости. — И оно там не одно. Пойдем отсюда.

— Я не боюсь их, — раздраженно выпалил юноша, чем напомнил ее собственных щенков, не соглашавшихся с отведенной им ролью в охоте. Она недобро улыбнулась, стараясь не отводить взгляд. Что, между прочим, оказалось весьма непросто: все равно что смотреть в силовую ячейку плазменного оружия. Тем не менее Игори выдержала это испытание. В свое время она видала созданий и похуже, чем полубог-недоросль.

— Тогда ты очень глуп, — твердо сказала она. — Они будут преследовать тебя стаей и растерзают все вместе. Или искалечат настолько, что подоспевшая после стая закончит начатое первой. Идем. Сейчас же. — Гончая не представляла, куда им идти, но точно знала, что здесь оставаться нельзя, и в апотекарион возвращаться теперь небезопасно.

Хорошо, кузина. — Фулгрим моргнул и кивнул, после чего неспешно последовал за ней с величавостью, одновременно хищной и элегантной. Огромные размеры, казалось, вовсе не были для него помехой в тесных туннелях доступа. От него пахло варпом и чистой речной водой, и на мгновение Игори вообразила, что его оболочка скорее жидкая, чем твердая.

— Если вас найдут, у Благодетеля будут неприятности, — озвучила матриарх тревожащие ее мысли, когда они карабкались по крутому желобу. По обеим сторонам от них гудели силовые каналы, и среди них Игори заметила странных кристаллических паучков, сплетающих тонкие сети.

— Почему?

Она завертела головой.

— Не спрашивай почему. Раз он сказал, значит, так оно и есть.

— Почему ты называешь его благодетелем?

Игори заворчала. «До чего любопытный».

— У тебя голова совсем пустая? Поэтому ты пытаешься заполнить ее ответами на глупые вопросы?

Его лицо на миг исказила вспышка гнева — или ей так показалось.

— Мне просто любопытно.

Дурная привычка на борту этого корабля.

Он впал в угрюмое молчание; Игори время от времени посматривала на него, чтобы убедиться, что он все еще следует за ней. Через некоторое время она решила спросить:

— Как ты выбрался?

— Я следовал за пробиркорожденными. Они показали мне тайные тропы. — Клон вдруг остановился. — Я что-то слышу в этих пустых шахтах.

— Что?

— Они собираются убить его. — Примарх сказал это с такой силой, что Игори остановилась и повернулась. — И они хотят убить тебя.

На несколько мгновений она притихла, а после тихо спросила:

— Когда?

— Скоро. — Его глаза пылали огнем решимости. — Пробирочники тоже это слышали. Плохие не замечают маленьких и свободно говорят при них. Они уничтожат все, что сотворил Фабий, а я не могу этого допустить. Не могу позволить им навредить ему.

Она вспомнила об апотекариуме и телах, которые там оставила. О разрушенной лаборатории. И почувствовала дуновение ветра войны. Что бы ни задумал Благодетель, она сомневалась, что станет дожидаться удара противника. Тем более если она хотела, чтобы ее стая выжила. Она посмотрела на юного примарха.

— Пойдем. Я отведу тебя в укромное место. И тогда мы решим, что делать дальше… кузен.

Невиданные чудеса и ужасы встретили Фабия и его спутников, когда те отправились в путешествие по замысловатому ярусу. Они оказались среди галерей такого размера, что даже Фабий едва мог осознать их абсолютную грандиозность. Ярус представлял собой не ровную плоскость, а ряд концентрических подуровней; каждый расположен на разной высоте и соединен закручивающимися лестницами и длинными мостками. И все это пространство было отведено под галереи, наполненные столькими предметами, что никому из смертных не хватило бы и целой жизни, чтобы осмотреть все.

Улучшенное восприятие Фабия дрогнуло впервые с тех пор, как он посмотрел в незамутненные глубины Ока Ужаса. Кругом покоились останки миллиона невозможных цивилизаций, расставленные и описанные с немыслимой для человека точностью. Непредставимые шедевры искусства и архитектуры делили пространство со сценами неописуемого ужаса. И все это располагалось в соответствии с какой-то непонятной симметрией.

Тут бледный свет последнего заката навеки сиял на резных изображениях душераздирающей красоты. Там ватага орков в тишине изливала нескончаемую ярость на незнакомый вид беспозвоночных с голубым панцирем. Поодаль высилась угловатая громада, взирающая на незваных посетителей с неиссякаемой яростью в бесчисленных и неподвижных глазах.

Фабий и его консорциум шли в центре фаланги Детей Императора. Палос, очевидно, не желал выпускать их из виду, если это вообще было возможно. Майша и Майшана держались по обе стороны от Фабия, самостоятельно назначив себя его телохранителями. Гончие, казалось, были встревожены окружением. Других он не стал брать с собой, рассудив, что их присутствие может вызвать чрезмерную враждебность со стороны Палоса и его воинов.

Вокруг космодесантников, в свою очередь, семенили, бежали вприпрыжку или вышагивали мутанты, нарушая тишину криками. В их непослушной массе грузно топали огромные боевые твари, спокойно следуя за гусеничными сервиторами-надзирателями. Диомат пробирался позади отступников, безучастным взором красных оптических линз обводя выставочные залы.

— Это гробница, — обратился к Фабию по воксу Скалагрим, держа топор на сгибе руки. В виде исключения он все-таки решил надеть шлем.

— Нет, это музей, — возразил Фабий. Их голоса необычно отдавались в длинной галерее, словно протяженное расстояние пыталось поглотить весь звук. — А это экспонаты, которые либо застыли в момент, когда их нашли, либо им впоследствии придали соответствующие позы, чтобы создать наилучшую экспозицию.

— Это самый большой орк, которого я когда-либо видела, — пробормотала Савона, глядя на двенадцатиметровое чудовище в ближайшем углу. — А его оружие…

Застывшее создание носило грубый экзоскелет, намного превосходивший все, что могли сегодня придумать его потомки. После мимолетного осмотра Фабий даже заподозрил, это может быть совершеннее его собственных доспехов.

— Крорк. Один из первых орков, — объяснил он. — Я читал о них в текстах альдари. Давно предполагал, что орки — некая форма органического оружия, дикое биологическое средство поражения, выпущенное в процессе какого-то древнего апокалиптического конфликта. Слишком многое в них указывает на искусственное происхождение, а не эволюцию.

— Мы довольно легко расправились с ними на Улланоре, — похвастался Скалагрим.

— Но не с такими громадными, бьюсь об заклад, — пробулькал Хораг и погладил по голове зверя, который полз за ним. Могильный Сторож влажно захрипел от смеха: — Если и есть на свете рай для любознательных, то это точно он. Посмотрите туда. Как думаете, что это — или чем это было? — Он указал на сфероид высотой два метра и с жесткой пористой кожей. На верхушке виднелся некий крупный, хотя и сморщенный, орган чувств, а вокруг росли бледные щупальца, свисающие до пола.

Какое-то время Фабий вглядывался в странное существо, а затем воскликнул:

— Потрясающее!

У него как никогда чесались руки от желания собрать образцы, но он опасался сделать это, полагая, что при любом воздействии на экспонаты включится какая-нибудь сигнализация. Кто бы ни владел этой планетой, пока что он проявлял мало интереса к непрошеным гостям, но, учитывая примененную здесь технологию, Фабию совсем не хотелось бы вызвать более враждебное отношение.

Он услышал чей-то громкий вздох и, обернувшись, заметил Саккару, не отрывающего глаз от одной из выставок. В огромной пещере, выдолбленной в камне с зелеными прожилками, из которого тут состояло почти все, располагался зал с фигурными колонами и высокими декоративными арками, посреди которых сошлись в схватке воины в красной и синей броне, утопающие в густых разливах теней и нагромождениях мусора.

— Катакомбы Калта, — вымолвил Саккара и, прежде чем Фабий успел остановить его, завороженно побрел к древним статуям. Палос жестами остановил экспедиционный отряд.

— Ну что еще? Призови к ноге своего пса, Живодер, иначе мы потеряем его посреди этого безумия.

— Следи за языком, Палос. Не забывай, кто из нас незаменим, а кто — простой охранник, — огрызнулся Фабий, поспешив за Несущим Слово.

Старший апотекарий нашел дьяволиста в самой гуще запечатленного сражения. Саккара показал на одного из собратьев в багровых латах.

— Голограммы из жесткого света, — пояснил он глухим голосом. — Прислушайся.

Фабий напряг слух и уловил слабое шуршание голосов, как будто где-то вдалеке. Звуки битвы, от которой их отделяли тысячи лет.

— Подземная война, — продолжил Саккара. — Я участвовал в ней. Вместе с братьями из Черной Кометы я сражался в этих глубинах.

— Мне казалось, на Калт ссылали тех, от кого хотели избавиться, — хмыкнул Байл. Об этом ходили упорные слухи, особенно учитывая склонность XVII легиона к чисткам в своих рядах.

Саккара кивнул, не отрываясь от застывших лиц астартес.

— Это была проверка. Проверка на то, достойны ли мы. Лоргар послал нас умирать, дабы мы могли жить.

Фабий засмеялся:

— И ты ее успешно прошел, надо полагать?

— На этом испытания не закончились, — отрешенно ответил Саккара и повернулся к старшему апотекарий). — Ты должен понимать это лучше остальных, еретик. Наши испытания никогда не заканчиваются. О нашей пригодности судят только по усердию.

Фабий фыркнул и отвернулся.

— Довериться фанатику… А? — Он остановился на полуслове и подошел к пошатнувшемуся Ультрамарину. Воин был без шлема, лицо его покрывали пыль и кровь. Начальник экспедиции неотрывно всматривался в него, пока наконец не увидел это — слабую дрожь в глазах, как от мышечного сокращения, но бесконечно замедленную. Шокированный своим открытием, он выругался и попятился.

— Это не голограммы.

Саккара отшатнулся от замерших легионеров.

— Что?

— Это не голограммы. По крайней мере, не такие, какими мы их знаем. Это что-то другое. Они живые и пребывают в сознании. — Фабий заозирался, ошеломленный такой изощренностью. Представить только: живая диорама, сделанная из жесткого света с применением какой-то хитрости. Наверное, стазисного поля, выходящего далеко за пределы его собственных неуклюжих экспериментов в этой области.

Со стороны группы раздался крик, привлекший его внимание. Диомат пробирался сквозь массу топчущихся на месте мутантов и отступников, задрав голову к тенистым галереям над ними.

— Здесь что-то есть. — Корпус дредноута крутился вокруг своей оси под завывания сервоприводов. — Оно повсюду.

— Я ничего не вижу, — сказал Палос.

— Тогда, может, пора убрать эти заплатки с глаз, — едко бросил старший апотекарий. Теперь он тоже это почувствовал. Что-то наблюдало за ними, хотя он не мог определить, откуда. Гнетущая тишина этого места была даже хуже, чем в мертвых искусственных мирах, которые он расхищал.

— Свяжитесь с катерами. Может, сканеры дальнего охвата что-нибудь покаж…

— Мы потеряли с ними контакт, — не дал закончить Палос, а затем повернулся в ту сторону, откуда они пришли. — Слышите?

Байл едва различил стрекот тяжелых пулеметов, звук как будто поглощался и рассеивался, а не разносился эхом. В следующую секунду затрещал вокс: Фабий попытался вызвать Беллефа. Что-то глушило частоты.

— Саккара, что видят твои питомцы?

— Ничего. Я, кажется… потерял их. — Голос Несущего Слово звучал огорченно. Он оглядывался, перебирая пальцами сосуды для демонов, болтающиеся на его броне.

— Они вышли из-под контроля?

— Нет.

— Тогда что случилось? — Фабий кружил рядом с дьяволистом, выпытывая ответ. — Это ведь все, что ты умеешь, и теперь ты говоришь, что по какой-то непонятной причине упустил их?

— Их нет, и я не знаю почему. — Саккара потянулся к флакону. — Я призову других.

Фабий схватил его за запястье.

— Нет. Ошибкой было рассчитывать на подобных тварей, особенно в таком месте. — Дальнейшие упреки застряли у него в горле, когда он увидел закутанное во тьму нечто, спускающееся по скату галереи. Свет как будто огибал широкий паукообразный силуэт, из-за чего тот оставался практически черным, за исключением зеленого свечения множества глазок.

Странными волнообразными скачками создание вышло на свет. Это была похожая на скарабея конструкция, сделанная из серебристой субстанции вроде песка с поверхности. Подобно массивному пауку, она ползла по незримой паутине, а затем накинулась на Диомата, издавая противное громкое шипение; на ее механическом хоботке искрила зеленая молния. Одним движением когтей дредноут разорвал арахнида на части и отшвырнул прочь.

— Остерегайтесь, братья. Мы окружены ксеновыродками.

Фабий поднял глаза. За первым паукообразным последовали еще — десять, двадцать, тридцать и более, спускающиеся отовсюду. Как будто потревожили их невидимое гнездо. Фабий выругался.

Ловушка. И они угодили точно в нее.

Арриан с большим интересом изучал зеленые усики, которые оборачивались вокруг его наручей. Отсек гидропоники на борту «Везалия» представлял собой кошмарные джунгли. Повсюду расползались растения, в большинстве своем ядовитые или голодные, или то и другое сразу. Естественные гибриды тысяч видов произрастали здесь практически безо всякого контроля.

Воздух был густым и влажным, с конденсатом и токсичными газами, которые могли разъесть поддоспешник силовых лат Арриана, останься он тут слишком долго. Проникая в трещины в металле, по камере расходились толстые корни, получающие подкормку из чанов с питательным раствором, которыми было заставлено помещение. Огромные массы лозы и лиан оплетали подвесные мостики и лестницы. Усеивающие теплицу цветы всех мыслимых оттенков добавляли к прочим миазмам головокружительное зловоние.

Ретинальный дисплей в его шлеме автоматически выделял и опознавал обитателей этого зеленого ада. Большинство растений имели ту или иную лекарственную или пищевую ценность. Отвратительные на вид лианы, обвивавшие самые верхние дорожки, годились для создания пасты, вполне съедобной, на неприхотливый вкус экипажа фрегата. Шершавые цветы, что ютились под центральной лестницей, выделяли пыльцу, из которой синтезировался достаточно сильнодействующий и быстро вызывающий привыкание наркотик.

Из других растений можно было получить различные мази и анальгетики, и Арриан был одним из немногих, кто знал, как это сделать. Среди немногочисленных апотекариев, остающихся в Оке Ужаса, фитология считалась умирающей наукой. Да, они умели производить наркотические препараты или варить алкоголь, но не более того. Старший апотекарий же настаивал на том, чтобы те, кто стремился обучаться у него, сперва ознакомились со всей полнотой и широтой естественных наук, включая эпигенетику, аэробиологию, биохимию, и даже посвятили одно столетие изучению биосемиотики.

Наука и медицина, по твердому убеждению Фабия Байла, были неразрывно связаны между собой. Чтобы заниматься одним, требовалось иметь внушительный багаж знаний в другом. Быть апотекарием значило видеть картину целиком, а не только ее отдельные части.

Арриану нравилось приходить в отсек гидропоники. Для него это было место тихого созерцания, тогда как мало кто осмеливался даже появляться здесь. И как раз тут он услышал чьи-то мягкие шаги и заметил, как некоторые растения реагируют на новый запах в воздухе.

— Игори, — поприветствовал он, узнав характерный звук ее приближения. Она была одной из немногих среди своих родичей, кто отваживался противостоять опасностям этого помещения.

— Они ворвались в апотекариум, — без прелюдий сообщила Игори. Одно растение потянуло к ней усик; Ищейка выхватила нож и отсекла побег, не отводя глаз от Арриана. — Убили моих сородичей.

Арриан замер с куском окровавленного мяса в руках. Он ожидал чего-то подобного, но не так скоро. Алкеникс позаботился о том, чтобы основная часть верных старшему апотекарию — или, по крайней мере, сохраняющих статус-кво — отправилась на планету. Старый трюк, известный еще задолго до событий на Истваане. Очевидно, префект приступил к захвату верхних палуб — в частности, артиллерийских и взлетных.

— Это было неизбежно. Но мы не будем торопиться с ответным ходом, пока он не вернулся. — Арриан бросил кусок мяса плотоядному растению и посмотрел на женщину. Его некогда красивые черты сохраняли полную невозмутимость. — Тебе ясно, Игори? Держи покрепче поводки своих Гончих. Мы ходим по лезвию ножа. Только если мы правильно рассчитаем время, нам удастся сделать идеальный надрез. — Он похлопал по одному из клинков в ножнах на поясе. — Нападем слишком рано, и, вполне вероятно, повредим корабль, пытаясь спасти его.

Она кивнула — в знак не то согласия, не то понимания. Спустя миг спросила:

— А что если он ошибается?

Вопрос был настолько неожиданным, что Арриан чуть не уронил миску с мясом. Он взглянул на Игори так, будто видел ее впервые за очень долгое время. Она больше не была ребенком или даже подростком. Легко было забыть, до чего скоротечны жизни даже таких улучшенных созданий, как эти.

— Ошибается? Насчет чего?

— Всего этого. — Она отвела взгляд, как будто ей было стыдно. — Он говорит — ждать, но что если это неправильно? Что если бы у нас был способ победить без него? Разве так не будет лучше? Разве он не обрадуется тому, что мы проявили инициативу? Что одержали победу от его имени?

Несколько мгновений Арриан размышлял над ответом, а затем неторопливо заговорил:

— Не мне давать тебе советы. Вы не рабы, в отличие от мутантов. И в вас нет подобной зависимости, не для того он вас создал. Тем не менее он — твой творец, и ты обязана хранить ему верность.

— Не верность, — возразила она. — Любовь. Он создал нас, и мы любим его. Мы можем ничего и не делать в настоящий момент, но он заставляет нас охотиться, убивать добычу. А теперь, когда добыча бросает нам вызов, он велит ждать — зачем? — Игори рассеянно вытерла нож о брюки и убрала в ножны. — Я больше не могу охотиться. Он не позволит мне. Но я могу, даже если это разозлит его.

В тот миг Арриан догадался, о чем она просит. Не о разрешении, но о понимании уже принятого решения. Старший апотекарий мог быть слеп, но не Арриан. Он отчетливо видел, что они перестали быть детьми. Здесь и сейчас они делали свой первый шаг; если они совершат его, если ослушаются своего Благодетеля и развяжут войну, тогда Галактика прекратит быть для них полной ужасов.

Он посмотрел на нее сверху вниз.

— Гвозди, что у меня в голове, не что иное, как выражение любви через сталь. Договор о самоубийстве, заключенный во имя нашего отца. Отчуждение всего, чем мы могли бы быть, в пользу того, кто должен был привести нас к славе. Ради него мы пожертвовали всем. И ради него теперь умираем. Понемногу за раз. Куски мяса, кидаемые зверю. — Он постучал по миске, словно подчеркивая свои слова. — Но ярость Ангрона — все равно что брызги крови в бесконечном океане убийств в Галактике. Одна багровая капля в темно-красном море. И как только я это осознал… дальше было легко.

Арриан приподнял пальцем цветок, и бритвенноострые лепестки заскребли по керамиту. Пожиратель Миров снова повернулся к Игори.

— Это все то же море, каким бы курсом вы ни следовали. Куда бы вы ни собирались отправиться, дерзайте.

Игори улыбнулась:

— Хорошая философия.

— Прагматичная. — Он бросил еще один кусок мяса рычащим лианам, и те остервенело вцепились в пищу. — Смерть — конец познания, а я еще не закончил свое обучение. Так что я собираюсь еще пожить, что бы ни шептали мне гвозди в голове. Чего бы ни желал мой отец.

— Ты отвергаешь его. Того, кто породил тебя.

— Порой это необходимо, чтобы ребенок смог преуспеть. — Арриан посмотрел на нее. — Ты так не думаешь?

— Да, почтенный Арриан. Спасибо тебе. — Игори поклонилась, развернулась и покинула гидропонный отсек. Пожиратель Миров не пытался остановить ее.

Помедлив, он вернулся к растениям. И пока кормил их, размышлял над тем, был ли верен его выбор.

Паучьи твари пришли не одни.

Еще больше чудовищ появлялось из стен. Прежде скрытые альковы отворились и извергли серебристых чужаков — в этот раз гуманоидной, а не насекомообразной формы, но оттого не менее отталкивающих. Они размеренно ступали по подвесным дорожкам и мостикам, направляясь к Детям Императора. Их становилось все больше. Похожие на скелеты противники демонстрировали широкое разнообразие текстур, цветов и отметин при общем строении и одинаково светящемся оружии в руках. Из стволов их винтовок вылетели пряди зеленых молний и каскадом обрушились на передние ряды мутантов. Деформированные солдаты рассыпались на атомы, едва ли успев даже закричать.

Ударная группа ответила огнем: загремели болтеры, пробивающие металлических созданий и сбивающие их на землю. И все же неумолимый натиск не прекращался: подбитые механоиды поднимались на ноги, а их сломанные тела самовосстанавливались прямо на глазах у потрясенных отступников. Датчики на доспехах Фабия фиксировали все происходящее.

— Живой металл. До чего же завораживает… Скалагрим, достань образец, если получится.

— Вот еще, — фыркнул Скалагрим и, тщательно прицелившись из болт-пистолета, выстрелил и поразил одного из нападавших. Уже через считаные мгновения неприятель снова вернулся в бой. — Почему они не умирают? — взревел апотекарий, вгоняя новые пули в напирающий на него автомат.

— Системы саморемонта. Если только не уничтожать их полностью, сомневаюсь, что нам удастся остановить их. — Фабий взглянул на Хорага. — А как насчет тебя, Могильный Сторож? Какие хвори варятся в том котле, что ты называешь своим боевым облачением?

— Может, у меня и есть кое-что, но для этого нужно покинуть наши позиции, иначе чума пожрет наши доспехи и оружие заодно с врагами. — Хораг поднял оружие — древний штурмовой болтер, влажный от масла и гнили, и отстегнул барабанный магазин в виде стилизованного черепа. Еще один такой же короб, но отмеченный эзотерическими знаками опасности, он достал со стойки для перезарядки в задней части брони и со щелчком вставил на место. Модифицированный болтер издал хлюпающий звук.

— Надо оттеснить их, получить как можно больше пространства между нами и ними.

— Без проблем. Палос, ты и остальные отступайте по моей команде. — Фабий подал сигнал ближайшему из своих надзирателей. — Спустить боевых мутантов.

Сервиторы отреагировали все как один: прежде спокойные великаны, притаившиеся за линией фронта, резко выпрямились, когда химдозаторы заработали, а кортикальные имплантаты дистанционно активировались. Мутанты бросились вперед с громогласными воплями и врезались в неудержимые ряды противника.

Как только гиганты справились с возложенной на них задачей, Фабий тайком нажал кнопку на наручах. Посланный сигнал включил болевые имплантаты в остальных уцелевших мутантах, и скрюченные твари помчались вперед, чтобы присоединиться к своим чудовищным собратьям, расстреливая, закалывая и сбивая металлических стражей с ног. Потоки плоти и металла столкнулись со звуком, похожим на плеск воды о камень. Палос и остальные отступали, не прекращая огня.

— Хораг, твой выход, — позвал Фабий. Неповоротливый апотекарий воздел свое оружие и двинулся к приближающимся автоматонам, стреляя на ходу. За пулями тянулись полоски марева, и при попадании в цель из небольших воронок, проделанных в оболочке скелетообразных машин, вырывался желчный газ. Всюду, где он соприкасался с серебристым металлом, тот чернел и ржавел; распадалась и плоть мутантов, которым не повезло оказаться рядом. Передняя линия вражеских солдат рухнула, поглощаемая кислотным варевом Гвардейца Смерти.

Могильный Сторож продолжал стрелять, пока не израсходовал все боеприпасы, а когда ему пришлось отходить, под его подошвами захрустели груды изъеденного заразой металла и обожженные тела мутантов. Токсичное облако захлестнуло наступающие шеренги, стремительно пожирая их.

— Теперь самое время отступать, — заметил Хораг. — Облако рассеется достаточно скоро, к тому же оно не так велико, чтобы окутать их всех.

Фабий обернулся и заметил, что сзади приближаются новые серебристые фигуры, непрерывным потоком изливаясь из петляющих галерей, словно мертвецы.

— Диомат, расчисти нам путь, — отдал приказ старший апотекарий.

— Никто не преградит нам путь, — проревел дредноут, переходя на быстрый шаг. На полном ходу он врезался в фалангу механоидов и с громовым раскатом раскидал их во все стороны. Древний схватил тощего воина и начал размахивать им как импровизированным цепом, избивая его собратьев. — Познайте мою ярость, — гремел дредноут, — и умрите во славу Третьего. Давайте же, братья! Присоединитесь ко мне в моем гневе. Дети Императора! Смерть врагам Его!

— Уходим, — прокричал Фабий, жестикулируя Пыткой в призыве следовать за Диоматом. — Пусть зараза Хорага сделает свое дело. Возвращаемся к кораблям.

Космодесантники пробежали мимо него, действуя со всей дисциплиной, на которую только были способны. Звук новых открывающихся ниш эхом разносился с верхних подуровней, пока они отступали к широкому мосту, за которым дожидалось авиационное звено.

Досадно было покидать планету так скоро, но ничего другого не оставалось. Казалось, этим существам нет числа, и силы экспедиции на их фоне выглядели ничтожными. Лучше позорное отступление, чем полный разгром. Выживание давало возможность добиться успеха позднее. Пытка взбрыкнула в хватке апотекария, предостерегая его, и, резко развернувшись, он смял металлическую грудную клетку противника. Выброс энергии опалил край его халата, и, когда неприятель свалился на пол, Фабий наступил ему на голову.

Что-то контролировало их, в этом он был уверен. Как и в случае с наномашинами на поверхности, за ними тоже стоял высокий интеллект, связь с которым можно было нарушить, если найти его. Фабий наклонился и оторвал сплющенный череп, сразу же вскрыв его. Внутри могло быть что-то полезное. Металл начал просачиваться меж его пальцев, словно противясь незаконному вторжению. Зажав скипетр под мышкой, он на ходу ковырялся в деталях, пока вокруг бушевало сражение.

Майша и Майшана держались рядом с ним, организованно стреляя по неприятелям. Диомат тем временем ревел, ломая серебристых скелетов мощными клешнями, пусть его шасси и конечности местами почернели. Краем глаза Фабий заметил Савону, сбившую механоида с ног могучим ударом булавы, и Саккару в окружении эфемерных форм низших нерожденных, швыряющего бутыли с неистовыми демонами.

— Еще какие-нибудь трюки в рукаве? — Фабий вопросительно взглянул на Хорага, когда тот догнал его, извергая едкий дым через алхимические трубки. — Может, вирус какой, а еще лучше пара-тройка? — Старший апотекарий чертыхнулся, когда голова ксеноса попыталась сомкнуться вокруг его руки. Внутри нее, казалось, пустота, что представлялось немыслимым. Должен ведь был существовать какой-то механизм управления.

— Ничего, если не считать того, что обратит все это место в лужу шлака, — крякнул Хораг. — Но, если мы все-таки хотим иметь хоть какую-то надежду найти ваш утраченный генофонд нетронутым, лучше к нему не прибегать.

Как только штурмовой болтер перезарядился, Гвардеец Смерти выпустил град снарядов по группе серебристых монстров, надвигающихся от стены слева. Механизмы падали, но почти сразу же начинали подниматься. Пац’уц накинулся на них и придавил собой, его ядовитые слюни и соки обращали сопротивляющиеся машины в шипящие паром обломки.

Фабий с отвращением выбросил голову механоида, когда к нему присоединился Палос. Дети Императора ступили на наклонную дорожку между двумя подуровнями. Крутой путь годился в качестве естественной оборонительной позиции, что вынудило преследователей замедлить продвижение. Далеко внизу за пределами моста Фабий увидел странное мерцающее сияние, поднимающееся из самого центра сооружения.

— Мы не можем уйти без того, за чем пришли, Живодер, — прорычал Палос. Его шлем нес почерневшие отметины от многочисленных легких попаданий, фрикционный топор пронзительно гудел.

— Если хочешь прорубить себе путь, флаг тебе в руки. Я же намерен перегруппироваться и вернуться с большими силами. И, возможно, после орбитальной бомбардировки, а то и двух. — Фабий помрачнел, когда потрескивающий нефритовый луч лишил жизни ближайшего легионера, обратив того в пыль. — А еще лучше трех, — прибавил он, приняв во внимание увиденное.

— Ты отказываешься от выполнения задания?

Байл сердито посмотрел на него.

— Если ты не пытаешься обвинить меня в трусости, тогда поскорее переходи к сути дела.

— Просто хотел убедиться, — буркнул Палос и мгновение спустя крутанулся на пятках, рассекая воздух фрикционным топором. Майша втянул воздух, чтобы закричать, когда мономолекулярный топор вонзился ему в грудь, но из глотки так и не вырвалось ни звука. Майшана зарычала и, вытащив клинок, запрыгнула отступнику на спину. Острый нож погрузился в щель между пластинами доспеха, но космодесантник даже не шелохнулся. Аметистовые пальцы сгребли Майшану за голову и дернули вниз. Прежде чем Гир успел бы ударить, Фабий сам нанес ему удар жезлом пыток в висок, заставив легионера потерять равновесие.

Тот отшвырнул Майшану в сторону и прокрутил секиру, атакуя Фабия. Клинок прошел совсем близко от живота, но в последний момент апотекарий поймал его рукоятью скипетра. Какое-то время двое легионеров боролись, неловко примостившись на краю дороги, пока вокруг разворачивалась битва, участники которой нисколько не обращали внимания на их дуэль.

— Ты с ума сошел? — плюнул Фабий. — Сейчас не время выяснять отношения.

— Как раз наоборот, Повелитель Клонов, — рыкнул Палос. — Ведь ни одно из твоих чудовищ не придет тебе на помощь. Твоя охрана нейтрализована. А моя рука у твоего горла. И если даже мы ничего не вывезем отсюда, префект, по крайней мере, вознаградит меня за твой скальп!

Игори наблюдала, как другие лидеры стай стекаются в отсек. На борту «Везалия» находилось около шестидесяти свор, а может, и больше, чем предполагал Благодетель. Они росли и делились, подобно живым клеткам, заполняя пустое пространство на корабле и тем самым делая его своей вотчиной. Большинство стай насчитывало около дюжины особей, некоторые были значительно крупнее. В ее собственную стаю входило почти сто человек, и треть из них была полукровками — одна из многих причин, почему ее голос был самым громким.

Изучая остальных, пока те приближались к ней, Игори ощущала их подозрительность. Они редко встречались вот так, без команды Благодетеля. И еще реже к подобному собранию призывала она. Они боялись отбраковки, и не без причины, потому что Игори не раз заставляли убивать родственников, когда те забывали, какое место им отведено в замыслах творца.

В представителей ее поколения, а также предыдущих, преданность закладывалась генетически, как и многое другое. Матриарх знала об этом и не испытывала отвращения. Благодетель был мудр и понимал, какая дикость таится в их сердцах. Однако поколениям, что пришли после нее, верность уже не прививалась. Отец Мутантов потакал их характеру, позволяя соперничать друг с другом, и некоторые восприняли это как разрешение ставить личные интересы выше, чем полагалось.

Эта мысль принесла с собой воспоминания о Пара-маре и коварных правителях той системы. Семь поколений знати, селекционированных Благодетелем в точности как это было с ней, но лишенных ее лояльности и здравого смысла. Они стремились противопоставить свое мнение воле творца, за что и поплатились. В немалой степени благодаря усилиям самой Игори и ее стаи.

Ищейка еле заметно улыбнулась, вспомнив недоумение на лице одного из лордов, когда она затянула моноволоконные нити на его толстой мускулистой шее. Он царапал ее руки, впечатывал спиной в мраморные колонны и балюстрады, отчаянно пытаясь скинуть, пока она распиливала его укрепленный позвоночник. Он считал себя выше нее, думал, она всего лишь очередной мутант. До самого конца он не осознавал, что она является его преемницей.

Игори вышла из задумчивости, когда последние ее родственники протиснулись в ангарный отсек. Все они были вооружены — некоторые более заметно, чем другие. Она положила руку на сюрикенный пистолет, заткнутый за пояс. Кроме этого пистолета и ножа, ей больше ничего не требовалось.

— Зачем ты позвала нас сюда? — рявкнул один из вожаков. Грул. Мускулистый мужчина со спиральными татуировками на лице и выбитым на охоте глазом, на место которого он вставил эльдарский камень души, необычно мерцавший при свете.

— Добыча пытается захватить корабль, — категоричным тоном произнесла Игори.

— Что, опять? — почесывая щеку, вмешалась предводительница по имени Ворша. — Ничему они не учатся.

Грул рассмеялся ее словам, и другие присоединились к нему.

— Они стремятся обратить слуг Благодетеля против него в его отсутствие.

— Они лишь мясо, — пренебрежительно кинул Грул.

— Жесткое мясо, — напомнила Игори.

— Только для беззубых. Ты, видать, уже совсем дряхлая, да, бабуля? — Грул сжал пальцы в предвкушении. Он хотел быть первым из первых, ведь только такие и процветали. Благодетель считал, что честолюбие нужно поощрять.

Игори улыбнулась и развела руки.

— Да, я стара, Грул, чему сопутствует некоторая немощь, — при этих словах она обнажила ряд ровных, крепких и все еще острых зубов. Грул заметно колебался. Его здоровый глаз сощурился; он опустил руки. Игори удовлетворенно кивнула.

— Жесткое мясо, — повторила она. — И они не боятся нас. Если они выступят против нас, нам придется несладко…

— Выйдем на охоту, — прорычала Ворша, и Игори перевела на нее взгляд. Ворша была молода — даже моложе Грула. Почти так же молода, как сама матриарх, когда та заняла место лидера в своей стае. При разговоре Ворша удерживала нож с игольным острием на кончике мозолистого пальца. — Выйдем на охоту и соберем их железы для Благодетеля.

— И как мы будем охотиться на них, когда они ждут нашего прихода? Когда следят за всеми коридорами и переборками? — Игори бурно зажестикулировала. — Они знают наши уловки. Нас загонят в ловушку и убьют, если мы не сразимся с ними по их правилам.

За этим последовали смущенные взгляды. Игори покачала головой.

— У нас не получится охотиться на них. Необходимо дать им бой. Но не как стая, нападающая на отстающих, а как армия, нацеленная на уничтожение противника.

Для них это была чуждая концепция, хотя все они участвовали в битвах. Воевать в строю, руководствуясь стратегией, а не инстинктом, — это были методы добычи. Матриарх чувствовала их неодобрение. Грул сверлил ее глазами, будто взвешивал свои шансы. Она подняла взгляд и кивнула, подавая сигнал.

Через мгновение со смотровой площадки сверху спрыгнул Фулгрим. Он приземлился легко, несмотря на свой вес. Грул и остальные отступили назад, большинство потянулось к оружию. Игори рыкнула на них, не давая наделать глупостей. Примарх посмотрел на нее, словно ища поддержки, и начал говорить:

— Мое имя — Фулгрим. Как мне сказали, на старом наречии Кемоса это означает «приносящий воду». Спаситель. И именно поэтому я здесь. Я здесь, чтобы спасти вас. Всех, от мала до велика.

Гончие снова попятились, когда он скинул балахон на палубу. Даже одетый в простую одежду, он выглядел впечатляюще.

— Но для этого мне понадобится ваша помощь. — Он поднял руки вверх и продолжил: — Даже этих рук, какими бы сильными они ни были, недостаточно для предстоящей задачи.

Он озарил их улыбкой. Словно на небосводе взошло второе солнце. По рядам Гончих прокатился вздох благоговения. Все разом опустили стволы, пальцы на спусковых крючках ослабли. Эта улыбка вызывала у них отклик — глубоко в крови и на подкорке. Этот голос. Это лицо. Их тянуло к нему, как мотыльков к невозможному пламени. В тесноте и темноте Игори не замечала этого раньше, только здесь, открывшись, он поистине расцвел.

— Я Фулгрим, и вы мне поможете. — Голос примарха разнесся по отсеку, подобный отголоску грома. — Я знаю это так же хорошо, как знаю свое имя. — Он зашагал среди неолюдей, безоружный и ничего не боящийся. — Вы поможете мне, ибо все мы дети того, кого вы называете Благодетелем. А дети ни к кому не питают такой преданности, как к родителю. Он наш отец, и ему нужна наша помощь. Неужели вы откажете ему?

Речь была простой, но его голос придавал ей величие. Он возвышался даже над самым высоким из них, и Игори вдруг спросила себя, какая между ними может быть связь. Как Благодетелю удалось вложить подобное величие в одно из их скромных тел? Клон обернулся, сияя мягкой улыбкой и озаряя окружающих добрым взглядом.

— Ни за что. Вы не оставите его. Я вижу вас насквозь, братья и сестры. Вижу пламенную любовь, наполняющую ваши могучие сердца, и понимаю, что в этом мы едины. Мы все — тлеющие угли в едином костре, разожженном его рукой и с общей целью… — Он раскинул руки, словно в знак приветствия. — Я долго слушал, как учитель вещает о том, что будет и что должно произойти. Вы есть будущее, но что за будущее без него? Он будет отрицать это, но я не могу. Мы должны действовать, чтобы спасти его. Чтобы сохранить будущее в его колыбели. Мы должны действовать, и я буду действовать. Пойдете ли вы за мной, сыновья и дочери Благодетеля?

Несколько долгих мгновений висело молчание, но улыбка Фулгрима не дрогнула. А затем один за другим лидеры стай преклонили перед ним колени, опустив головы. Последней была Игори. В тот миг она ощутила укол беспокойства. У нее сложилось чувство, будто все это какое-то испытание, и что она и ее сородичи провалили его. Но вскоре она выбросила эту мысль из головы. В настоящий момент ее занимали более важные вопросы.

— Прошу, братья и сестры мои, встаньте. — Фулгрим жестом подкрепил свои слова. — У нас много дел и мало времени.

Воины умирали. Металлические фигуры маршировали по всему ярусу, залитому изумрудным светом. Но прямо сейчас единственной заботой Фабия был противник, стоявший перед ним, облаченный в пурпур и золото. Впрочем, ничего удивительного — братья всегда оставались его заклятыми врагами, независимо от поля битвы.

Палос ударил головой и угодил Фабию в нос. Керамит его шлема вмялся, и визуальная передача задрожала. Байл почувствовал, что его нога соскользнула с края подуровня. Он изо всех сил боролся с Гиром, удерживая его топор жезлом пыток.

— Я могу предложить гораздо больше, чем Алкеникс, — прошипел Фабий, стараясь удержать равновесие. Над плечом Палоса протрещал зеленый огонь. В воксе беспрерывно раздавались вопли и проклятия. Остальных разрывали на части, пока он терял время с этим болваном. Фабий видел Майшану, лежащую рядом с трупом ее брата, хотя и не мог с точностью определить, без сознания она или мертва. Зрелище того, как обошлись с его творениями, вызвало у него тревогу, но он тут же отмел ее, занятый более насущными проблемами. — Служи мне, и твоя награда будет велика.

— Единственная награда, которую я желаю, — твоя смерть, — выпалил Палос. — За всех братьев, кого ты разрезал на своем операционном столе, за всех сынов Фениксийца, кого ты обрек на бессмысленную смерть, я откручу тебе твою мерзкую башку и преподнесу моему командиру.

— Красноречиво, — выдавил Фабий. Когда впрыснутые хирургеоном стимуляторы разошлись по его организму, он отпихнул врага. — Но тебе придется постараться, если хочешь добыть мою голову.

— Прикончите его! Обещаю камень души ксеноса тому воину, что принесет мне его голову! — взревел Палос, отступая.

Несколько ближайших Детей Императора повернулись, убрав болтеры и достав клинки, и накинулись на Фабия.

«Интересно, как долго они ждали такой возможности, что отреагировали так быстро?» Он ударил первого нападавшего по голове, и Пытка закричала в экстазе, ломая керамит. Второй сделал выпад кристаллическим клинком, менявшим оттенки при каждом взмахе. Байл пнул противника в живот, в результате чего тот кувыркнулся и откатился назад. Третий бросился на него с улюлюканьем и задел парой изогнутых мечей его плащ и доспехи.

Заметив брешь в обороне, Фабий поднырнул под удар и схватил противника за горло, а затем вогнал скипетр точно между сердцами, отчего Пытка радостно вскрикнула. Космодесантник заорал, когда его усиленную нервную систему разорвали волны агонии, слишком бурные, чтобы быть приятными. Из сочленений доспехов повалил дым, жгучая боль поджаривала его изнутри. Рыча от натуги, Фабий сбросил опаленное тело с подуровня и обернулся — как раз вовремя: Палос сумел нанести ему только скользящий удар. Топор разрубил диагностические шланги и стимуляторные помпы, чем вызвал недовольное шипение хирургеона. Следующий удар пришелся Фабию в грудь, и он повалился на спину.

— Теперь я наконец заберу твою голову, — прорычал Гир.

— Нет, не заберешь.

Клешня Диомата сомкнулась на Палосе и подняла его вверх. Сыпля проклятиями, легионер погрузил свой топор в оболочку дредноута.

— Бей сколько хочешь, предатель. Я вынесу тысячу смертей, прежде чем сдамся. — Диомат легко вывернул руку Палоса из сустава. Фрикционный топор остался на месте, выпирая из наплечника дредноута. Спустя секунду древний сжал свои когти на голове отступника, и крики легионера оборвались.

— Фабий, — прогремел дредноут, отбрасывая останки Палоса, — ты еще жив?

— Вполне дееспособен, — ответил апотекарий, опираясь на жезл, чтобы подняться. Краем глаза он уловил, как снизу что-то заскользило. Несколько размытых серебристых фигур. Они напоминали те паукообразные конструкции, что он видел ранее, но имели длинные змеевидные хвосты. Металлические призраки без труда проходили сквозь распорки и перекладины ярусов и подуровней, становясь то бесплотными, то опять материальными.

Только он отступил от края платформы, как один из них промчался сквозь твердую поверхность. Каменная кладка с зелеными прожилками взорвалась, как будто в нее попал артиллерийский снаряд, и Байл почувствовал, что падает назад, теряя равновесие.

— Фабий! — завопил Диомат, потянувшись к нему. Огромный коготь зацепил его халат, не дав ему свалиться в пропасть. Какое-то мгновение Фабий махал руками, пытаясь восстановить равновесие, и тогда же увидел, как одно из змеевидных созданий обвивает Диомата. Не успел он выкрикнуть предупреждение, как чужеродная машина нависла над «Контемптором» подобно кобре, готовящейся к броску. Оружие, установленное под широким туловищем пришельца, затрещало, и поток частиц антиматерии пробил древнюю броню. Диомат взвыл и свободной рукой попробовал схватить механического фантома. Слишком поздно — тот уже находился вне досягаемости.

Еще несколько выстрелов угодили в Диомата, содрав броню и оплавив золоченые пластины корпуса. Ослабевший участок подуровня раскрошился, когда дредноут опрокинулся, и призрачные автоматоны закружили над ним, как стервятники. Беспомощный, зажатый над пропастью, Повелитель Клонов мог только в ужасе смотреть, как подуровень подается под тяжестью его потенциального спасителя. С грохочущим треском каменная площадка рухнула, а вместе с ней Диомат и Фабий.

Игори редко осмеливалась посещать сборочные цеха, кроме тех случаев, когда требовалось подавить восстание или когда что-то из-за пределов корабля пробиралось внутрь, причиняя ущерб. Если командную рубку можно было назвать мозгом «Везалия», то палубу факториума — брюхом зверя. Поступающее сюда сырье пускалось на производство различных комплектующих, поскольку фрегаты вроде этого специально конструировались в определенной мере самодостаточными.

Племена мутантов, обслуживавшие размещенные тут станки, поклонялись им как божественным кормильцам и принимали каждый пушечный снаряд и запасной кабель за дары незримых богов. Низкорослые существа падали ниц перед Фулгримом, шагающим по заполненным паром залам факториума. Игори держалась рядом с примархом.

Шквал звуков и запахов обрушивался на ее обостренные чувства так, будто кто-то вбивал гвоздь между долями мозга. Если Фулгрим испытывал то же самое, то не подавал виду.

— Зачем мы здесь? — спросила она, поспевая за ним.

— Мне нужны латы. И меч. — Фулгрим остановился и мгновение изучал один из древних агрегатов. Затем нагнулся и снял приборную панель. — Ремонт займет всего минуту.

— Эти штуковины были отключены веками, — возразила Игори.

— Да. — Фулгрим вытащил несколько проводов и контактных узлов. — Но они все еще черпают энергию из систем корабля. В банках данных уже есть готовые шаблоны. Мне нужно только… ага. Ну вот. — Монитор когитатора зажегся. — Нужно только перенаправить подачу электричества в обход барьеров.

Наблюдая его за работой, Игори обратила внимание, что, несмотря на жару, он нисколько не вспотел.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она.

— Я ведь уже говорил: чтобы отправиться на войну, мне нужно облачение.

— Я не о том, а обо всем этом.

— Могу спросить тебя о том же, кузина. — Он бросил на нее короткий взгляд и затем вернулся к своим трудам. — Думаю, это инстинкт. Я вижу сломанное и стремлюсь починить. Без ведома Фабия я провел пятьсот пятьдесят шесть мелких ремонтов систем этого судна за время моего пребывания на борту. Пробирочники показывали мне, что не так, и я исправлял это. Я делал несовершенное совершенным. Или, по крайней мере, приемлемым. — На долю секунды он замер. — Но я могу сделать больше.

— Зачем?

— В этом мое предназначение. — Клон нахмурился. — Наше предназначение. Нас создали, чтобы мы сделали Галактику лучше. И мы — то есть они — не справились с возложенной миссией. — Он хмуро покачал головой. — Мы потерпели неудачу. Но я не допущу этого во второй раз. Я исправлю то, что сломано. Найду своих братьев, где бы они ни были, и сделаю их снова едиными. И тогда в Галактике установится порядок.

— Благодетель утверждает, что Галактика должна сгореть, прежде чем сможет восстановиться.

— Верно. И именно я стану причиной пожара, — с уверенностью ответил Фулгрим. — Я — Феникс, я — пламя, и я переделаю Галактику по своему образу и подобию, как он планировал. Как известно, всякое пламя возникает из единственной искры.

Промышленный аппарат закряхтел, откашливая пыль, когда снова принялся укладывать металл и выдавливать золото. Свет и жар окатили примарха, и на мгновение он стал похож на кузнеца за работой.

— И вот та самая искра. — Он сжал кулаки. — Я испепелю грехи прошлого. Все неудачи и несовершенство. Все мои… преступления. — Он на мгновение умолк; Игори вздрогнула — его руки сжались так сильно, что кровь закапала между пальцами. — Феррус… О, мой брат, как же мне жаль. Жаль, что я не был сильнее. — Фулгрим заговорил тише, и она подумала, что он совсем забыл про нее.

Он был странным. Тень полубога, обретшая воплощение. Могучий, но такой невинный. Лишенный твердости духа, которая приходит только с жизненным опытом, а не проистекает из каких бы то ни было воспоминаний. Какие бы преступления ни совершил его оригинал, клон взвалил их на себя: именно это двигало им. Из тех же побуждений продолжал свои труды и Благодетель, что не ускользнуло от Игори. На секунду она задумалась, кем эта копия примарха может стать со временем.

Своры Гончих стекались к Фулгриму, греясь в его сиянии. Они почувствовали, что среди них появился более крупный хищник, и пресмыкались перед ним, равно как мутанты и пробиркорожденные. Здесь, на нижних палубах, клон собирал личную армию. Он бродил взад-вперед в недрах звездолета, словно единственный лучик света в темноте, на протяжении нескольких недель. Целые племена мутантов поклонялись ему или, по крайней мере, знали о нем.

Сейчас казалось смешным, как этого не замечали те, что считали себя здесь хозяевами. С тех пор как они покинули Гармонию, Благодетель и его враги вели скрытую войну за контроль над кораблем, а все это время его постепенно прибирал к рукам Фулгрим: палубу за палубой, одну прослойку мутантов за другой. Вел завоевание через разговоры. Через сострадание. Коварный, как любая чума.

Скоро наступит решающий час, момент, когда пора показать клыки и ножи. Уцелевшие склонятся перед волей победителя. Это единственно правильно и справедливо. Она спрашивала себя, что скажет Благодетель: ведь это не его решение, пусть оно и послужит его интересам. Накажет ли он их — ее — за непослушание? Или поблагодарит?

Фулгрим довольно заурчал и потянулся в пылающую утробу станка. Внутри зашипело, когда он вытащил готовое изделие из охлаждающей формы. Меч, который он достал, был далеко не изящным, напоминая мясницкий нож или фальшион, изготовленный из металлического лома. Чтобы поднять такой, ей бы пришлось взять его обеими руками. Примарх же орудовал им с изяществом, невероятным для формы оружия.

— Что теперь? — спросила Игори, щурясь от жара, пышущего от его творения.

— Теперь? — Фулгрим взмахнул клинком и улыбнулся. — Теперь, дорогая кузина, мы идем на войну.

Рамос, Бык VIII миллениала, уловил сигнал, запульсировавший в нитях из призрачной кости, что пронизывали его тело. Сотня голосов песней прокладывала себе путь через подизмерение, с которым он теперь был связан навечно. То было предупреждение — или крик радости. Трудно что-либо утверждать наверняка, когда речь заходит о демонах.

— Ты слышишь их, брат? — прорычал один из какофонов. — Нерожденные заговорили.

— Слышу, Эскуор. Они шепчут, что невольники восстанут, и хозяева будут низринуты, встретившись на войне. — Он сжал руку в латной рукавице, искажая звук.

— Не следует ли нам вмешаться?

Рамос посмотрел на второго шумового десантника:

— Чего ради? У нас есть наша задача, и она намного важнее. Пусть занимаются своей мелочной враждой. Мы же участвуем в конфликте куда более грандиозном, чем они могут представить.

Он повернулся и направил свой голос в рощу, тем самым придавая форму призрачной кости. Эскуор и остальные его братья тоже присоединились к нему: каждый пел собственной публике из волнистых корней и ветвей, и этот диссонанс вызывал распространение странной материи подобно раковой опухоли.

Психокость внутри них гармонировала с той, что проросла через корпус, тем самым порождая изысканный замкнутый круг. Песня никогда не прекращалась, бесконечно струясь по затвердевшей варп-энергии и наполняя какофонов ее отголосками. Снова и снова она курсировала по этой петле, становясь вдвое громче с каждым циклом. Песня совершенствовалась с каждой новой нотой, становясь все более похожей на ту, какой она должна была быть.

Очень скоро он и его братья даже могут слиться с ней, как хормейстер Элиан много веков назад. Он пропел им путь к коварным эльдарам — путь, по которому они шли и сейчас. Элиан был поглощен песней, съеден изнутри ее мощью. То была протопеснь. Расщепляющая песнь. Песнь, что могла расколоть Вселенную или спасти ее. Песнь рождения и смерти.

То была песнь Слаанеш, начатая в день зачатия Темного Принца и с тех пор непрерывно исполняемая избранными хорами. Начали ее когда-то альдари, и их призраки до сих пор пели ее в глубине Паутины. У Рамоса и его братьев тоже была в ней своя партия. Они добавили свои голоса к хору мертвых, потерянных и проклятых, разделенных во времени. Участники вселенского ансамбля пели в абсолютной гармонии друг с другом, несмотря на огромные пропасти бытия, разделявшие их, разграничивавшие прошлое, настоящее и будущее. Они пели, чтобы Темный Принц существовал в самом начале и продолжал существовать до самого конца. Пели, чтобы солнце могло взойти завтра и неизменно вставало вчера.

Если бы песня затихла, Слаанеш мог перестать существовать. А без Слаанеш не могла длиться и сама песня, словно ее никогда и не было. Рамос не мог себе этого представить, и его разум отгораживался от столь чудовищной фантазии. Не будь песни, он бы никогда не сломал Лунные ворота, а Фулгрим никогда не взял бы в руки лаэранский клинок.

Без этой чудесной песни его жизнь, вероятно, утратила бы всякий смысл, он был бы всего-навсего еще одним безликим воином среди легиона таких же, как он. Очередной позабытый «пока-не-мертвый». Нарастающее разочарование в этот неправдоподобный миг придало дополнительную силу его голосу, и он вытянул руки перед собой. Встроенные в ладони его перчаток звуковые излучатели завели нестройную рапсодию.

— Да не буду я скован и посажен в клетку. Да не стану рабом я, — его слова безудержно рокотали в воздухе, побуждая хор прилагать больше усилий к исполнению. — И не угаснем мы. Мы будем петь. Мы всегда будем петь. Мы будем продолжать петь, даже когда упадет последний занавес. Пойте, братья мои. Пойте!

Его братья пели вместе с ним, и Рамос чувствовал, как призрачная кость искривляется, растет и укрепляется, проникая все глубже в «Везалия», словно закутывая его в кокон. В этом коконе он будет дожидаться того дня, когда сможет покинуть старую оболочку и переродиться в нечто новое. Рамос чувствовал волнение корабля от того, что его экипаж начинает войну. Осязал каждый болт, попадающий в психокость, и теплые брызги крови на ней. Слышал, как вибрации их пения доносятся до темных уголков нижних палуб. Видел яркие очертания своих бывших братьев, когда они отреагировали на насилие и отправились изолировать племенные отсеки и коридоры доступа.

Но помимо этого он видел кое-что еще.

Кое-что невероятное и лучезарное.

Оно появилось, пока они пели. Великая сила притяжения, сильнее, чем окружающий ее мир, из-за чего казалось, будто она впитывает весь свет и тепло. Она шествовала золотым светочем сквозь нижние палубы, и ее песня, такая знакомая и в то же время непохожая на их собственную, интенсивно пульсировала в глубинах звездолета. Сила эта была мучительно знакома, и у Рамоса возникло навязчивое чувство, что прежде он уже испытывал на себе ее влияние. Всякий раз, когда он подходил к ней слишком близко, их песня сбивалась.

— Оно смотрит на нас, брат, — сказал Эскуор, перестав петь. — Я чувствую его, а оно чувствует нас и хочет нас найти. — Он покачал головой, в его глазах читалась нестерпимая боль. — Это он, брат. Но не такой, как сейчас. А такой, какой был.

— Знаю, — прорычал Рамос. Это был Фулгрим. Вернее, не сам он, а мечта о нем. Судно забормотало о нем, и шепот этот пронесся через психокость подобно крику. — Игнорируйте его. Мы вышли за рамки столь приземленных вещей.

Рамос начал петь снова, теперь слегка изменив композицию, и хор последовал его примеру. Рабы между тем отбивали такт, завывая и визжа от радости. Призрачная кость ширилась и запечатывала люки в отсек, еще надежнее изолируя его от остальной части звездолета. Что бы ни затаилось на их пороге, оно осталось там — вдали от рощи и хора. Подальше от песни, которую надлежало исполнять. Лишь когда Фабий вернется, они снова откроют сад.

Неожиданно что-то выплыло к нему из сердца психокостного леса, и Рамос обернулся, не прекращая пение. Позади него стоял Ключ и наблюдал — в конце концов, это все, что он когда-либо делал. Но в свете их диссонанса тень эльдара пустилась в пляс, совершая странные па. Она менялась в движении, снова превращаясь во что-то другое — еще более причудливое, нежели оболочка прежнего корсара.

И эта новая его форма слила свой голос с их голосами. Как это часто бывало за века, минувшие с тех пор, как они завели свою неблагозвучную песню, Рамос вдруг испытал прилив удовольствия, когда в призрачной кости вокруг них проросли андрогинные лица с хлесткими языками. Он услышал тихий смех наложниц Слаанеш, танцующих в саду и меняющих его согласно своим прихотям. Нерожденные явились понаблюдать.

Золоченые когти заскребли по его видавшей виды броне, лаская акустические узлы и кабельные соединители.

— Пой же, Бык Восьмого. Пой так, чтобы тебя услышал весь варп, — прошептал голос. — Спой песню войны, что будет сопровождать грядущие события. Пока они ведут свои мелочные битвы, ты идешь войной против самого времени, дабы родился наш господь.

Крупные, наполовину сформировавшиеся фигуры притаились среди стволов и ветвей психокости. Звериные, но элегантные, острыми клешнями они вырезали непристойные знаки на бледной поверхности деревьев.

— Слышишь ли ты его, сестра? — пробормотал какофон, разевая челюсть с волчьими клыками. — Слышишь ли, как примарх-сосуд зовет нас, даже не подозревая об этом? Представляю, как же взвоет Фениксиец, увидев такие отражения себя.

— Я слышу его, но мы не собираемся его слушать. Он не для нас, — пробормотала сущность позади Рамоса. Женский голос, мягкий, но колючий. — Он — другая фигура из другой игры. Смеющийся бог намерен расстроить наш замысел даже сейчас. Но победа наша запрятана глубже, в семенах и посеве.

— Мы могли бы забрать его, дитя, — извиваясь, прорычала другая сущность в полупрозрачных одеждах. — Сделай его пригодным для нашей игры. Изврати его, дабы алхимика дважды прокляли за один и тот же грех. — Потусторонняя тварь зашлась смехом. — Разве не восхитительно? Два Феникса по цене одного.

— Отложенное наслаждение вдвое слаще, — прожурчал очередной женский голос, и искусительница прильнула к Рамосу так близко, что он почуял идущий от нее мускусный аромат. — Не правда ли, легионер? Разве не этому тебя научил создатель?

— Да, — прокаркал Рамос. Их голоса гудели внутри него, словно заряд электричества, пока его хор стонал в блаженстве. Немалой честью было услышать, как нерожденные строят козни. Мельком увидеть рай, ожидавший всех верных слуг Темного Принца. Бледные демоницы кружили в танце среди шумовых десантников, нежно вырезая клешнями красивые и ненавистные слова на их доспехах. Обезьяноподобные рабы истошно верещали в лесу, пока их заживо пожирали воплощения прихотей. Каждая смерть этих несчастных добавляла новую ноту в песню, делая ее более насыщенной и реальной.

— Он уже мудр, хотя молод, — заговорила нерожденная. — Как буду я, когда стану ей, а мной — она. Все мы дети меньшего бога, брат. И мы должны наставить Фабия на путь истинный, хочет он того или нет. Мы разорвем его цепи неверия, звено за звеном, и он добавит свой голос к великой песне, прежде чем наступит конец. Не ведая того, он уже начал свой путь. Во времена грядущих ужасов он сотворит невиданные чудеса. Даже прекраснее нас. То видели, в том клялись, и то снилось тысяче провидцев в тысяче миров. — Раздался хриплый и мучительный смех. — Но сначала он должен понять, что не может идти вперед и не может вернуться назад. Он не может убежать в прошлое, а будущее, о котором он мечтает, никогда не настанет. Он только и может ходить по одной тропинке кругами…

С этими словами они исчезли, скользнув в темноту межвременья. Рамоса передернуло, когда он вспомнил о ее прикосновении. Начальнику хора был преподнесен дар — ему позволили мельком взглянуть на великий гобелен, создававшийся вокруг них. Сто тысяч судеб сплетались здесь и сейчас, и он запел от радости, когда одна за другой эти нити начали распутываться, пока не осталась только одна.

Идеальная нота, сорвавшаяся с губ времени, эхом разносилась во веки веков.

Фабий со стоном открыл глаза.

Он лежал на спине, проваливаясь в забытье. Чуть ранее он ощутил, как сквозь него прошла дрожь от удара, а затем какое-то время не чувствовал ничего. Системы его доспеха мигали красным и только сейчас начали восстанавливаться. Неспешно проведя анализ полученных травм, он обнаружил у себя вывих руки, частично вдавленную грудную клетку и множественные ушибы и синяки. Легкие боролись с недостатком воздуха в запечатанной силовой броне, где было душно, как в могиле. Только когда включились резервные системы, он наконец смог сделать глубокий вдох и прояснить мысли.

Он перевернулся на живот, прижимая к себе руку. Хирургеон неуклюже дернулся — несколько его конечностей были отломаны, но в остальном функционирование не нарушилось. То, что осталось от оболочки Диомата, лежало под ним и рядом с ним. Каким-то образом дредноут смягчил его падение и спас от еще худших последствий. Визуальная передача на дисплее рябила и шла помехами. Присев, Фабий снял измятый шлем.

— Диомат, ты еще здесь? — спросил он, вправляя вывихнутое предплечье. Возникшую боль практически сразу приглушила инъекция, введенная хирургеоном. — Диомат?

Молчание. Затем изнутри шасси раздался глухой стук, и оттуда на неестественно гладкий пол стала вытекать дурно пахнущая жидкость. Фабий поднял жезл пыток, подковырнул им одну из погнувшихся пластин и, приложив немного усилий, вскрыл поврежденный корпус.

Наружу хлынули отходы жизнедеятельности, забрызгав ноги Фабия. Что-то бледное и сморщенное лежало в гнезде из электрических кабелей и питательных трубок, плоть покрылась пузырями и почернела.

— Ты… ты жив… — прохрипел Диомат слабым голосом. То, что осталось от его груди, слегка вздымалось, выпуская черную смолянистую кровь при каждом выдохе.

— Спасибо тебе, брат, — сказал Фабий, а потом неуверенно добавил: — Но почему?

Морщинистое, изможденное лицо приняло ужасное выражение. Фабий понял, что древний пытается улыбнуться.

— Я… я ведь говорил, что помогу тебе… Фабий. Помогу тебе спасти наш легион. И мне это удалось. — Сморщенная хилая рука поднялась из мутного раствора и с трудом уцепилась за его плечо. — Я спас тебя… чтобы ты мог спасти их. — Затуманенный взор чуть прояснился, изуродованные глаза сверкнули. — Ты должен это сделать, брат. Ты единственный, кто способен. Я всегда знал это, и это всегда меня раздражало. Но время злости прошло.

— Диомат, ты должен позволить мне… — начал Фабий. Он знал способы, как сохранить обитателя поврежденной амниотической утробы. Методы далеко не из приятных, и Диомат не поблагодарил бы его, но все равно Фабий был полон решимости попробовать. Усохшая рука сжала хватку, и истерзанное лицо скривилось.

— Нет. Только… только не снова. Теперь я не боюсь боли. Мне больше не о чем переживать. История моя полностью написана. Пусть… пусть все закончится. Пусть все останется как есть. — Диомат забился в конвульсиях, хрупкие конечности заколотили о стенки саркофага. — Вспомни свое обещание! — вдруг закричал он. — Ты обещал, ты обещал, ты обещал, ты обещал! — Его голос поднялся до пульсирующего рева; в этот миг Фабию не нужны были никакие датчики, чтобы понять, какую боль испытывает искалеченный воин в эти последние минуты.

Старший апотекарий освободился от схватившей его руки, отступил назад и вытащил игломет.

— Я помню. Прощай, брат. Прими мою благодарность. — Он выстрелил, и предсмертный вопль Диомата мгновенно стих. С жалобным кашлем тщедушное тело осело в своей гробнице. Фабий опустил оружие. Казалось, никогда ему не было так тяжко с кем-то расставаться, хотя он знал Диомата лишь жалкие несколько веков.

— Еще одно звено в разорванной цепи, — пробормотал он.

Еще одна часть старого легиона отмерла, и ее ни за что не вернуть. Но этого больше не случится. Это был последний раз. Он знал, что есть другие, подобные Диомату, старые солдаты, которые непременно явятся к перерожденному Фулгриму в надежде сохранить что-нибудь из славного наследия. Они помогут ему обучить новые поколения. Помогут избежать ошибок, совершенных их братьями.

Фабий засмеялся, убирая пистолет в кобуру. Несколько сотен лет назад он счел бы мысль о восстановлении легиона высокопарной чушью. Пустой затеей. Теперь ему казалось, что это совсем не так. Он не возрождал старый легион, а скорее воссоздавал его, совершенствуя. Третий в своем нынешнем виде навсегда канет в Лету, а вместе с ним будут стерты с лица Галактики Эйдолон, Алкеникс и иже с ними. И когда они станут не более чем воспоминанием, его новый легион воспрянет и перестроит галактику по его замыслу. Начнется новый крестовый поход, который приведет неочеловечество к законному месту среди вечных звезд.

Непонятное щелканье вывело его из задумчивости. Он повернулся и впервые огляделся по сторонам. Кругом высились обманчиво хрупкие на вид колонны, а входы в галереи отмечали орнаментальные арки. Очевидно, они упали на нижний ярус. Если бы он напрягся, то непременно услышал бы звуки боя, доносящиеся сверху. Интересно, кто же взял на себя руководство в его отсутствие.

Снова щелканье. В этот раз громче и настойчивее. Из тьмы показались крошечные создания, двигающиеся огромным волнующимся ковром. Металлические скарабеи засеменили к нему со всех сторон, подобные бесконечной приливной волне. Фабий выругался и ударил передние ряды роя, однако маленькие существа не обратили на его усердие никакого внимания. Вместо этого их море разделилось и растеклось вокруг него, направляясь к останкам Диомата. Вскоре древний пропал из виду, похороненный под вздымающимся холмом из рабочих конструкций. Фабий попятился; запоздалые скарабейчики сновали у его ног, спеша к пиршеству.

— Ты служишь даже после смерти, брат, — пробормотал Фабий.

Неожиданно в изумрудной тьме раздалось хриплое электронное покашливание.

— Прекрасный подарок. И это лишь один из многих, что ты принес мне. — Голос исходил словно из ниоткуда; от искусственных интонаций сводило зубы.

Послышалось лязганье металла о камень, и этот шум нарастал.

Фабий резко развернулся к ближайшей лестнице, воздев Пытку. По всей видимости, звук шел оттуда.

— Кто там? Покажись.

— До чего мы похожи, ты и я, — продолжал незнакомый голос. По лестнице спускалось чужеродное создание в пластинчатом стальном плаще, мягко позвякивающем при движении. — В отличие от низших сословий, мы наблюдаем картину целиком. Полотно, сотканное из прошлого, настоящего и будущего. В этом я уверен. У нас одинаковое чувство восприятия, старший апотекарий Фабий, лейтенант-командующий легиона Детей Императора.

— Тебе известно мое имя. Вежливость требует, чтобы ты открыл свое. — Фабий напрягся, едва существо вышло на свет. Оно отличалось более витиеватой и тяжелой броней, чем другие конструкции, и носило мантию с капюшоном. Оболочку ее украшали золото и лазурь, а на лишенном плоти лице как будто застыло насмешливое выражение. В одной руке оно сжимало высокий посох с короной из клинков, увенчанной сверкающей сферой.

— Прошу простить мне мою бестактность. От долгого уединения я совсем забыл о манерах. Меня зовут Тразин, хотя некоторые обращаются ко мне «Неисчислимый». Я старший археовед галерей Солемнейса. Хозяин Редких Мгновений, Повелитель Великой библиотеки. — Тразин указал посохом на гостя. — И отныне, Фабий Байл, ты принадлежишь мне.

Евангелос умер первым.

Волкообразный мутант сопел во главе поискового отряда, выискивая малейшие признаки врагов своего хозяина. В огромном пространстве ангара выстрел прозвучал как удар грома. Евангелос рухнул навзничь с развороченной головой.

— Рассредоточиться и укрыться, — велел Мерикс, поводя болт-пистолетом в поисках целей. Его последователи стали искать укрытия среди боевых катеров и топливных бочек.

Последовал второй выстрел, в этот раз со стороны, откуда они пришли. Один из космических десантников качнулся вперед — половины черепа недоставало. Он медленно и неуклюже развернулся и пальнул из болтера наугад в ответ на убивший его выстрел.

Когда астартес повалился на спину, Мерикс увидел первого из мутантов, выходящего из скопления машин.

— Мишени, схема «альфа-сейдж», — взревел он, открывая огонь из пистолета. Уродливые существа устремились к Детям Императора бурлящей рекой плоти. Загрохотали автопистолеты и пулевики, посылая низкоскоростные снаряды, которые стучали по ярко окрашенному керамиту, расплющиваясь об него и не причиняя вреда. Воины Мерикса спокойно пережили начальный залп, но мутанты превосходили их числом в десять раз, а то и более. И не все среди них были низкорослыми и слабыми: некоторые представляли собой здоровенных чудовищ с толстыми костяными панцирями и большими острыми костями. Эти великаны с кровожадным воодушевлением врезались в космических десантников, пытаясь разорвать их на куски.

Дети Императора встретили нападавших с таким же рвением. Завывая и смеясь, они топтали, рубили и отстреливали уродливых подлюдей, которые старались утащить их вниз. Легионеры убивали их толпами, поскольку один космический пехотинец стоил дюжину, если не сотню меньших врагов.

Медленно, но верно чаша весов в битве клонилась в пользу Детей Императора, как вдруг среди мутантов появилось что-то новое, и космодесантники начали умирать один за другим. Мерикс с растущим ужасом смотрел на то, что бушевало на взлетной палубе в рядах его бойцов. Гигант, одетый в примитивные доспехи, окрашенные в королевский пурпур. Его клинок был не более чем массивным тесаком, но он орудовал им с мастерством и изяществом, противоречащими внешней грубости оружия. Зазубренное лезвие без труда погружалось в керамит, разгрызая плоть и кость. Одного из астартес подбросило ввысь обратным взмахом клинка; в полете по отсеку его тело распалось на куски.

Дети Императора бросались в атаку, но в последний момент необъяснимо застывали в нерешительности, и это делало их уязвимыми. Даже те, что всегда отличались меткостью, допускали как будто намеренные промахи. И Мерикс знал почему — он чувствовал то же самое, что и они. Пугающее, давящее чувство узнавания противника, рождавшееся из того, как он двигался, как дрался. Но это представлялось невероятным. Невозможным. Этого просто не могло быть… не здесь… и не сейчас.

Что-то ударило его по плечу. Мерикс стремительно развернулся, хотя это движение отдалось болью, и в гуще свалки увидел Игори с сюрикенным пистолетом в руке. Она свирепо ухмыльнулась и выстрелила снова, целя в грудь. Мерикс отшатнулся, открывая ответный огонь и радуясь противнику, с которым все было просто. Она нырнула в его сторону и стала продираться через массу сражающихся, перемещаясь гораздо быстрее любого обычного человека. Автоприцел на его дисплее пытался зафиксироваться на ней, но безрезультатно.

Мерикс стрелял навскидку, стараясь предугадать ее действия, но вместо нее замертво падали только мутанты с лопнувшими грудными клетками или черепами. Она скользнула к одному из космодесантников со спины и, несмотря на ведущийся по ней огонь, вонзила нож в стык между шлемом и горжетом воина, вспоров ему горло. Кровь из раны забила фонтаном. Выпущенные Мериксом пули изрешетили нагрудную пластину легионера, и тот начал заваливаться назад. В следующий миг Игори была вынуждена отскочить в сторону, чтобы ее не придавило, но из-за этого случайно выпустила из рук сюрикенный пистолет.

Мерикс шагнул к ней навстречу, проталкиваясь сквозь дерущихся. Он снова открыл огонь и чуть не отстрелил ей ногу. Игори споткнулась о щель в палубе и растянулась на полу, но быстро перекатилась и вскочила на ноги. Как только она поднялась, он накинулся на нее и выбил у нее из руки нож, хватая за горло. Неумолимо он протащил ее вперед и впечатал в стену. Она молотила его по торсу и рукам, оставляя лишь кровавые отпечатки.

Он приставил ствол болт-пистолета к голове старухи: ее кожа сразу покраснела и начала тлеть от прикосновения раскаленного оружия.

— До этого не должно было дойти, — проговорил он. — Вы могли бы служить нам, как служили ему.

— Ни за что, — ощерилась и плюнула она.

— Ну и ладно, у нас достаточно рабов.

Прежде чем он успел нажать на спуск, что-то стиснуло его шлем сзади. Уплотнители заскулили и лопнули, когда керамит поддался. Мерикс отпустил Игори и вслепую выстрелил назад. Мощный удар выбил пистолет из его руки, заодно переломав ему кости.

Спустя мгновение его оторвали от земли и швырнули прочь с неимоверной силой. Он врезался в борт космолета, оставив на нем вмятину, и рухнул на палубу. Значки урона замерцали на ретинальном дисплее, когда его боевое облачение заработало в аварийном режиме. Ощущение было такое, будто в него попал артиллерийский снаряд.

Гигант шагнул к нему, и палуба содрогнулась от его поступи.

— Ты не причинишь ей вреда. Ты никому не причинишь вреда. — Голос существа не нуждался в искусственных усилителях, он раздавался на всю палубу, заглушая звуки битвы. Все равно что звон колокола, грохот пушки или шум прибоя. Звук этот пробирал Мерикса до мозга костей, раня больнее любого физического удара.

Он знал этот голос. Каждый сын III легиона знал его так же хорошо, как свой собственный. Этот голос, певший в их крови и шептавший в глубинах рассудка, принадлежал тому, кто в равной степени мог называться богом и их отцом. Тому, кто освободил их из рабства и привел в страшную пустыню свободы. Когда голос затих, сражение завершилось. Некоторые Дети Императора отступали. Но другие… другие опускались на колени, бормоча одно имя. Имя Фулгрима. Воспрянувшего Феникса.

Мерикс восстанавливал равновесие, пытаясь подняться на ноги, но великан не дал ему времени. Крепкая рука схватила его за горло и подняла в воздух. Мерикс стал задыхаться, когда его опять начали вбивать в корпус космолета. Сквозь забрало примитивного шлема на него посмотрели лавандовые глаза и вперились в душу.

— Ты мучаешься. Позволь мне облегчить твои страдания.

Мерикс выругался, когда хватка на горле сжалась. Он вцепился в свой шлем протезной рукой, открепил его от армированного горжета и сбросил на палубу с глухим лязгом. Лицо генетического отца смотрело на него. Совершенные черты были искажены гримасой гнева.

— Не может быть, — вымолвил Мерикс, повышая голос. — Ты не он!

— Он самый, — отрезал Фулгрим и начал неумолимо сжимать его шею, как в тисках. Мерикс не мог ни дышать, ни говорить. Его слова неверия так и остались невысказанными, не слетев с губ. Он не мог даже попросить прощения.

Когда тьма обволокла Мерикса, нерожденные уже ждали его, чтобы поприветствовать.

Все пошло наперекосяк, и очень быстро, думал Арриан, пробираясь на командную палубу в сопровождении колонны мутантов. Боевые действия развернулись по всему кораблю в результате вмешательства Игори и остальных. Они устраивали стремительные нападения на Детей Императора, мало заботясь о том, кому те верны, — главное, что они носили цвета Третьего.

Недели разочарования и унижений в итоге вылились в насилие, чего так надеялся избежать старший апотекарий. По крайней мере, пока что все складывалось для них удачно. Лично Арриан был доволен таким исходом. Уж лучше так, чем притворство и ненастоящие поединки. Проще перебить всех и положить конец неприятностям.

Тем не менее возникли кое-какие трудности. Как бы ни были сильны неолюди, они не были ровней космическим десантникам. Они могли легко утащить отставших воинов, но когда дело доходило до открытого противостояния, с каждым разом все становилось для них только хуже. На данный момент они еще держались, но это не могло продлиться долго.

Арриан между тем намеревался взять под контроль командную палубу, которую занимал Алкеникс и где можно было загнать его в тупик. Арриан считал, что это хороший план. Он уже держал его в голове, когда поощрял Игори следовать своим инстинктам. Старший апотекарий явно не одобрит такое решение, но поймет его необходимость.

Порой Фабий был невыносимым перфекционистом. Как и весь его легион, он разжевывал стратегию, как жесткое мясо, грызя ее снова и снова, растягивая процесс до последнего момента. Таким же был и Алкеникс. Арриан прочитал это по его движениям во время тренировочного боя. Необходимость порисоваться, сделать грандиозное заявление из простого смертельного выпада всегда были слабостью Третьего. И после окончания Легионных войн все только усугубилось. Они копались среди пепла в поисках мельчайших осколков прежней славы.

Вольвер ожидал и приветствовал его.

— «Везалий» недоволен, — заявил смотритель, положив руку на болт-пистолет в кобуре на поясе.

— Очевидная реакция, — спокойно сказал Арриан, проскользнув мимо него и направившись в сторону кафедры тактикума. Мутанты, которых он привел, быстро рассредоточились по мостику, чтобы обеспечить его безопасность. — И я лично со всем разберусь прямо сейчас.

Если ему удастся заблокировать все малозначимые отсеки, тогда он изолирует войска Алкеникса и таким образом не позволит им перебросить друг другу подкрепления или перегруппироваться. После это уже будет лишь вопрос времени и истощения, который можно будет уладить на досуге, как только старший апотекарий вернется с планеты.

— «Везалий» недоволен, — повторил Вольвер, следуя за ним.

Арриан повернулся, собираясь ответить, как вдруг услышал щелчок болт-пистолета. Гомункул вскрикнул, завертелся волчком и упал. Из его треснувшего черепа потекла мозговая жидкость. Трудно было сказать, жив он или мертв. Арриан обернулся и увидел Алкеникса, поднимающегося по ступенькам с дымящимся болт-пистолетом в руке.

— Я знал, что кто-нибудь из вас попытается захватить рубку, — сказал префект. — Отчасти я надеялся, что тебе хватит ума держаться в стороне, Пес Войны, но, очевидно, не стоило на это рассчитывать.

Ниже на мостике разразилась перестрелка. Дети Императора стремительно перемещались среди множества кресел управления, выслеживая мутантов. Арриан гортанно зарычал. Руки его опустились на фальксы, и Алкеникс замер.

— Не вздумай, — предупредил он, когда к нему подбежали его воины и наставили болтеры на Пожирателя Миров.

Арриан размял руки, чувствуя покусывание гвоздей. Именно для таких моментов они и создавались, и потому ему было крайне трудно противиться им.

«Зачем же противиться, псобрат? Разве тебе когда-нибудь была от этого польза?»

— Притихни, — шикнул он призраку. — Чего ты хочешь? — спросил он, обращаясь к Флавию.

— Мне нужно знать, где спрятаны клоны Байла, — сказал Алкеникс. — Мне известно, что на борту этого судна их больше одного. И есть еще сотни других. Они мне нужны.

— Они нужны Эйдолону, — поправил Арриан.

Алкеникс пожал плечами.

— Один или два. Фабий ведь необузданный зверь, которого нужно посадить на цепь. Он всегда был таким. И я посажу его на такую цепь, но прежде я должен убедиться, что он не сбежит. Я уничтожу его тела, одно за другим, пока у него не останется одна оболочка из плоти, как у всех нас. И тогда я покончу с его безумием раз и навсегда. — Префект засмеялся. — Пока я буду искать и громить его тайники, лорд Эйдолон найдет ему полезное применение. А теперь скажи мне, где они.

— Нет.

Алкеникс кивнул.

— Что ж, тогда я заберу твою голову, вскрою ее и возьму то, что мне нужно.

— Я не единственный враг, которого ты должен остерегаться. У тебя не выйдет сторговаться с Рамосом и его соратниками, — поведал Арриан. — И, если ты их разозлишь, они пронесутся по этому кораблю с похоронной песней.

— Тогда хорошо, что я решил до поры до времени оставить в покое их и то существо, которому они поклоняются. Им нет разницы, кто командует этим судном. И как только они будут изолированы, с ними можно будет справиться достаточно легко. — Алкеникс опустил пистолет. — Нам необязательно быть врагами. Новый Третий будет возведен на пепелище старых устоев подобно тому, как Абаддон строит свой Черный Легион. Зачем носить синебелое, если фиолетовый тебе идет больше?

Арриан резко засмеялся.

— И как долго я продержусь в твоем новом легионе? Скольких твоих братьев мне пришлось бы убить, чтобы заслужить себе место? — Он распростер руки. — Как вы не видите, что это плохо кончится для вас же?

— У меня есть преимущество, — бросил Алкеникс и спрятал оружие. Его воины двинулись вперед, словно намереваясь взять Арриана под стражу.

— Каждый человек так думает. Пока не осознает, что никакого преимущества нет. — Гвозди вонзились в него, заставив поморщиться. Подступила красная пелена, и Арриан испытал прилив гнева, что она принесла с собой.

«Да-а-а, теперь ты нас слышишь, псобрат. Мы пытались сообщить тебе, что нужно сделать, но ты отказывался слушать, — голос Бриая впивался в его разум на манер гвоздей. — Прирежь этого павлина, выщипли ему перья, переломай ему кости и выпей сладкую кровь. По-другому его род не понимает».

Арриан нахмурился.

— Отступи, префект. Этот корабль ни за что не будет твоим, пока я жив.

Алкеникс засмеялся.

— Значит, он очень скоро станет моим.

Арриан огляделся. Враги со всех сторон. Превосходно. Это все упрощало. Он провел пальцами по черепам, когда они шепотом стали рьяно подбадривать его. Затем его руки опустились на эфесы клинков.

— Тогда тебе потребуется больше воинов, высокородный, — сказал он, изгоняя последние остатки успокоительных препаратов из своего организма.

Гвозди вонзились в него, и Арриан улыбнулся.

В тени ярусов Савона с руганью выпустила целую обойму в серебристый череп с пустыми глазницами, неожиданно оказавшийся перед ней. Автоматона отбросило назад, но времени на перезарядку не было. Она зачехлила пистолет и, взявшись обеими руками за рукоять булавы, широко взмахнула ей, сбивая с ног еще одного робота. Когда он попытался встать, она наступила ему на голову и почувствовала, как его череп крошится под ее копытом.

— Не останавливаемся, болваны, возвращаемся в зону посадки. Если только вы не хотите провести остаток своей короткой жизни здесь, в этих проклятых чертогах с привидениями.

— Замечательный план, — зарычал Скалагрим, рубанув упавшего механоида. — Вот только за нашими спинами армия, которая вовсе не собирается нас отпускать.

Бывший сын Хоруса нес на плече одну из байловских Гончих, пребывающую без сознания, — одну из тех двоих, что сопровождали их в экспедиции. Вторая была мертва. Эту же вырубил Палос, и она еще не пришла в себя.

— Зачем ты спасаешь эту тварь? — спросила Савона, поглядывая на его ношу. — Она только замедляет тебя.

— Я в состоянии поспевать за тобой, женщина, не волнуйся. Кроме того, старый изверг будет обязан мне спасением его драгоценного зверька. — Скалагрим рассмеялся и погладил Гончую по голове. — Да и сама королева этих животных тоже. Может, за это они однажды передумают перерезать мне глотку. — Хтониец подавился смехом, когда поврежденная ксеноконструкция вскочила и схватила его за ноги. Чертыхнувшись, он пинком вновь сбил ее на землю. — Видала? И как нам, спрашивается, добираться до катеров, если они поднимаются снова и снова?

Мгновение спустя на раненого противника запрыгнул Пац’уц и примял его своим весом. Следом прошествовал Хораг, изрыгая коррозийные газы через жерла своего доспеха.

— Хороший мальчик, — буркнул Могильный Сторож своему питомцу. — А что касается твоего вопроса, брат, — мы просто будем валить их с ног до тех пор, пока они не сдадутся.

Он встал рядом и выпустил очередь из штурмового болтера. Тем временем поблизости Саккара резким голосом выкрикнул команду, и бесформенные демоны внезапно пронеслись мимо них. То были низшие создания, лишенные данного богом облика, но достаточно сильные, чтобы сметать металлические тела в стороны или отвлекать чужеродных призраков, которые преследовали отступающих космических десантников с момента исчезновения Фабия.

Детей Императора насчитывалось лишь несколько. Жалкая горстка, оставшаяся от тех, кто приземлился, но этого было вполне достаточно, чтобы отплатить Мериксу и Алкениксу за их предательство, если появится такая возможность. И если, конечно, им удастся спастись от безмолвных орд, стремящихся уничтожить их. Дуги зеленой энергии прожгли воздух над головой и затем стихли. Савона остановилась, когда увидела наконец проездной мост и платформу, где дожидались самолеты.

Два из них сгорели и раскололись в зеленом пламени. Третий выглядел целым и невредимым. Повсюду валялись тела караульных с различными увечьями, разбитые тяжелые пулеметы молчали.

Беллефа нигде не было видно, и Савону внезапно пронзила мысль, что она потеряла его. Он был по-своему верен и следовал за ней от одного хозяина к другому. Она привыкла к нему. И если он умер, это означало, что у нее теперь на одного сторонника меньше. Савона двинулась вперед.

— Подожди. — Саккара схватил ее за руку. — Смотри.

С раздраженным возгласом она развернулась, готовая сбить Несущего Слово с ног за его неосторожность, но так и не ударила, настолько ее потрясло увиденное. Те, кто шел позади нее, остановились у галерей, обозначавших внешний край яруса. Долгие мгновения инопланетные воины-скелеты стояли молча и неподвижно, а затем синхронно развернулись и маршем направились обратно в лабиринт выставочных залов. Даже сломанные конструкции отползали прочь, восстанавливая себя на ходу.

— Они отступают, — сказал Саккара, опуская пистолет. — Но почему?

— Как я и говорил: нужно было просто валить их на землю, пока им не надоест, — загоготал Хораг.

— Или, быть может, они получили то, за чем пришли, — предположила Савона. — В любом случае я не собираюсь сидеть и ждать, чтобы это выяснить. Идем дальше.

Она направилась к оставшемуся боевому катеру и, когда начала пересекать мост, увидела знакомую фигуру, выходящую из пассажирского отсека с тяжелым пулеметом, закинутым на широкое плечо, и патронными лентами, перекинутыми через грудь. Беллеф.

Его броня почернела и несла отметины оружия ксеносов; тем не менее сам он не пострадал. Затрещал вокс, и она услышала его голос:

— Это вы, леди Савона? — Он помахал ей с десантной рампы.

— Это я, Беллеф. Ты в порядке?

— Несколько приятных ранений, но ничего серьезного. Мы с «Сорокопутом» хорошенько вломили тем роботам, что пытались навязать нам свою волю. — Он постучал по корпусу космолета, и тот в ответ яростно заревел двигателями. Его штурмовые пушки отслеживали приближение уцелевших членов экспедиции, и она надеялась, что корабль насытил свою жажду убийств на автоматонах.

— Все мои сервы погибли, — продолжил Беллеф, — так что вы должны мне новых.

— Я прослежу, чтобы ты получил еще больше прежнего, Беллеф, как только мы вернемся на корабль.

— А что насчет старшего апотекария? — спросил Хораг, нечаянно подслушав ее. — Оставим его здесь?

Савона показала на Саккару:

— Он по-прежнему жив. Следовательно, Живодер тоже. Но, где бы он ни был, он и сам прекрасно сможет выбраться. Нам пора уходить, да поскорее, пока эти штуковины не вернулись. У кого-нибудь есть возражения? — Она огляделась по сторонам.

Скалагрим рассмеялся:

— Нравишься ты мне, женщина.

— Увы, это чувство не взаимно, плотерез. А теперь пошли.

Лампы вспыхивали во тьме одна за другой, являя в жестком нефритовом свете стройные ряды герметичных контейнеров, внутри которых плавали идеально сохранившиеся прогеноиды. Фабий попробовал сосчитать баки, но сбился — до того далеко они простирались, до самого горизонта. Маркировка указывала на их принадлежность: то была утраченная генодесятина III легиона.

Сердца его чуть не выпрыгивали из груди от желания осмотреть контейнеры. Какая-то часть его не верила в возможность их существования, подозревая, что все это — лишь безумный сон Эйдолона. Однако все оказалось правдой.

— Сколько? — осторожно поинтересовался он.

— Семнадцать тысяч четыреста пятьдесят шесть, — сообщил Тразин, стоящий у него за спиной. — Было восемнадцать, когда я их заполучил, но при транспортировке часть пострадала.

Фабий отвернулся. Они находились на широкой смотровой площадке, поддерживаемой в воздухе благодаря гудящим антигравитационным генераторам. На небольшом удалении от них, выпрямившись, стояли безмолвные воины-автоматоны с более толстой броней, нежели у других встречавшихся ему солдат.

— Зачем ты показываешь мне это?

— Ты же прибыл сюда за этим, разве нет?

Фабий нахмурился:

— Ты дразнишь меня.

— Нет, нисколько. — Тразин присоединился к нему на краю платформы. — А ведь, знаешь, они были почти уничтожены, когда я наткнулся на них. Я спас их. Так что тебе следует благодарить меня.

— Ты хотел сказать «украл».

— Я вовсе не вор. — По модуляции голоса можно было счесть, что Тразин оскорблен таким заявлением. Он махнул рукой, и вокруг них зажглись контрастные голограммы. На Фабия хлынули поразительно яркие образы, и по ним он прочитал сокровенную историю. Ему предстали сцены из допотопных времен, заставившие всплыть в памяти прочитанное в альдарских текстах.

— Видишь ли, я такой же любитель мистерий, как и ты. Я собираю картины краха цивилизаций и рождения империй.

— Одно другому не перечит.

— Если бы ты видел то, что вижу я! Если бы ощущал сердцебиение времени, как его ощущаю я! Ты бы не ставил под вопрос мою методологию, Фабий Байл. У тебя вообще не осталось бы вопросов. — Тразин сделал невероятный в своем изяществе жест. — Ты режешь плоть, дабы раскрыть тайны. Я занимаюсь ровно тем же самым со временем. Я извлекаю механизмы, ответственные за те или иные события, и скрупулезно изучаю на досуге. История данной Галактики для меня все равно что раскрытая книга, поскольку моя коллекция — сказание обо всем на свете.

Фабий медленно кружил на месте, разглядывая призрачные изображения, струящиеся в воздухе.

— А какой смысл создавать ее, если некому оценить?

— Пока некому.

— Что это значит?

— Никто не оценил ее пока. — Металлические пальцы Тразина пробежались по посоху. — Во Вселенной я не более уникален, чем ты. Да, мы исключение из правил, но не из наших видов. И когда мой народ пробудится от многомиллионного сна, мне будет что им поведать. — Чужак залился раскатистым смехом. — Вряд ли, конечно, они оценят мои потуги. Да и вообще станут слушать меня. Но не стоит ожидать благодарности от серой массы. — Он искоса посмотрел на своих молчаливых слуг. — Безмозглые создания.

— Пожалуй, — согласился Фабий, изучая пришельца. — Как давно ты здесь?

— Дольше, чем твоя раса умеет ходить прямо.

— Значит, ты бессмертен.

— Я бы сказал, неизменен. — Тразин ткнул пальцем в одну из голограмм. — Понимаешь ли, моя раса привыкла к постоянству еще во времена Плоти. Столкнувшись с угрозой вымирания, мы избрали иной путь.

Изображение увеличилось, и Фабий заметил кое-что — странную сущность, сотканную из звездного света и злобы. У него на глазах легионы живых существ строем шагали в громадные сооружения, похожие на печи. Существа эти имели размытые очертания, словно память о них начисто стерлась, и единственное, что осталось от них — эти смутные фигуры. Однако то, что появлялось на выходе из раскаленных плавилен, узнавалось легко.

— Так некронтир уступили место некронам, и мы отдали себя в рабство вечности, — проскрежетал Тразин. — Взгляни же, Фабий, разве оно не прекрасно и не ужасно одновременно?

Звездное создание взмыло ввысь: условный гуманоид, пылающий обжигающей космической энергией. Чудовищный и вместе с тем удивительный.

— Представляешь, они едят звезды. И миры, кстати. И все же последними смеялись мы. — Тразин тихо рассмеялся. — Мы заключили их в клетки суровой реальности и с тех пор используем для питания наших миров-механизмов.

— Ты имеешь в виду места вроде этого? — спросил Фабий. — Хочешь сказать, одно из них заперто здесь?

— Именно. Погребено глубоко и обезврежено. Жемчужина моей коллекции и источник моей силы. — Тразин снова захохотал и повторил: — Источник моей силы.

С этими словами он стал неторопливо кружить вокруг Байла, словно оценивая его. Тот снова напрягся. Ксенос не направлял на него оружия и никоим образом не пытался навредить ему. Тем не менее Фабий понимал, в какой опасности находится.

— Безумие, — прямо заявил он. — Все это какое-то безумие. Ты наделен невиданной мощью, но, по сути, ты всего лишь жулик. А может, и того хуже.

Некрон на миг застыл.

— Так кто же ты на самом деле? Тот, кем был до того, как тебя засунули в металлический саркофаг, или всего-навсего отголосок того, кем и чем ты был раньше?

Фабий медленно поворачивался на месте, не выпуская из виду отмеряющую шаги фигуру пришельца.

— О том же можно спросить и тебя. Ты действительно думаешь, что ты — это ты, или, может, ты просто копия с копии? Тебе не приходило в голову, что ты — выцветшая реплика давно сгинувшего подлинника?

Апотекарий замер.

— Да-а-а, я все о тебе знаю, Фабий Байл. — Тразин остановился и стукнул по полу концом посоха. — Возможно, я ошибался на твой счет. Возможно, ты не в состоянии постичь истинное величие. Сегодняшняя Галактика — бледное жалкое подобие того, какой она когда-то была. Она была исполнена чудес и неземной красоты, воспринять которые человеческий мозг не способен. В лучшем случае ты видишь только крошечный отблеск того лучезарного сияния, словно лучик в конце громадного туннеля.

— Тогда зачем мы ведем эту беседу? — Фабий оперся на жезл пыток. — Зачем было встречаться тет-а-тет, раз ты заключил, что между нами огромная культурная пропасть?

— Мне было любопытно.

Отец Мутантов понимающе кивнул.

— Раз так, не вижу смысла ходить вокруг да около. Хочешь убить меня — давай, и покончим с этим.

Ксенос противно зашипел, что, вероятно, следовало принимать за хихиканье.

— По-моему, тебе это не понравится. Я отключил когнитивное запоминающее устройство в твоем доспехе. Когда ты в последний раз делал резервную запись своего сознания? Недавно, надеюсь. А то следующая твоя версия немножечко растеряется.

Фабий остолбенел.

— Откуда ты…

— Как я уже сказал, я все-о-о о тебе знаю, Фабий Байл. Впечатляет, не правда ли? Признаюсь, я пользуюсь кое-чем схожим, хотя и куда более совершенным по форме и функционалу. Однако тот факт, что тебе удалось собрать нечто столь полезное из таких простых материалов, достоин похвалы. Перехваченный от твоего устройства сигнал, скажем так, слабо отдавал чем-то знакомым. Технологией альдари, полагаю.

— Верно. Оно основано на принципе работы их бесконечной психоцепи. Мне нравится рассматривать его как своеобразные нейральные врата, позволяющие свободно перетекать релевантным данным между разными узлами. — Фабий слегка постучал по виску. — Вены сделаны из специально выращенной психокости, пересаженной в свободный мозжечок клона. Если дать ей прорасти с заданными параметрами, она будет действовать как своего рода… камертон, откалиброванный на одну-единственную частоту — в данном случае мою.

— Очень умно, в примитивном смысле. Такое неординарное решение продиктовано необходимостью, подозреваю. Мои датчики провели всесторонний анализ твоего биологического статуса сразу, как ты прибыл. Ты смертельно болен.

— Чума, — сухо признал Фабий. — Я знаю.

— Без сомнения. И она возвращается, правильно? Она до того глубоко засела в твоем костном мозге, что, в какой бы почве ты ни пускал корни, вскоре она тоже портится.

«Настойчивая животная натура», — прошептало что-то или кто-то, отчего Фабий дернулся.

— Я смирился со своей смертностью. Я продолжаю работу лишь из чувства долга.

— Наслышан.

Фабий не ожидал такого ответа.

— От кого? — поинтересовался он, выдержав паузу. Вот они и подошли к развязке. Это создание хорошо знало его. Поджидало его. Но зачем?

Тразин прыснул смехом, похожим на дребезжание металлические тарелок.

— От того, кто послал тебя ко мне в обмен на одну побрякушку из моей коллекции.

— Эйдолон, — догадался Фабий и крепче стиснул Пытку. — Он о тебе не упоминал.

Какое-то время Тразин пристально взирал на собеседника, после чего снова заговорил.

— Я путешествовал в мир, который вы зовете Гармонией. Там я хотел воочию лицезреть плоды твоих трудов. — Глаза археоведа вспыхнули. — До того уникальные вещи я узрел средь тамошних развалин, что даже растерялся. Этим не преминул воспользоваться тот, кого ты зовешь Эйдолоном. Он напал на меня и чуть было не уничтожил мое тело с помощью своих завываний, но… в конечном итоге мы пришли к согласию. У меня оказалось кое-что, остро желаемое им, а он взамен предложил мне кое-что равноценное. Как ты наверняка уже понял, он предложил тебя.

Фабий гневно сплюнул.

— Ты предложил ему генетическую десятину, дабы спасти свою серебряную шкуру.

Некрон выпрямился и воздел свой посох. Байл колебался в нерешительности, обдумывая, куда бы ему отпрыгнуть. Затем, будто снова все хорошенько оценив, Тразин опустил посох.

— А тебе она зачем? Быть может, ты надеешься, что в ней сокрыта тайна того яда, что отравляет твое тело, один орган за другим?

— Едва ли.

— Тогда зачем?

Апотекарий наморщил лоб.

— Лучше спросить: чем я тебе приглянулся, что ты хочешь меня в свою коллекцию?

Какими соображениями руководствовался Эйдолон, было предельно ясно. Он выбивал Фабия из игры, причем таким способом, чтобы никто не подумал обвинить первого лорда-командующего, если вдруг кто-нибудь, например Фулгрим, будет спрашивать о произошедшем.

— Ты во Вселенной уникален. Человек-легион. Отец чудовищ.

— И теперь, значит, захлопнув свой капкан, ты намереваешься бросить меня в клетку на манер какого-то животного? Не кажется ли тебе это пустой тратой ценного ресурса?

Тразин помедлил.

— Объяснись.

— Я мог бы значительно пополнить твою коллекцию.

— О том я и толкую, ты будешь ценным экспонатом.

— Нет, я предлагаю не просто себя. Я не столь исключителен, как прочее, представленное в твоей выставке. Не сомневаюсь, найдутся экземпляры, более достойные внимания истинного коллекционера.

Ксенос колебался, взвешивая за и против.

— Ты просто увиливаешь.

— Не спорю, но ты все же слушаешь мое предложение. Ты обмолвился, что стремишься создать хранилище для всего на свете. Но это неблагодарное и трудоемкое занятие. — Фабий украдкой отходил назад, чтобы оставаться вне досягаемости посоха. — Вселенная полна богатств — новых видов, новых артефактов, новых миров. Такое разнообразие подвергнет испытанию даже твое пристрастие. Но я могу помочь тебе. Мои генетические кладовые забиты образцами с бесчисленных планет. Мне под силу достать все, что пожелаешь. Даже если это что-то давно вымерло или только-только появилось.

Археовед убрал посох.

— Тот, кого ты называешь Эйдолоном, предупреждал, что ты пойдешь на любые хитрости. Он советовал не слушать тебя, советовал застать тебя врасплох. Как считаешь, он пытался обмануть меня насчет гноен настоящей цены? Не продешевил ли я?

Фабий улыбнулся.

— Разумеется. Он врет, как дышит.

— То же можно сказать и о тебе. — Тразин издал раздражающее жужжание, что, очевидно, следовало принимать за гогот. — Но мне кое-что о тебе известно, Фабий. Вот почему в первую очередь я пошел на сделку. И я знаю, что сейчас ты говоришь правду. В таком случае, вероятно, мне лучше оставить тебя здесь, в здравии и бодрствовании, чтобы ты целиком и полностью посвятил себя делу пополнения моей коллекции.

— То есть в качестве раба.

— Называй как больше нравится.

— Нет уж, спасибо. — Байл ослабил хватку и пропустил меж пальцев жезл пыток, пока не ухватился за его навершие. Если до того дойдет, у него не останется иного выбора, кроме как пойти на риск. Он принялся разглядывать Тразина, стараясь найти слабое место в его механической оболочке. Но это было все равно что пытаться отыскать на пляже какую-то конкретную песчинку. Что-то не позволяло даже улучшенным чувствам Фабия проанализировать врага. Следовательно, оставалось положиться на инстинкты и удачу.

— Досадно. Но, быть может, несколько тысяч лет в стазисе заставят тебя передумать. — Археовед не шевелился, но неожиданно хирургеон зашипел, сообщая об опасности. Пленник огляделся и заметил, как немые стражи наводят на него свое загадочное потрескивающее оружие. Одно неверное движение — и его аннигилируют. Или, того хуже, заключат в безвременную тюрьму.

Стиснув зубы от негодования, он попытался прикинуть, какие у него есть варианты. Должно было быть что-то — хоть что-нибудь — чем он мог воспользоваться, чтобы выиграть немного времени. Пусть даже совсем чуть-чуть. Тразин между тем поднял посох.

— Это была в высшей степени занимательная беседа, лейтенант-командующий Фабий. В грядущие эпохи я рассчитываю на не одну столь же увлекательную. Теперь же я…

В застоялом воздухе отчетливо пронеслось эхо приглушенного звона, похожего на набат некоего огромного погребального колокола. Ксенос махнул посохом, вызывая гололитический пикт-экран, показывающий другую часть громадного музея. В поле зрения показался крупный закругленный силуэт.

— Что на этот раз? — сердито бросил некрон.

Фабий узнал покрытый трещинами и сломанный паутинный портал, подвешенный в конце дорожки. И пока он наблюдал, вставленные в потрепанные врата путеводные камни начали вспыхивать и пульсировать внутренним светом. Древние системы ожили впервые за длительное время, и уже скоро арочный проход заполнился нитями световых дуг.

— Интересно. Не припомню, чтобы я включал этот экземпляр. — Жестом Тразин вызвал гололитическую панель управления, и металлические костяшки тут же забегали по чужеродным знакам на ней. — Портал вошел в резонанс с чем-то на орбите — с твоим кораблем, очевидно.

— Психокость, — выдавил Фабий. — Как такое возможно?

— Объяснения займут больше отведенного тебе срока жизни. Я… ага. Его открыли с другого конца. Восхитительно.

Белесая мгла стала распространяться из сияния внутри арки, растекаясь по полу. Будто живая, она медленно лавировала меж стоек и подпорок, словно прощупывая коридор на предмет ловушек. Внутри появлялись разноцветные пятна света, дико вращаясь и танцуя. На глазах у Фабия мгновениями позже из бледной дымки выпрыгнула фигура в костюме кричащих тонов. Арлекин. Следом возникли остальные члены труппы. Дюжина или чуть более разукрашенных клоунов высыпала в материальную реальность галерей Солемнейса.

— А-а-а, альдари. Маленькие подлые паразиты. Всегда такие хитрые, такие колючие, что часто ранят себя так же, как и врагов. — Тразин отвернулся, наблюдая, как все больше и больше экранов раскрывается вокруг него, показывая нарушителей с каждого ракурса. — В моей коллекции есть представители нескольких фракций, но вот этих, броско разодетых, я вижу впервые.

— Хотел бы заполучить их? — тут же ухватился за появившуюся возможность Фабий.

Тразин резко обернулся к нему.

— Ты говоришь так, будто они твои.

Апотекарий пожал плечами.

— Мое дело предложить.

Несколько мгновений некрон смотрел на него, не мигая, но затем вернулся к передачам с камер наблюдения.

— Любопытные создания, не так ли? Столь просвещенные и оттого столь эгоистичные. На мой взгляд, в этом крылась главная причина войны с ними. В нежелании делиться Вселенной. Эта жадность предопределила их закат. И вот, пожалуйста, сегодня они пребывают в упадке. — Тразин протянул руку, будто желая схватить полупрозрачные изображения, но металлические пальцы безвредно прошли сквозь них. — Они редко попадаются среди звезд.

— Еще одна причина, чтобы поймать их, пока они совсем рядом.

— И на что же ты рассчитываешь, делая такое… щедрое предложение? — с издевкой поинтересовался пленитель. Он, казалось, восхищался собственным высокомерием.

— Я хочу безопасный проход обратно на мой корабль.

— Договорились. — Тразин стукнул по земле тупым концом посоха. — Тем не менее мне понадобится твоя помощь.

Он исподлобья взглянул на Фабия:

— В конце концов, чтобы поймать вредителя, нужна стоящая приманка.

Фабий шагнул на открытое пространство и ударил Пыткой о стену, отчего по галерее прокатилось глухое эхо. Арлекины плавно повернулись. Он не пытался спрятаться от них. Они шныряли по призматическим галереям, не боясь ничего и никого, кто мог скрываться здесь, наблюдая за ними. Губы Байла растянулись в усмешке.

— Вот он я, — крикнул он.

— Вот он ты, — откликнулся знакомый веселый голос. — А вот и мы. Кругами мы идем, плотно стиснутые в кольцах судьбы. Точно как Царь Всех Перьев, пойманный Шехем-шахаем во дворе Плачущей цитадели. — Идущая-под-пеленой шагнула вперед, ее серебристая маска зловеще меняла очертания. — Мы не отстанем, пока ты не покоришься участи, которую мы тебе уготовили.

— Такая же высокомерная, как и всегда, Идущая-под-пеленой, — выплюнул он. — Да еще и глупая. Вы преследовали меня всю дорогу сюда, только чтобы продолжить преследование здесь?

— Мы пришли не убить тебя, а спасти, мон-кей. История о тебе не заканчивается здесь — в клетке ложного звездного света. Твой выход на сцену еще впереди, и ты должен быть там, чтобы устроить свое грандиозное представление. — Ходящая-по-покрову закрутила свой посох, выписывая им в воздухе разноцветный световой узор. — Так что отложи свое оружие, и идем с нами. Этот акт — лишь краткая сцена… дальше начнется настоящий рассказ, где дети твои сражаются и умирают от твоего имени.

— Это вряд ли. Благодарю за вашу заботу, но сейчас мне не нужна ваша помощь. Можете идти.

Фабий картинно отвернулся, пренебрежительно махнув рукой. Но что же это все значило? Его охватил приступ паники. Если Алкеникс сделал свой ход, ситуация могла быть еще более опасной, чем он думал. Внезапно яркие фигуры обрушились на него и преградили ему путь. Арлекины хихикнули и тихо запели, смыкая вокруг него строй, как будто его заключение было предрешено. Рука Фабия легла на «Ксиклос»-игольник.

— Я не пойду с вами.

— Мы уведем тебя в цепях, если придется. Герой произведения не в состоянии отклониться от сюжета, как царь не может отказаться от престола, а бог — покинуть небеса. — Арлекинша скользнула вперед, и ее посох ударил его в бок. Он отбил удар, но вдруг обнаружил, что вокруг его шеи образовалось кольцо из кончиков мечей остальных трубадуров. — Ты последуешь сценарию, который мы для тебя написали, Фабий. Или тебя удалят со сцены, а заодно и все твои труды. Вот так все будет.

Фабий удостоил ее усмешки.

— Тебе уже пора бы уяснить, что я всегда выбираю третий путь. — Он взглянул наверх. — И я ступлю на него с минуты на минуту.

Молчание. На мгновение он подумал, что Тразин бросил его. Арлекины были опасными противниками, и, вероятно, древний археовед решил не лезть в чужие дела, дабы избежать лишних потерь.

Но затем со звуком, похожим на шум ливня, явился рой искусственных скарабеев, вроде тех, что пожрали останки Диомата, и налетел на озадаченных арлекинов. Идущая-под-пеленой крикнула предупреждение и откатилась в сторону. Многим в ее труппе не так повезло.

Туча крошечных роботизированных насекомых облепила вопящих эльдаров и с механической быстротой принялась зарываться под их безвкусную одежду. Тразин взирал на происходящее со стороны, позволяя дронам сделать всю грязную работу. Изысканный боевой танец арлекинов превратился в судорожное вращение на месте, техника исполнения была позабыта под наплывом волн агонии. Один за другим артисты начали падать на землю. Фабий разразился громким долгим смехом. Ему было приятно видеть их в таком состоянии.

Оставшиеся участники труппы бросились к нему. Они уже не смеялись. Байл ушел от рубящего взмаха и ткнул жезлом пыток в оскаленную маску. Когда они заскакали вокруг него в еще более диком ритме, чем раньше, он заметил выходящих из сумрака серебряных скелетов. Вспыхнули изумрудные лучи и моментально рассеяли клоунов.

— Ловушка, — гневно плюнула провидица теней.

— Да. Каково это? — Фабий усмехнулся и кинулся ей вслед, твердо вознамерившись не дать ей уйти, но эльдарская ведьма легко увернулась от его выпада.

— Ты заключаешь сделки с созданиями, которые выше твоего понимания, о Царь Перьев. И если ты не будешь осторожен, они не просто съедят тебя, а сделают с тобой кое-что похуже.

— Это предостережение или угроза? — Фабий замахнулся и едва не попал по изворотливой противнице. — Похоже, ты проиграла. Неужто я снова испортил твой спектакль?

— В сказаниях сокрыта великая сила. — Посох провидицы теней скользнул вперед, чуть не проломив ему череп, и хирургеон зашептал хозяину на ухо, накачивая его стимуляторами и боевыми наркотиками. Его движения стали более стремительными и плавными. Жезл пыток столкнулся с посохом арлекинши, и та, задыхаясь, отшатнулась. Остальную часть труппы между тем безжалостно убивали или делали с ней что-то еще более страшное.

Арлекины явно были застигнуты врасплох. Наверное, они рассчитывали, что сила, позволявшая им избегать обнаружения в других местах, будет действовать и здесь. Или, возможно, просто стали чересчур самоуверенными, убежденные, что все будет происходить строго в рамках повествования.

— Так что же это за история? Какую сказку ты рассказываешь? Быть может, она что-то теряет в переводе? — Мощным ударом он заставил противницу распластаться на полу и стал надвигаться на нее. — Ну что ж…

— Это еще не конец, — прошипела Ходящая-по-покрову; она вскочила на ноги, с большим трудом уклонившись от зеленой молнии, и исчезла, растворившись во мраке. Считаные секунды Фабий всматривался в темноту, а после обратил внимание на подергивающиеся тела, лежащие вокруг него.

— А по-моему, он самый. — Он врезал одному из арлекинов по голове, разбив его жутко ухмыляющуюся маску, и воздел скипетр, готовясь расколоть череп ксеноса.

— Постой. Теперь они принадлежат мне, и на них не должно быть ни царапинки. — Из затененного алькова, постукивая посохом по гладкому полу в такт шагам, вышел Тразин. — Хотя что с ними делать, я пока не знаю.

— Может быть, они покажут тебе представление? — предложил Фабий, опираясь на жезл. — Не могу вообразить ничего более изысканного, чем запечатлеть их посреди действа и оставить постановку навеки незавершенной.

— Ты жесток, но гениален в своей жестокости. — Тразин издал резкий смешок. — Я подумаю об этом в свободное время.

Он огляделся по сторонам:

— Один из них сбежал.

— Это лишь одна из их многочисленных раздражающих привычек. Надеюсь, ты не поставишь это мне в вину? — Фабий снова взглянул на тела и вдруг вспомнил, как арлекины пожертвовали сородичами на Лугганате, чтобы заманить его в ловушку. Идущая-под-пеленой утверждала, что настоящая битва впереди. По какой-то причине они хотели, чтобы он вернулся на «Везалий». Не было ли их поражение всего-навсего уловкой для достижения такого результата?

Тразин махнул на него рукой:

— Ладно. Сейчас можешь идти. Я с нетерпением жажду узнать, сколько времени у тебя займет возвращение на поверхность.

Байл замялся, стараясь выкинуть из головы провидицу теней. В конце концов, сейчас у него были задачи поважнее, требующие сосредоточения.

— Ты обещал мне безопасный проход.

— Да, но я не обещал доставить тебя куда-либо.

Фабий насупился.

— А как же генодесятина?

— А что с ней? У нас был уговор — их свобода в обмен на твою. Генодесятина по-прежнему моя. Будь уверен, здесь она в безопасности.

Повелитель Клонов помрачнел.

— Могу ли я предложить за нее что-нибудь?

— Например?

— Все что угодно, просто скажи.

Некрон застыл и мгновение спустя ответил:

— Себя.

Апотекарий облизнул губы.

— В смысле?

— Мне нужен ты, Фабий. Нужен для моей коллекции. Как указывалось в изначальном соглашении. У тебя ведь есть несколько клонов на борту судна, что в настоящее время находится на орбите, не так ли? Я хочу получить одного. — Тразин оперся на свой посох, пародируя пленника. — А еще слепок твоего блестящего, исключительного ума, коим ты тоже, мне известно, располагаешь. Я получил искреннее удовольствие от нашей беседы и желаю продолжения.

Фабий колебался. Довольно низкая цена, но вместе с тем слишком высокая, как ему казалось. Его беспокоила не столько потеря тела, сколько утрата самого себя. Своей копии, запертой навсегда в этом безмолвном мире.

Тразин посмотрел ввысь.

— На твоем месте я бы принял решение поскорее. В твое отсутствие дела не стояли на месте. Вот, сам послушай.

По его жесту в галерее эхом зазвучала передача с вокс-частоты «Везалия». Глаза Фабия расширились, когда он услышал звуки выстрелов и крики умирающих.

— Флавий, — процедил он. Независимо от намерений Эйдолона, у Алкеникса, очевидно, имелись свои планы. Байл посмотрел на ксеноса. — Идет. Я отдам тебе часть себя в обмен на генетическую десятину. Но я предоставлю тебе нейронную копию, только если ты гарантируешь, что мой корабль останется в моих руках.

Долгие мгновения Тразин разглядывал его. Затем он наклонился вперед, и глаза его вспыхнули задором, странным для такого существа:

— Прекрасно. Мы заключили выгодную сделку.

Игори подскочила и воткнула нож в шею покачивающегося космодесантника. Тот, ругаясь, отшатнулся от нее; она выстрелила ему в лицо из сюрикенного пистолета, и с влажным стуком враг упал навзничь. По всей командной палубе мутанты и неолюди дрались с астартес. Последние уступали числом, но сражались с маниакальным рвением — острова керамита в океане плоти.

Игори заметила, как Грул пытается вскрыть броню умирающего ренегата, и вихрем помчалась к нему. Она ткнула его в бок, и вожак повернулся к ней, рыча от злости. Когда матриарх наставила на него пистолет, он отскочил назад.

— Мы здесь солдаты, а не охотники, помнишь? — Она зарычала. — Оставь сбор трофеев на потом, если мы выживем.

— Но… — начал он.

Она приставила ствол к его лбу.

— Ты вздумал перечить мне?

— Нет, — поспешно ответил Грул. Он поднял оружие и бросился прочь, рявкая команды своей стае. Игори довольно заворчала и стала оглядываться в поисках Фулгрима. Примарх шагал сквозь гущу битвы, своим мясницким ножом собирая кровавую жатву. Только самые деградировавшие Дети Императора смели встать у него на пути, но все они достаточно быстро раскаивались в этом.

Прежняя его неуверенность исчезла. Он бесновался среди них, убивая с удивительной грацией. В нем кипел гнев, жгучее негодование на тех, с кем он сражался, как будто само их существование оскорбляло его. Прежде он не замечал, кто они на самом деле, но теперь видел это совершенно отчетливо и потому ревел от ярости, расправляясь с ними.

Но далеко не все легионеры выступали против него. Лишь некоторые. Кучка дураков. Остальные отступили. Сбежали, подчиняясь какому-то древнему инстинкту. Руководствуясь не чувством самосохранения, а чем-то другим. Пока Игори шла следом за примархом, ее сородичи осторожно присоединялись к ней. Тогда же она увидела космического десантника в пурпурных латах, сгорбившегося рядом с колыбелью управления, держась за голову. Его изуродованные шрамами черты исказились в печали, по щекам текли разноцветные слезы. Он отрешенно посмотрел на нее, когда она прижала пистолет к его голове.

— Это он, но этого не может быть. Почему он вернулся? Почему он сердится на нас? Мы ведь всегда преданно служили ему! — Отступник выдавливал из себя слова с мучительным стоном. Он наощупь потянулся к Игори, словно ища утешения. — Почему он оставил нас?

— Потому что вы были слабы, — сказала она и спустила курок. Дернувшись, тело соскользнуло на пол.

Не все переживали столь же остро. Некоторые просто впадали в ступор, завороженно и с благоговением любуясь полубогом. Другие пытались бежать, отступая к внутренним переборкам и люкам. Один или два добровольно подставили шею под лезвие, заливаясь истерическим хохотом. Игори ничего не понимала, да и не хотела понимать. Что бы на них ни нашло, пусть это остается тайной.

— Где он? — кричал Фулгрим, отбрасывая воинов в пурпурных латах со своего пути. — Где виновник происходящего? — Примарх бился с неиссякаемой энергией даже после того, как проложил им путь с нижних палуб, словно сам акт битвы придавал ему силы, насыщая его с каждой смертью. На нем не было ни следа битвы, кроме крови тех, кого он убил.

Игори заметила Алкеникса на смотровой площадке. Он дрался с Аррианом. И побеждал в схватке, судя по всему, вовсе не Пожиратель Миров.

— Фулгрим, там! — воскликнула она, указывая на префекта. — Убей его, и корабль наш!

Фулгрим резко обернулся на ее крик и длинными прыжками устремился к смотровой площадке.

— Алкеникс, — заревел он. — Феникс пришел за тобой!

— Что это такое? — Алкеникс оглянулся, когда первобытный рык заглушил звуки битвы. — Очередное чудовище Фабия? Какой-то зверь-переросток из пробирки? — В тот миг он что-то ощутил, некое чувство, давящее на сознание. Это отвлекало его.

Пожиратель Миров ничего не ответил. Его броня покрылась выбоинами и обуглилась в тех местах, где ее полосовало силовое оружие. Арриан провел вялый выпад: мешали полученные раны. Но сам факт того, что он продержался так долго, уже впечатлял. Этого времени хватило, чтобы мутанты Фабия начали контратаку, а также чтобы окончательно расстроить тщательно продуманную стратегию Алкеникса.

Все воины, что сопровождали префекта на верхнюю палубу, погибли в бою с Аррианом, но смертельно изнурили его. Флавий же двигался проворно и решительно, парируя рубящие удары и отвечая тем же. Смерть Арриана была лишь вопросом времени. Алкеникс пользовался брешами в обороне Пожирателя Миров, образовавшимися в результате травм, и неуклонно добавлял новые раны.

Мерикс не отвечал по воксу, равно как и большинство его подчиненных. И префекту хватало ума понять, что это значит. Он недооценил врага и горько поплатился за это. Захватить корабль оказалось не так просто, как он предполагал, особенно с учетом таких монстров, как тот, что сейчас несся на него.

Мельком он уловил, как это нечто бежит к лестнице, расшвыривая всех, кому хватало глупости встать у него на пути. Что бы это ни было, Алкеникс подозревал, что именно оно ответственно за гробовое молчание Мерикса. Несколько воинов отступали, как будто в панике, безудержно паля в приближающегося великана, но все их выстрелы уходили в пустоту.

— Что эти болваны творят? — Префект оттолкнул Арриана, и Пожиратель Миров упал на одно колено.

Тем временем нечто крутанулось с поразительной грацией и ловко обезглавило космодесантника, который хотел напасть сзади. Сердца Флавия налились свинцом. Он знал этот стиль боя так же хорошо, как и свой собственный.

— Нет, — вымолвил он. — Нет, это невозможно.

Хриплый от крови издевательский смешок Арриана заставил его вздрогнуть. Пожиратель Миров сделал выпад:

— Что случилось, дуэлянт? Не можешь поверить собственным глазам?

Алкеникс впился в него взглядом, их клинки скрестились.

— Что это? Скажи мне! — Он отбил в сторону меч апотекария. — Какой-то боевой зверь? — спросил он, хотя понимал, что это далеко от правды. На самом деле это было что-то другое. Что-то, на что он отказывался смотреть.

— Скорее бог войны. Только не говори, что не узнаешь его. Даже я догадался, кто это, хотя и не являюсь одним из вас. — Арриан шагнул назад, тяжело дыша. — Посмотри на него, глупец. Посмотри — и все поймешь.

Он обернулся. Лестница затряслась, а вместе с ней и платформа, когда невиданное существо начало взбираться по ней, оттесняя легионеров. Отступающие Дети Императора высыпали на смотровую площадку, их недоумевающие голоса звучали все громче.

Алкеникс выставил перед собой меч, готовый встретить любые ужасы, сотворенные Фабием, позабыв об Арриане. Когда монстр наконец достиг вершины, префект понял, что его чувства пытались сказать ему.

— Нет, — просипел он.

Диковинное создание остановилось и воткнуло свой меч в палубный настил — невозможно знакомый жест, такой же характерный, как личная подпись. Оно подняло руки вверх, собираясь снять шлем.

— Нет, — воскликнул Алкеникс почти умоляющим тоном. — Не надо!

Шлем с грохотом упал на пол. Лавандовые глаза встретились с его собственными и пронзили его душу.

— Я — Фулгрим, — громогласно объявил примарх. — Я — Феникс, восставший из пламени старых неудач. Я — Просветитель, пришедший рассеять тьму невежества, что застилает ваш рассудок. Я — Фениксиец, облаченный в королевский пурпур. Теперь склонитесь передо мной или умрите.

Слова проносились над ними, будто порывы шквала. Заложенную в них истину было невозможно игнорировать, хотя Дети Императора и знали, что этого просто не может быть. Фулгрим не мог находиться здесь сейчас. И он бы не стал разделываться с ними так бессердечно. И все же… Это выражение лица. Этот голос. Эти глаза.

Алкеникс удерживался на ногах только усилием воли, в то время как все его воины преклоняли колено и склоняли головы. Некоторые плакали, как дети. Другие царапали свои доспехи, словно хотели очистить их от грязи. Один или два возносили молитвы Темному Принцу.

Гончие пробрались на палубу и окружили примарха на манер почетной гвардии. Этого хватило, чтобы вывести Алкеникса из ступора. Уловка. Иначе и быть не могло.

— Нет, ты не он. Я видел, как он преобразился в нечто большее. Ты не он!

Его рука рванулась к болт-пистолету. Фулгрим повернул к нему голову, прищурив глаза.

— Остановись, — прогремел он.

Алкеникс выстрелил.

Треск перемещенного воздуха и мерцающие нити энергии исчезли, когда на палубе материализовался Фабий вместе с Тразином. Бойцы по всей командной рубке отступили, когда эти двое зашагали вперед, в унисон стуча по палубе скипетрами.

— Да уж. Разочаровывает. Ты не мог бы подождать хотя бы несколько часов, Флавий?

Алкеникс замер, разинув рот, и выпустил из руки болт-пистолет.

— Фабий… что это за… — префект не мог подобрать слов. Арриан тоже застыл на месте, опустив клинки. Мутанты и космодесантники вытаращили глаза, но не на Фабия, а на его спутника.

Победная улыбка Фабия померкла. Он повернулся и увидел, что Фулгрим сидит на коленях, баюкая что-то на руках. Точнее, кого-то. Тразин издал скрипучий смешок.

— Кажется, мы пришли в неподходящее время.

Байл проигнорировал некрона.

— Что случилось, Фулгрим? Что ты натворил? — потребовал он ответа, а затем с большим нажимом повторил: — Что ты натворил?

Примарх оглянулся на него, и лицо его по-детски скривилось от горя.

— Учитель… Фабий… я… — Он наклонился, и Фабий увидел, что — точнее, кого — он держал на руках.

— Игори, — вымолвил Отец Мутантов и метнулся к ней. Он опустился рядом и проверил ее состояние, жестом приказывая Фулгриму отойти. Полученная ею рана, несомненно, убила бы простого человека, но Игори была далеко не обычной. Она бы выжила. Уже только за одно это следовало быть благодарным.

— Б-благодетель, я ослушалась тебя, — слабым голосом произнесла она, схватив его за его руку.

— Что ты наделала, дитя мое?

— Я… мы… мы только хотели помочь вам, учитель, — мягко сказал Фулгрим. Фабий бросил на него до того сердитый взгляд, что примарх отпрянул. Апотекарий огляделся вокруг — повсюду валялись трупы. Изувеченный Арриан истекал кровью. Пожиратель Миров устало осел на гололитический проектор. Его дыхание было затруднено, полученные раны давали о себе знать. Он был при смерти.

— Она… она заслонила меня собой. — Фулгрим смотрел на него сверху, в его идеальных чертах читалась совершенная грусть. — Как истинное дитя легиона. — Он потянулся к Игори, но Фабий отбросил его руку. Чувство было такое, будто он ударил камень, но Фулгрим все же отстранился.

— Ее ранили, когда она защищала тебя?

— Для того вы ее и сделали, — ответил клон. — Я прочитал ваши записи. Их предназначение состояло в том, чтобы быть воинами. Служить нам. И она служила. Как вы и рассчитывали. — Примарх говорил примиряющим тоном. — И я возглавлял их, как вы и хотели.

— Как я и… — Фабий поджал губы и покачал головой. — Ты не представляешь, для чего я ее создал. Или чего желал для вас обоих. — Он огляделся. Тразин наблюдал за происходящим с большим интересом, пока на него с неподдельным ужасом взирал Алкеникс. Все остальные как будто замерли в тот момент. Даже «Везалий», казалось, затаил дыхание.

— Тогда объясните мне, — попросил Фулгрим. — Скажите мне, и я буду оплакивать ее. Для меня она — истинный воин. И она получила ранение, как истинный воин. — Он потянулся к мечу.

— Ранение, воин, — плюнул Фабий и снова огляделся. Рубку заняла целая армия — армия его творений, но верная Фулгриму. Готовая умереть за него. Или, по крайней мере, за то, что носило лицо Фулгрима. Как такое могло произойти? Как он мог быть таким слепым? — Так вот, значит, кто они для тебя? Воины?

— Да, — немного смутившись, кивнул клон. — Ваши воины. Я вел их от вашего имени.

— И КТО ТЕБЯ ОБ ЭТОМ ПРОСИЛ? — рассвирепел Фабий. Он противился желанию выстрелить из игольника в эти слишком безупречные черты, но понимал, что не сделает и одного выстрела, прежде чем Фулгрим оторвет ему руку. А может, его собственные творения нападут на него — он видел в их глазах огонь преданности новому повелителю. В конце концов, примархов создали, чтобы за ними следовали. И только сильные волей могли сопротивляться их притягательности. Так много погибших. Столько работы впустую. И ради чего? Чтобы Фулгрим поиграл в войнушку.

— Я же велел тебе не высовываться, — злобно прошипел апотекарий. — Велел оставаться вне поля зрения.

— Фабий, — охрипшим голосом нерешительно позвал Алкеникс, прежде чем Фулгрим успел ответить. — Я знал, что ты что-то скрываешь, но уж никак не это. — С выражением благоговейного трепета он смотрел на возвышающегося над ним клона. — Где ты… когда ты успел его сделать?

— Какая теперь разница?

— Это все меняет, Фабий. Он примарх — Фениксиец, такой, каким был раньше…

— И каким его хотелось бы видеть сейчас? — продолжил Байл, глядя на Алкеникса. — Выбирай выражения, Флавий. Фениксу не понравится то, что ты говоришь.

Алкеникс покачал головой.

— Это не важно. Ведь оно — он — существует. Он здесь, и я… Простите меня!

С глухим лязгом он упал на колени, сорвал шлем и обеими руками протянул меч примарху-клону. Фулгрим просиял лучезарной улыбкой, и в тот момент Фабий увидел в нем призрак истинного Фениксийца. Не героя потерянного Кемоса, а высокомерное существо, которое было так легко соблазнить ложными обещаниями. Чудовище, которое ценило свое совершенство выше жизни собственных сыновей.

— Я прощаю тебя, сын мой, — мягко сказал Фулгрим, а после обвел присутствующих взглядом. — Я прощаю всех вас, мои заблудшие сыновья. — Он положил руку на плечо Алкеникса. — Я знаю, что ты… Флавий Алкеникс. Ты был со мной на Визасе. Я вспомнил.

Префект бережно оплел протянутую руку примарха.

— Да, я был с вами. Я следовал за вами. Я… я следовал, куда бы вы ни сказали.

Фулгрим неспешно кивнул.

— А теперь ты пойдешь за мной, сын мой?

— Дорогой примарх, — вымолвил Алкеникс, — вы вернулись к нам. — Фабий увидел, что легионер плачет. — Да, я пойду за вами. Я последую за вами хоть на край света.

Остальные Дети Императора тоже опускались на колени, причитая от смешанного чувства печали и радости.

Фулгрим посмотрел на учителя.

— Генодесятина, Фабий, — начал он, — она в сохранности? — Глаза его вспыхнули с новой силой. В них угадывалось осознание правды о себе, как будто в ходе битвы на него снизошло озарение.

Байл почувствовал, как его гнетет этот взгляд, и проклял себя за то, что ответил.

— Да, — проскрежетал он. Ему казалось, он стоит на краю какой-то пропасти: еще один шаг — и он полетит в ее неведомые глубины.

— Значит, мы добились цели. Мы возродимся, сыновья мои. Мы воспрянем. А вместе с нами воспрянет и вся Галактика, как всегда и должно было быть.

Слова Фулгрима эхом разнеслись по палубе, подобно тихому грому, и Фабий отступил от края бездны.

Он посмотрел на Тразина, молча стоявшего рядом.

— Я бы хотел пересмотреть нашу сделку. Вместо моего клона я прошу взять его, — он выпалил предложение скороговоркой, не веря, что произнес это вслух. В тот момент что-то в нем вскрикнуло от отчаяния, но он заставил этот голос умолкнуть. Так было нужно. Так было правильно.

Фулгрим озадаченно взглянул на него.

— Что? Фабий? — Он сделал шаг навстречу, и Байл отступил. Фулгрим нахмурился, как ребенок. Недоумевающий. Растерянный. Ошарашенный. Он ничего не понимал. И не смог бы понять. Ведь именно ребенком он и был.

— Не надо, Благодетель, — прошептала Игори, вцепившись в Фабия. — Не делайте этого.

— Я должен. Ради тебя.

Ради всех них. Фабий прозрел и теперь ясно видел безумие, охватившее их всех, включая его самого. Он чуть было не ступил на прежние пути, чуть было не позволил будущему сгореть в пламени воскрешенного Феникса. Его великий труд — все было впустую. Все, что он пережил, все, к чему стремился, будет загублено существом, стоящим перед ним. Игори… его неолюди… мысленно он видел, как они склоняются перед Фулгримом. Унижаются. Он этого не допустит. Просто не может этого допустить.

— Любопытное предложение. — Тразин внимательно осмотрел примарха. — Много веков назад я был близок к тому, чтобы добавить подобное создание в свою коллекцию. Ты уверен?

— Он твой. — Фабий поднялся, прижимая Игори к груди. — Я полагал, что он может быть полезен, но теперь вижу, что ошибался.

Фулгрим задрожал, глаза его расширились от изумления. Он обнажил меч.

— Учитель? О чем ты вообще говоришь? Я сделал все это ради тебя, и ты недоволен? Что я сделал неправильно?

— Ничего, — с трудом выдавил Фабий, и слово это разлилось горьким ядом на его языке. — Ты не сделал ничего плохого. Но это было ошибкой. Я должен исправить ее.

Алкеникс тоже поспешно вскочил на ноги.

— Фабий, не знаю, какую дьявольскую сделку ты заключил с этим существом, но одумайся. Не делай этого. Что бы ни происходило между нами, прошу, не поступай так…

Повелитель Клонов не обратил на него внимания.

— Давай же, Тразин. Забери его, будь ты проклят.

— Заклинаю тебя, не забирай его у нас снова, Фабий! — воскликнул Алкеникс и достал меч. — Черт подери, Паук, послушай меня! — Фулгрим обернулся, намереваясь остановить его, но префект уже двинулся в сторону апотекария. На его лице застыла маска горя. Тразин глухо засмеялся и, когда Алкеникс набросился на Фабия с занесенным клинком, сделал одно движение. В следующий миг Флавий, а также Фулгрим и остальные Дети Императора замерли, словно статуи из плоти и крови. Примарх, сохранявший озадаченный вид, походил на ребенка, которому делали выговор за то, чего он не понимал.

Несколько мгновений Тразин восхищенно любовался им:

— Изысканно.

Фабий посмотрел на некрона:

— Прихвати с собой и других, если хочешь, ведь они больше всего мечтают быть рядом с ним. Восхитительная получится композиция: примарх и его верные шавки.

— Премного благодарен, Повелитель Клонов. Он действительно великолепен и станет прекрасным дополнением к моей коллекции. Твоя награда уже перевезена в грузовые трюмы этого судна. Прими мои поздравления.

— Хорошо. А теперь убирайся с моего корабля.

Тразин снова разразился издевательским смехом, похожим на металлический предсмертный хрип, и исчез с порывом вытесненного воздуха. Вместе с ним испарились также Фулгрим и другие. Фабий стоял на палубе вместе с уцелевшими Гончими. Новые люди съежились под его взглядом.

— Возвращайтесь в свою конуру, дворняжки. Ступайте. Немедленно.

Не успели стихнуть отголоски его команды, как они рванули прочь.

— «Везалий» недоволен, — прокаркал Вольвер. Смотритель присел у перил, держась за треснувший череп. Мгновение спустя он добавил: — «Соропокут» просит разрешения на стыковку.

Выражение лица Фабия не изменилось. Значит, кто-то выжил. По крайней мере, это уже что-то. Фабий посмотрел вниз, на Игори. Он надеялся, что Майшана будет с ними.

— Прости меня, — пробормотал он, а после обратился к гомункулу: — Сообщи им, что я в апотекариуме.

Когда он прибыл туда, пробирочники уже выполняли свою работу, сняв с Арриана доспехи и обрабатывая его раны. Пожиратель Миров был едва в сознании от потери крови. Фабий проигнорировал его попытки заговорить с ним.

Вместо этого он занялся Игори, быстро сняв с нее броню и одежду, обнажив пораженный участок. Она отключилась где-то на полпути с командной палубы в апотекариум. Тот факт, что она продержалась так долго, просто поражал. Несмотря на повреждения, полученные им на Солемнейсе, хирургеон точно знал, что делать. Лишь когда Фабий убедился, что Гончая выживет, он передал ее на попечение пробирочникам, зная, что те смогут позаботиться о ней лучше, чем ее сородичи.

Пока маленькие мутанты занимались Игори, Фабий отстраненно мыл руки, погруженный в раздумья.

— Как ты могла позволить ввести себя в такое заблуждение? Я-то надеялся, что вытравил из вас подобную слабость, но теперь вижу, что ошибался. — Фабий отвернулся от нее, спящей, и покачал головой. Не в первый раз он переоценил свое творение. — Еще многое предстоит сделать, — пробормотал он. — Так много работы.

— Благодетель, — просипел тихий голос. Он обернулся через плечо и увидел позади Майшану. Бледное лицо ее сохраняло серьезность. За ней высился Скалагрим с топором в руке. Апотекарий был так занят мыслями, что не услышал, как они вошли.

— Вы живы, — сказал он, отворачиваясь.

— Не без вашей помощи, — прокряхтел Скалагрим. — Нескольких мы, похоже, недосчитались. — Он посмотрел на Игори, по-прежнему сохраняя некую отчужденность. — Но вот эту я спас. Всегда пожалуйста.

Фабий вопросительно посмотрел на Майшану, на что она лишь коротко кивнула. Судя по выражению ее лица, она была от этого не в восторге.

— Если бы ты вернулся без нее, я бы вырезал тебе сердца и отдал их на корм боевым мутантам. — Фабий замер, а затем добавил: — Но все равно спасибо.

Он протянул руку и погладил Майшану по волосам. Ему вдруг стало любопытно, какое влияние окажет на нее смерть ее близнеца. Она посмотрела на него — по выражению глаз невозможно было что-либо прочитать, — а затем подошла к Игори.

— Да уже необязательно, — рассмеялся Скалагрим. — Что здесь случилось?

— Исправлял ошибку. — Фабий нахмурился. На него внезапно нахлынул приступ гнева, но он подавил его. Позже. Позже он предастся примитивным эмоциям, но не сейчас. Его ждала работа. Впрочем, как и всегда.

— Генетическая десятина у нас в трюмах. Ступай с Хорагом, проверьте ее…

Байл наморщил лоб и спросил:

— А Хораг выжил?

— Да. Савона и Саккара тоже. Все твои монстры живы, Фабий. — Скалагрим разразился заливистым смехом. — В том числе бойцовая собака, полагаю? Даже я, представь. Ты, наверное, доволен.

— Савона… передай Савоне, что теперь она командует Двенадцатым миллениалом, что бы от него ни осталось. И что ее кандидатура одобрена, — Фабий говорил тоном, не терпящим возражений. — Возьми Хорага, изучите десятину. Убедитесь, что она цела. Не хочу, чтобы с ней что-либо случилось. Я слишком много пережил, чтобы потерять ее сейчас.

Он перевел взгляд на Майшану:

— Ступай с ним.

Гончая колебалась, глядя на Игори.

Фабий подскочил к ней и схватил за горло. Она обмякла, зная, что лучше не сопротивляться. Он подтащил ее поближе.

— Не вздумай ослушаться меня, девочка. Не совершай сегодня такой ошибки, — он говорил вкрадчиво и спокойно, стараясь ничем не выдать безумия, которое клокотало в нем. Сводящее с ума чувство безысходности, не дававшее покоя с того момента, как он отдал Фулгрима. Ярость внутри него выла и металась в клетке дисциплины, и Фабий подумал, что Майшана мельком уловила это в его глазах. Она стала еще бледнее и сухо кивнула.

— Д-да, Благодетель. Я не подведу вас.

— Ты уж постарайся. — Он отпустил ее и махнул рукой.

Скалагрим задорно крякнул.

— Она волнуется, — заметил он. — Все они. Я слышал их вой, когда мы прибыли в ангар. Скулили, как побитые дворняги. Так что конкретно тут произошло?

— Они подвели меня. — Фабий внезапно почувствовал себя слабым. Больным. Перед глазами поплыли черные пятна, а во рту появился привкус железа. Боль отдавалась в глубине. Он хотел закричать, схватить жезл пыток и разгромить к чертовой матери весь лабораториум. Вместо этого он закрыл глаза. Ему не хотелось, чтобы такой, как Скалагрим, видел его сломленным, и потому он просто сказал ему: — Уйди.

Он не слышал, как они покинули помещение, из-за крови, пульсирующей в висках. Помассировал лоб, пытаясь прийти в себя.

— Я должен был это сделать, — произнес он вслух. — Это было необходимо.

— Необходимость — вот ответ на все вопросы, не так ли, мон-кей?

Фабий обернулся, нащупывая древко Пытки.

На одном из диагностических столов сидела Ходящая-по-покрову, балансируя посохом на вытянутом пальце. Арлекинша протянула ему свободную руку.

— Мир, Живодер. Спектакль окончен. Выйди на поклон. Ты вполне это заслужил.

Он схватился за жезл, но так и не поднял его: сомневался, хватит ли ему сил сейчас орудовать Пыткой. Боль, старая знакомая боль нахлынула на него. Возможно, в наказание.

— Это признание поражения? — Фабий даже не задумывался о том, как провидица теней сбежала из музея Тразина. Отчасти он ожидал, что рано или поздно она снова объявится, хотя и не думал, что так скоро.

Идущая-под-пеленой склонила голову набок.

— Нет. Просто признание того, что эта история подошла к завершению, и за ней начинается новая. Так заведено в театре жизни, о Царь Перьев. За концом следует начало, и так снова и снова. — Она описала в воздухе круг. — Кругами мы бродим, и где остановимся, не знает никто… кроме Смеющегося бога. — Она лукаво хихикнула. — А он все равно не скажет.

— Ты пришла насмехаться надо мной, или у этого визита есть какая-то цель?

— Ты никогда не задумывался, почему великие силы так отчаянно пытаются заманить тебя в ловушку написанного ими сценария? — Эльдарка подалась вперед, словно делясь секретом. — Потому что у всякой истории есть конец. Иногда счастливый, а иногда нет, но он есть всегда. — Она щелкнула пальцами. — У рассказа о каждом есть своя концовка. О каждом, кроме тебя. У твоей истории нет концовки, Живодер. Она не прекратится и не затихнет.

Фабий фыркнул.

— Всему приходит конец, даже мне. — Он посмотрел на Игори. — Моя история заканчивается здесь. С ними. Когда они будут готовы, я…

Ходящая-по-покрову прыснула, схватилась за живот и заболтала в воздухе тонкими ногами, как будто он поделился с ней самым смешным на свете анекдотом.

— И когда же они будут готовы? Если не сейчас, то когда? — Она вскрикнула от распирающего ее смеха. — Никогда. И так снова и снова, снова и снова, снова и снова…

— Замолчи, — прорычал Фабий. — Или я вырву тебе язык.

Смех прекратился. Провидица теней села прямо.

— Ничего ты не сделаешь, мон-кей. Ты ничего не можешь сделать, — она говорила категорично, все намеки на прежнюю веселость пропали. — Теперь я за рамками твоей истории, как и ты вне моей. Одной ногой я уже в следующей постановке. Так что ты можешь навредить мне не больше, чем заметить ловушку, в которой застрял.

— Ловушку? Какую ловушку?

— Вот видишь, даже сейчас ты не в состоянии понять. — Идущая-под-пеленой вскочила с места и направилась к нему, похлопывая себя по плечу посохом. — Жаль только, что она не наша. Эта история твоя и только твоя, и мы в ней лишь эпизодические актеры.

Она взмахнула посохом так быстро, что он едва успел выставить перед собой скипетр. Так они стояли долгие мгновения, пока он не понял, что удар был направлен не на него, а на лежащую без сознания Игори.

— Как долго ты сможешь их защищать, Живодер? Как долго ты будешь их защищать?

— Пока не будет выполнена моя работа.

— И вот опять мы возвращаемся туда, откуда начали. — Ходящая-по-покрову сделала непонятный жест, и что-то, как по волшебству, появилось на ее ладони. Инфошип.

— Это подарок, чтобы помочь на твоем пути.

— Что это?

— Тайный способ не ходить взад-вперед. Когда ты будешь готов, ты все поймешь и будешь идти, и идти, и идти, и идти, и так до бесконечности, до завершения всех историй. — Она отступила назад и протянула ему руку. — Прими его.

Фабий колебался.

— Зачем ты мне его предлагаешь?

Мгновение провидица теней молчала.

— Это часть все той же роли, которую нам нужно сыграть. Только так мы сможем перейти из этой истории в другую. У нас не выходит обманом заставить тебя следовать к одному финалу или принудить к другому, поэтому мы должны предложить третий. — Она элегантно пожала плечами. — Кто знает, может, это и к лучшему. Одному только Смеющемуся богу известно.

Он потянулся за инфошипом, но вдруг замер.

— Что на нем?

— Я уже говорила. Подарок. Единственный дар, который имеет значение для тебя, что бы ты ни утверждал. Так что бери его и следуй своим путем всегда, куда бы он ни вел.

Фабий вставил шип в разъем на панели когитатора, и по гололитическому экрану заструился поток данных, сложившийся в карту — не звездную карту, а напоминавшую его собственную карту Паутины. Она показывала бесчисленные ответвления, маршруты и вихри в подпространстве. Он повернулся:

— Зачем ты мне это подарила?

Вопрос повис в воздухе. Ходящая-по-покрову испарилась. Он повернулся к проекции и проследил, куда тянется проложенный маршрут. В конце причудливо извивающейся линии сияло одно название.

— Комморра, — шепнул он.

Где-то в темноте межвременья послышался смех.