Лечебница Морфрана, две мили к югу от города Зерадр[2], Святая Терра

Бегун со всех ног несся по тундре под потрясающе величественным океаном звезд. Он судорожно дышал, зажатое в зубах фильтрующее устройство врезалось в десны. Это был артефакт, взятый из дома уже так давно. Старый сувенир, из которого он успел физически вырасти и хранил из сентиментальных побуждений, не для полевого использования.

Не сбавляя хода, бегун утер с подбородка соль и слюну, ощущая привкус бронзы старинного дыхательного приспособления. Противогаз полкового стандарта был уничтожен при бегстве из боя, когда их накрыл смерть-туман. Всякий раз, напрягая или кривя лицо, бегун чувствовал, где материал вплавился в щеки, превратив плоть в лишенную чувствительности мертвую кожу — химические огрубления, полосами тянувшиеся с боков челюсти на подбородок и шею. Оставшийся позади улей почти наверняка погиб, равно как и остатки его полка. Он ломал голову, кого же объявят виновным, когда узнают новости, если вообще останется кого винить.

Когда первыми отключились коммуникаторы дальнего радиуса, никто не придал этому особого значения — что взять с полкового оборудования. Даже во вторую ночь, когда неоднократные запросы командованию так и остались без ответа и поползли слухи о булькающем нечеловеческом бормотании на канале вокса, большинство списывало это на страшилки, состряпанные скучающими срочниками. Согласно уставу, выкопали траншеи. Для проформы удвоили ночной караул. Люди коротали время, играя в карты и перекидываясь сальными байками, а город по большей части оставался безмолвным.

Но затем ожили мертвецы.

Константин посмотрел на небо, надеясь увидеть центральное светило системы, но большую часть лучей звезды душили вездесущие облака Безнадеги.

— Как думаешь, когда придут нас сменить? — жалобным голосом спросил Димитрий.

Что тут ответишь? Для Константина это была уже восьмая ротация в инопланетную боевую зону, но для Димитрия — первая.

— Придут, когда придут, — произнес Константин. — Мы будем стоять, пока нас не сменят, или пока не умрем в грязи, — он прикрыл глаза, беззвучно вознося молитву Императору. — Ненавижу эту грязь.

— Ты правда об этом думаешь? Как сильно ненавидишь грязь?

Димитрий находился на передовой четыре дня, так что его форма была всего лишь забрызгана желто-бурой жижей, а не покрыта сплошной коркой. Он не отличался особым умом, однако аккуратно складывал баки с топливом и мог заменить опустевший быстрее, чем за три секунды.

— Я много чего ненавижу, — Константин пожал плечами и оглядел опустошенную местность вокруг. Былые лесопосадки превратились в раскуроченное кладбище с мертвыми стволами, которые торчали из земли, будто воткнутые копья. Подлесок начисто выжгло и вытравило, осталась только голая всепоглощающая грязь.

— Ненавижу быть так далеко от Гефеста, — продолжил он. — Ненавижу комиссара Гестона, его фуражку и то, как он тайком подслушивает у всех за спиной, выискивая повод сделать единственное, от чего он улыбается, — он глянул на Димитрия и изобразил, будто стреляет в него из пистолета, — Ненавижу тиранидов, потому что они мерзкие чужие. Ненавижу никчемных ублюдков, которые живут на этом Императором забытом шаре из грязи и не могут сами постоять за себя.

Тут ему бы следовало и остановиться, но они безвылазно и без смены находились здесь уже три месяца. Нервы истрепались в ошметки. Спал он или бодрствовал, но каждую секунду приходилось оставаться начеку, ведь на фронт могла без предупреждения обрушиться очередная атака тиранидов.

— А еще я ненавижу бездарного лорда-генерала, его идиотов-капитанов и каждого тупицу-офицера в этой группе войск. Они тут устроили полный бардак, а нам повезет, если выберемся с планеты при всех конечностях.

— У меня есть немного рекафа, — пробормотал Димитрий, глядя в сторону. — Ну и холод.

Константин посмотрел на своего заряжающего и его свежее, лишенное морщин лицо. Как он может быть настолько молод? Еще недавно он был чьим-то ребенком. Прошлый заряжающий Константина выглядел не та опрятно, как Димитрий. Он умер, умоляя убить его побыстрее, пока у него под кожей рыли норы выстреливаемые тиранидами черви. Константин почувствовал, как при этом воспоминании у него задергался правый глаз.

— Как считаешь, может подогреем его огнеметом? — вымученно улыбнулся Димитрий.

— Нам велено не тратить прометий Императора ни на что, кроме его врагов, — Константин обвел взглядом фронт. 33-й Гефестский вырыл в грязи разрозненные неглубокие окопы, сформировав беспорядочную систему траншей. Если они закапывались слишком глубоко, грязевые стены медленно наползали на спящих людей и душили их. К утру от человека и его стрелковой ячейки не оставалось ни следа, только неглубокая впадина. При мысли о том, как грязь наплывает на него, пока он спит, Константина трясло от ужаса. Он просыпался по нескольку раз за ночь в уверенности, что чувствует холодные объятия грязи, смыкающиеся у него на лице.

— Кости Императора, что это? — Димитрий указал влево.

Константин крутанул тяжелое орудие так быстро, что поскользнулся и едва не упал. Он уставился на покатые холмы так, словно это были свежевырытые могилы, которые должны были вот-вот разворошить изнутри. Всматриваясь, он осознал, что тяжело дышит, а сердце колотится в груди. Это была одна из тех мерзких тварей? Если он их не заметит, они в мгновение ока всех накроют.

Он услышал смех Димитрия и резко обернулся. Заряжающий показывал на него пальцем, извергая бурный хохот.

Константин почувствовал, как в ушах застучала кровь, и стиснул зубы. Этот безответственный и тупой кожаный мешок только что подверг опасности всех на передовой.

— Ах ты гнусный, клятый сын…

— Что происходит, гвардеец Панас? — раздался прямо позади него голос комиссара Гестона. Чтоб его, подкрался сверхъестественно тихо.

Он мог бы донести на Димитрия. Шутка вышла рискованной, и ему следовало бы предоставить вынесение приговора комиссару. Но глянув на заряжающего, он увидел на лице Димитрия страх. И ярость покинула его, остались только холод и испуг.

— Мы с Димитрием пошутили чуток, комиссар Гестон, сэр, — слабо проговорил он.

Комиссар перевел взгляд с Константина на Димитрия и обратно.

— Пошутили чуток. — Его голос звучал сурово, неодобрительно. Константин посмотрел на фуражку комиссара, а затем на потертую кобуру у того на бедре. Сколько людей убил этот болт-пистолет? Константин был полон решимости не оказаться в их числе.

— Как держитесь? — неожиданно ласково поинтересовался комиссар Гестон. В его взгляде появилось нечто вроде добросердечности. Константин отшатнулся, зная, что это ловушка. Гестон разочарованно шмыгнул носом и снова повернул голову к Димитрию, словно коконная змея, присматривающаяся к детенышу мурмуса.

— Гвардеец Хиондрос, как себя показывает гвардеец Панас? — вкрадчиво спросил Гестон. — Я могу называть тебя Димитрием?

Димитрий силился подобрать слова, переводя взгляд с комиссара на Константина.

— Да, — промямлил он.

Глаза Гестона прищурились в щелки.

— Да?

— Конечно же, комиссар Гестон, можете называть меня Димитрием.

— Мы все должны быть бдительны в отношении слабости наших товарищей-солдат, Димитрий, — слова комиссара лились неспешно и плавно, словно он пытался соблазнить красивую девушку. — Наши жизни зависят друг от друга. Если кто-то слаб или проявляет признаки боевого утомления, из-за них нас всех могут убить.

Гестон искал только повода. Константин не отрывал глаз от его руки, которая угрожающе близко висела над поясом с кобурой.

— Гвардеец Димитрий Хиондрос, тебе известен кто-нибудь, кому на вид тяжело? Кто может не суметь исполнить долг перед Императором и тем самым обречь всех на этом фронте на смерть?

Димитрий уставился на свои заляпанные грязью ботинки. Константин переводил взгляд со своего заряжающего на комиссара и обратно. У него напряглась шея — возможная казнь была все ближе и ближе.

— Все скучают по своим семьям. Ты ведь хочешь вернуться домой, не так ли, гвардеец Хиондрос?

— Конечно хочу, комиссар Гестон. Сильнее своей семьи я люблю только Императора.

Комиссар кивнул, не сводя с Димитрия глаз.

— Из-за человека, который подвел Императора, может рухнуть весь фронт, — Гестон говорил так тихо, что Константину приходилось напрягать слух. — А это может привести к потере этой зоны, а затем и всей планеты. И все из-за одного человека, оказавшегося слабым перед лицом врага. Понимаешь, как все серьезно, Димитрий?

Димитрий медленно перевел взгляд с собственных ног на начищенные комиссарские сапоги из черной кожи. Он собирался сдать Константина. Тот знал это, как знал и способ, которым Гестон разбирался со слабыми. Что он мог поделать? Он не хотел умирать за Императора. И кроме того, он не хотел, чтобы грязь Безнадеги пропиталась его кровью лишь потому, что комиссару Гестону стало скучно.

— Нет, сэр, — тихо, но твердо произнес Димитрий. — То есть, да, комиссар, я понимаю, но нет, я не видел никого, кому бы на вид было тяжело.

Константин осознал, что все это время задерживал дыхание.

Комиссар хлопнул Димитрия по плечу.

— Ты хороший и добропорядочный солдат. Ты знаешь, где меня найти, если обнаружишь, что кто-то проявляет признаки боевого утомления.

Не дожидаясь ответа, комиссар Гестон развернулся и направился прочь. Константин уставился ему вслед, задаваясь нелепым вопросом, каким образом среди такого количества грязи у того на сапогах нет ни пятнышка. У него тряслись руки.

— В следующий раз скажу, что это он проявляет признаки боевого утомления. Поглядим, что он сделает, — прошептал Димитрий.

Константин сдерживал смех, пока не удостоверился, что комиссар его не услышит. А затем его прорвало, будто плотину на реке, и он хохотал, пока по лицу не потекли слезы. Димитрий смеялся вместе с ним, они оба согнулись вдвое, оперевшись на огнемет, потому что ноги их не держали.

Миг товарищества нарушило раздавшееся позади глухое уханье артиллерии. Смех пропал, как будто его и не было. Константин нащупал магнокуляры и принялся изучать горизонт. Налево, насколько хватало зрения, тянулась линия окопавшихся солдат. Направо беспорядочная полоса стрелковых ячеек заканчивалась у скального выступа, находившегося примерно в двух милях. Впереди же… он сосредоточился. Снаряды падали в нескольких милях от них, но он знал, что это означает. Приближалась очередная атака тиранидов.

Он закрыл глаза. Хотелось отдохнуть. Он был вымотан бессонными ночами, и знал, что предстоит настоящий парад кошмаров. Константину доводилось сражаться с орками на Обатале Терциус. Те были ужасающе огромными и сильными, но у них имелся какой-то чужеродный здравый смысл. Они истекали кровью, они строили, они чувствовали боль. Тираниды же — нет. Они с воплями атаковали фронт, и каждый из них являлся рабом высшей воли, не задумывающимся о собственном выживании.

За последние три месяца они нападали на фронт 33-го Гефестского пятнадцать раз. Константин видел, как людей рубили на куски массивные когти, как пожирали изнутри чирикающие жуки. Кристаллы, состоявшие из чистого яда, пробивали каски вместе с головами, а костяные копья длиной в ярд выпускали людям кишки наружу. Он помнил запах крови, перемешанной с грязью, резкий смрад выпотрошенных внутренностей, накладывавшийся поверх вони сожженной плоти чужих. Он сжался, руки дрожали, в животе мутило. Сотни уже погибли мучительной смертью. Было лишь вопросом времени, когда же их всех задавят, а сам он станет всего лишь очередным трупом, гниющим в грязи.

— Они идут? — прошептал Димитрий.

Долгий миг Константин не мог ничего ответить. Он выпутался из воспоминаний, прогнав из головы страх ожидания.

— Можешь не сомневаться, — сказал он.

Раскатистый гром «Сотрясателей» продолжался. Это было необычно, обстрел никогда не длился долго. Тираниды всегда быстро сокращали дистанцию, и даже олухам из артиллерийских команд хватало ума не палить по своим.

Тираниды пробовали что-то другое. Что-то новое и жуткое, и оно надвигалось на них. Смогут ли они удержаться?

Он посмотрел на грязевую равнину перед собой.

— Мы отбили больше дюжины атак.

По правде сказать, Константин подыскивал ободряющую ложь.

— Им нас не задавить. Что бы они против нас ни бросили, 33-й Гефестский будет на месте и прикончит их.

Димитрий поглядел на него со знакомым выражением смеси надежды и недоверия, какое бывает у ребенка, который спрашивает, правду ли ему рассказали.

— Откуда ты знаешь?

— Тактика, — вырвалось у него. — У нас есть здравый смысл, мы умеем думать. А у этих тиранидов тактического мышления как у стаи тараканов.

Он произнес это со смертельной серьезностью, стараясь убедить самого себя в той же мере, что и Димитрия.

Похоже, сработало. Димитрий успокоился, хоть и продолжал нервозно изучать горизонт. Чтобы не задумываться, Константин удостоверился, что приемный резервуар тяжелого огнемета прочищен от вездесущей грязи, затем проверил стол, защитный кожух и подачу прометия. Грохот артиллерии понемногу подползал ближе, и теперь было видно, как при каждом попадании вверх взлетают громадные куски земли. Он взмолился Императору, чтобы тот послал «Гибельный клинок» или «Теневой меч». Что угодно с броней было бы лучше, чем эта податливая грязная нора. Почему тут нет танков? Почему этот фронт бросили на произвол судьбы?

В обе стороны по линии фронта его товарищи с мрачными выражениями на лицах быстрыми дергаными движениями проверяли свое оружие. Все знали, что приближается еще одна атака тиранидов. Никто не знал, когда именно она произойдет, как никто не знал и того, выберутся ли они с Безнадеги, увидят ли снова свои семьи. Глубоко внутри Константин понимал — нет. Никто из них не выберется.

Громовая дробь артиллерии мешала Константину сосредоточиться. От непрерывного шума у него сотрясались кости, хотелось крикнуть, чтобы заткнулись. От обстрела было больше вреда, чем пользы: убить они никого не могли, а он бы душу продал за мгновение тишины.

Он глянул на окопы. Теперь, когда контакт с врагом стал неизбежен, комиссара Гестона нигде не было видно. Константин обозвал его трусом, даже не заботясь о громкости своих слов. Из-за грохота пушек его никто бы не услышал. Наверное, Гестон отошел сапоги начистить.

Он потряс головой, чтобы в ней прояснилось, но бесконечная канонада не давала думать больше одной мысли одновременно. Константин посмотрел на Димитрия, который жалко обхватил себя руками и озирался по сторонам паникующими широко раскрытыми глазами.

Когда проклятые тираниды сюда доберутся? Как они будут атаковать? Вопреки тем сказкам, что он рассказывал Димитрию, каждая атака тиранидов отличалась от других. Они выдерживали исступленные нападения бесчисленных гаунтов, которые стреляли пожирающими плоть червями, и колоссальных бронированных чудовищ размером с танк. Худшие сопровождались еще и крылатыми тварями, визжавшими словно фурии и плевавшимися в солдат едкой желчью. Всякий раз они устраивали гвардейцам бойню, пока их каким-то чудом не отбивали — и всегда ценой ужасающих потерь.

Константин посмотрел на Фотиса Спироса, оператора вокса, который что-то тараторил в свой аппарат, пригнув голову.

— Сколько до них? — заорал он, чтоб его было слышно на фоне обстрела. — Когда они будут здесь? Фотис, куда палит эта долбаная артиллерия?

— В воксе сплошные помехи, — прокричал в ответ Фотис. — Слышу слова, но в них нет смысла.

Константин осознал, что запыхался, и постарался взять дыхание под контроль. Без вокса им не вызвать подкрепление. Он уставился на подползающую стену разрывов. Большинство артиллерийских снарядов падало в бурое пятно у горизонта. Туман? Ему случалось видеть на Безнадеге дождь, но не туман.

В воздух продолжали взлетать грибовидные облака грязи.

— Вокс уже заработал? — завопил кто-то ломающимся голосом.

— Все так же ничего не понять, — отозвался Фотис.

Их бросили самих по себе. Константин опустил голову, моля Императора о защите. Другие поступали так же, и это их не уберегло. Какие бы мучения Император ни готовил еретикам и отступникам, там никак не могло быть хуже, чем на передовой.

Обстрел молотил по стене тумана, но та продолжала неумолимо приближаться. Время от времени снаряд подбрасывал вверх странные фигуры, которые медленно оседали обратно в облако. Или вдруг из тумана на мгновение высовывался длинный отросток, но его вновь поглощал основной массив.

От страха его внутренности как будто превратились в воду. Он огляделся в поисках комиссара, но того все так же не было видно. Он мог бы сбежать. Спастись, убраться подальше от этого грязного гадюшника.

Если он сбежит, его место придется занять кому-то другому, и тот не будет так же хорошо знаком с тяжелым огнеметом. А это значило, что если он слиняет, то люди из 33-го Гефестского умрут страшной смертью. Может быть, некоторые из них, а может и все. Он мог представить, как их изуродованные трупы валяются на грязной земле, порубленные на части или изжеванные живыми боеприпасами. Константин стиснул зубы и выровнял дыхание. Он не хотел смерти товарищей. И еще сильнее он не хотел умирать сам. Выхода не было, и его ждала смерть. Непрекращающийся грохот артиллерии звучал будто молот Императора, бьющий по его душе.

Он поднял магнокуляры нетвердыми руками и вперил взгляд в надвигающуюся стену разрывов. Грязь взлетала огромными фонтанами, а потом медленно оседала. Нижняя граница тумана бурлила, словно тот полз вперед на тысячах крошечных лап насекомых. Бомбардировка шла так близко, что у него дребезжали зубы.

Канонада прекратилась. Тишина сводила с ума почти так же, как и обстрел. Слышен был лишь звон в ушах. Из вокса, который крыл ругательствами Фотис, доносились всплески помех.

Когда туман дошел до одного из передовых окопов, то потек вниз. На глазах у Константина эта дрянь собралась вокруг лодыжек Алексиса Мавреду, а затем поднялась тому до пояса. Алексис никак не реагировал, просто глядел. Константин пытался крикнуть ему бежать от тумана, убираться оттуда. Но его рот странным образом утратил связь с мозгом, так что он лишь наблюдал в завороженном трансе.

Стена тумана поползла вверх по телу Алексиса. Она беззвучно окутала его вместе с грязной ямой, скрыв их из виду. Константин понял, что тот покойник. На протяжении трех быстрых ударов сердца он неотрывно смотрел туда, надеясь и молясь, чтобы Алексис появился из удушливого облака.

А затем оттуда возник бегущий Алексис. Ниже носа его лицо представляло собой кровавую маску. Он вопил и кашлял, а потом зашатался. Накренившись вбок, он повалился в грязь, и Константин знал, что снова он уже не встанет.

— Противогазы! — заорал он. Следовало додуматься раньше. Грязные ямы резко наполнились движением — солдаты хватали снаряжение и засовывали головы в противогазы.

Константину не требовалось смотреть или думать. Маска опустилась ему на лицо… и он тут же понял, что что-то не так. Слишком хорошая видимость.

Он поднял руку и потрогал левую линзу, нащупав трещину. Маска была негерметична.

До стены тумана оставалось уже меньше двадцати футов.

Лишнего снаряжения у него не было. Им выдавали по одному противогазу. Где взять другой? Туман подползал ближе. Времени добраться до тела Алексиса и забрать его маску не оставалось.

А Димитрий был совсем рядом. Спиной к Константину.

Он не хотел умирать.

Быстро сделав два шага, он оказался за спиной у Димитрия. Он протянул слегка трясущуюся руку, помедлил всего мгновение и сорвал с Димитрия противогаз.

Он успел сунуть голову в маску как раз в тот момент, когда первые отростки бурого тумана добрались до них. Димитрий обернулся и посмотрел на Константина с выражением чистейшего ужаса на лице, а затем зажал ладонью нос и рот. Второй рукой он схватил Константина за форму и подтянул к себе. Однако он не попытался отобрать противогаз. Из-под пальцев Димитрия полилась кровь. Отняв их от лица, он уставился на них. Кровь рекой текла у него из носа и рта.

— Подлый ублюдок… — начал было он и закашлялся, забрызгивая кровью покрытую грязью форму Константина. Его рот продолжал шевелиться, но наружу вырывалась лишь кровь, перемешанная с чем-то черным и вязким. Огромные испуганные глаза неотрывно глядели перед собой. Это длилось лишь мгновение, а потом они закатились. Димитрий рухнул в грязь и забился в конвульсиях. Он лежал и подергивался, а у него из носа, рта и ушей вытекало все больше крови и жижи. Скоро он перестал дышать, и Константин остался стоять в одиночестве в своей форме с коркой грязи и крови.

Набегающий туман был чертовски непостоянным — на мгновение товарищей становилось отчетливо видно, а уже в следующее они пропадали.

Константин уставился на труп Димитрия. И все же в краденом противогазе он мог дышать. Он выживет. Если будет на то воля Императора, он выберется отсюда.

Мгла чужих заклубилась вокруг него. Он прыгнул обратно к огневой позиции. Они приближались.

Он уселся за тяжелый огнемет, вымотавшись, но оставаясь начеку. Видели ли его? Ему пришлось убить Димитрия. Заряжающий не знал, как обращаться с огнеметом. Если бы он погиб, фронт потерял бы ключевую опорную точку.

Когда же появятся тираниды? Когда кончится это жуткое ожидание, чтоб он смог сражаться, исполняя свой долг перед Императором? Все остальное было излишним. Так ведь?

Он почувствовал между лопаток холодный поцелуй ствола оружия.

Его казнят. Убийство Димитрия было совершенно бессмысленным. Он проживет всего на несколько минут дольше.

— Повернись, — прозвучал голос комиссара Гестона.

Константин неохотно повиновался.

Он не видел лица Гестона, только противогаз. Глаза были такими же невыразительными и безжалостными, как и дуло наставленного на Константина болт-пистолета. Впрочем, если бы он и видел выражение лица комиссара, это бы не добавило тому человечности.

— Мне следовало бы сорвать эту маску и дать тебе умереть так же, как гвардеец Хиондрос. Ты изменник, ничуть не лучше какого-то невежественного еретика, — по голосу было слышно, что комиссар презрительно улыбается. — Я всегда знал, что ты слаб, Константин, и хочу, чтобы ты был в курсе: я ждал этого все то время, что ты нес свою скверную службу в 33-м Гефестском.

Комиссар приставил дуло болт-пистолета ко лбу Константина.

— Я не могу выстрелить тебе в затылок. Нет смысла портить еще один противогаз.

Пистолет опустился до уровня живота Константина, где на форме осталось влажное пятно крови Димитрия.

— Ты — это болезнь, и я здесь, дабы очистить тело Астра Милитарум.

Вот, стало быть, и все. Конец всему. Константин задрожал. Гестон не станет слушать ни единого его слова. Он хотел жить, но у него не осталось шансов, не осталось выхода. Он больше не увидит Калисту или Маттиаса. Он был в западне, где и находился на протяжении всей своей бестолковой жизни, которая привела к этому бессмысленному, напрасному моменту.

Он отчаянно искал в себе последнюю крупицу стойкости. Что-то, хоть что-нибудь, чтобы оставить какой-то след в колоссальной безразличной вселенной, пропустившей его через эту мясорубку. Он не ждал многого, но заслуживал лучшей участи.

Земля у них под ногами зашипела от лазерного выстрела, раскидавшего горячую грязь. Комиссар обернулся, и Константин прыгнул. Потеряв равновесие, Гестон упал, а Константин приземлился поверх него. Он услышал, как болт-пистолет с бульканьем погрузился в грязь. Времени доставать собственное оружие у него не было. Они сцепились — не как солдаты, а отчаянно, словно звери. Константин обнаружил в себе силу, которую никогда и не осознавал.

Они терзали друг друга, рыча и кряхтя. Константин оставался сверху, вдавливая голову комиссара в жадную сосущую грязь. Руки Гестона скребли по противогазу Константина, но не могли его сдернуть. Константин сильнее навалился на шею комиссара, глядя, как грязь накрывает противогаз Гестона. Он вжимал того все глубже и глубже, пока жижа не залила беспощадные линзы на месте глаз. Гестон отбивался все отчаяннее, но Константин продолжал давить на шею комиссара всем своим весом.

Пальцы Гестона вцепились в форму, однако Константин знал, что он труп, если отступится. Желтоватая топь доходила ему до запястий, но над лицом Гестона все еще поднимались пузыри. Дыхание Константина хрипло отдавалось в отнятом у Димитрия противогазе. Гестон перестал сопротивляться.

Константин вытащил руки из вязкой грязи. Он поднял глаза и увидел комиссарскую фуражку, лежавшую рядом с телом. Мимо продолжал проплывать липкий непроницаемый туман.

Изможденный, с трясущимися руками, он посмотрел вдоль линии фронта. Он видел бойцов из 33-го в противогазах, глазные линзы которых отливали зеленым. Кто-то из них — он не знал, кто именно — кивнул безликой нечеловеческой головой, словно благодаря его. Константин выдохнул. Он гадал, кто же из них выстрелил, чтобы отвлечь Гестона. Возможно, этого ему не узнать никогда.

Перешагнув через тело Гестона, он присел у гашетки огнемета. Руки и ноги налились тяжестью от усталости. Он все еще тяжело дышал. Повсюду вокруг уплотнялся туман. Он нарушил все предписанные Гвардией правила, однако у него оставался долг перед товарищами по оружию.

В грязи что-то завибрировало. Он резко обернулся и посмотрел на комиссара, но тело того уже наполовину погрузилось в липкую землю. Его положение не изменилось. Димитрий тоже лежал все там же, где упал. От его крови грязь вокруг приобрела более темный оттенок бурого.

Вибрирующее движение повторилось, как будто мимо ехал тяжелый транспортер. Всего пара сотрясений, а затем все затихло. Император милосердный, теперь-то что?

Облако сгустилось, стало напоминать тот водянистый смог, который порой окутывал Гефест. Земля снова содрогнулась, и он услышал, как захлюпала грязь. Что-то приближалось. Туман стал плотнее, и он едва мог разглядеть, где лежит мертвый Димитрий.

Над ним нависла тень, черный силуэт во мгле. Опять послышался жутковатый сосущий звук. Тень разрасталась, пока не стала выше «Адской гончей». Над ее громадой реяло полдюжины остроконечных щупалец, ноги были толщиной со стволы деревьев. Множество трубок на спине чудовища изрыгали ядовитый удушливый туман. Константин уже сражался против тиранидов и пережил другие атаки, но он никогда еще не видел ничего, похожего на эту безглазую мерзость со щупальцами вместо морды.

Почти оцепенев от ужаса, Константин сумел вдавить спуск тяжелого огнемета. Горящий прометий ударил разбрызгивающейся струей и опалил чудовище. Оно завизжало, словно терзаемый сверх предела прочности металл. У Константина задребезжали зубы, как от артиллерийского обстрела. Существо горело, грязный дым смешивался с дрянью, исходившей из трубок.

И все же оно продолжало приближаться. Его броню обдавал град лазерных зарядов, не оказывавших никакого эффекта, будто это были дождевые капли. Константин закричал, водя потоком раскаленного добела пламени влево-вправо и поджигая тянувшиеся к нему отростки толщиной с человеческое бедро. Остроконечные щупальца отпрянули, скрючившись и почернев. Он попытался создать между собой и чудовищем огненный ров, но гореть было нечему. Даже прометий был не в силах воспламенить грязь.

Вопли людей в траншеях заглушил ревущий перестук тяжелого болтера. Снаряды врезались в бронированный бок монстра. Полетели хитиновые осколки, но гигантское создание даже не отреагировало на нападение.

Щупальце хлестнуло по огнемету, сломав его и швырнув высоко в воздух. Мгновение Констанин пялился в пустоту на том месте, где находилось орудие. Крича сквозь противогаз, он выхватил свой лазпистолет и начал стрелять. Он был так близко, что не мог промахнуться по огромной твари. Пистолет не оказывал никакого воздействия на почерневшую и сочащуюся слизью, изуродованную прометием шкуру чудовища.

Его крик оборвался, когда щупальце с хитиновым наконечником, острым как сама ненависть, пробило ему грудь с правой стороны. Все звуки и шум неразберихи вдруг стихли, сменившись пронзительным гулом. Константин был в состоянии дышать лишь короткими рывками, не мог набрать достаточно воздуха, чтобы снова закричать. Он скорее увидел, чем почувствовал, как пистолет выпадает из онемевших пальцев.

Все казалось нереальным. Он опустил взгляд на торчащее из груди щупальце.

Грязь унеслась прочь, и его подняло к изрыгавшим отраву трубкам кошмарного существа. Корчась в агонии, Константин вытащил нож левой рукой. Правая сторона тела не слушалась. Он неуклюже нанес удар, но лезвие скользнуло по прочной склизкой шкуре.

Он исступленно бил, проклиная то, насколько бесполезно все это было. Он убил двух человек из Гвардии и чего ради? Все его тщетные старания кончились лишь тем, что он висит на чудовищном отростке. Лишь когда он проклял и Императора, клинок наконец-то погрузился в крепкую плоть тиранида. Щупальце дернулось, и он выпустил нож. Хлестнув по воздуху, щупальце вырвалось из его тела, отбросив его прочь.

Константин умер еще до того, как грохнулся в грязь. Спустя некоторое время сражение и сумятица переместились дальше, и его тело осталось лежать одно в тишине. Оно понемногу погрузилось в грязь и исчезло.

Меня будят барабаны, звучащие в мрачные минуты перед рассветом — исповедник порой говорил мне, что предутренний час черен, словно душа еретика.

Однако, когда я встаю с соломенного тюфяка в своей келье, кажется, будто это была лишь тень ночи, воспоминание. Темнота безмолвствует. Леса за пределами Приюта хранят свои тайны. А барабаны звучат лишь у меня в голове — кошмар, не более того. Они снова мне чудились.

Я опускаюсь на колени, и мои старые кости скрипят. Суставам больно, спина протестует. Но я всегда молюсь после подъема. Я молилась каждое утро на протяжении шестидесяти лет, проведенных на Карканисе, и будь я проклята, если перестану это делать теперь. Слова успокаивают меня — Катехизис Мирской Веры. Чтобы произносить его, я не нуждаюсь в напоминаниях планшета или книги. Эти слова — часть меня, они начертаны прямо в моей душе.

Я последняя в своем роде на этой планете, и каждое утро я буду свидетельствовать Истине, как и поклялась в том другим — всем, кто пришел сюда вместе со мной и ныне погребен на кладбище за стенами огорода. Я помню их, каждого. Порой мне кажется, будто их лица я помню лучше, чем тех живых, что все еще окружают меня.

Какой прок от щита, когда мертв его носитель? Какой прок от слуги без господина?

Базилика в Эремосе — зеркальное отражение выстроившего ее Империума. Призрак величия, карикатура с обрушившимися колоннадами и гниющими шторами. Знаменитый купол все еще цел, но муралы утратили живость, с годами поблекнув до бледной серости. Резные святые кружат в бесцветном небе, их доспехи потускнели в небрежении, а мечи покрылись пушистым лишайником. Плиты пола влажные, поросшие мхом и облепленные илистыми отложениями — предостережение, оставленное постоянно подбирающимся морем. Эремос постепенно поглощает океан. С каждым годом приливы поднимаются немного выше, а пол проседает чуть ниже. Воздух сыр и холоден. От него у меня во рту остается соленый привкус. Все это место напоминает разлагающийся труп.

Как я и ожидал, ни один скорбящий не пришел отдать дань почтения, однако на всякий случай я жду еще немного, обходя алтарь по кругу и отрабатывая разнообразные позиции и стойки, делая выпады и отступая. Взмахивая мечом в стылом воздухе, я проговариваю названия движений: Арзен, Софико, Масий, Аккус, Лимни — они впитались в мою память крепче, чем лицо матери. Каждый день, проведенный мной на службе инквизитору Раббату, делал меня ценнее. Даже сейчас, когда меня замедляют возраст и рана, клинок рассекает разноцветные лучи света со смертоносной легкостью. Я — крестоносец Воконис, слуга и защитник инквизитора Раббата. И я не подвел его.

Когда дверь со скрипом отворяется, это удивляет меня так сильно, что я оступаюсь. Это дознаватель Ташк. Самое похвальное из достижений инквизитора Раббата. Человек, не уступавший интеллектом самому Раббату.

Я опускаю меч и со скрежетом убираю его в ножны. Какое-то мгновение я слишком поражен, чтобы заговорить, но затем слегка кланяюсь:

— Брат Ташк.

Он едва заметно кивает с той же снисходительной улыбкой, что была на его лице и в последний раз — да и в остальные тоже. Он считает меня простецом: кибернетически улучшенными мускулами, которые пускают в ход, когда не справляется интеллект. Он понятия не имеет, кто я и что я.

Ташк постукивает по осыпающейся колонне, провоцируя небольшую панику у насекомых.

— Он действительно мертв?

Он не проявляет никаких эмоций. Зачем он пришел? Считает, что Раббат мог что-то ему оставить? Возможно, он думает, что тот завещал ему инквизиторскую печать — разумеется, не в буквальном смысле, но посредством рекомендательного письма или какого-то другого весомого документа. Быть может, Ташк и служил Раббату, но он никогда не верил в него. Наверняка у него есть некий более тайный мотив прийти сюда.

Я киваю.

— Он мертв.

Он наконец-то удостаивает меня прямого взгляда.

— Воконис, почему панихида здесь? Почему не в столице? Мне пришлось пересечь половину континента.

— Раббат поклялся больше никогда не возвращаться в Тимфады после того, как у него забрали печать, — отвечаю я. — Казалось неправильным везти его туда теперь. Я выбрал базилику, потому что здесь мы последний раз были все вместе. Последний раз, когда Раббат…

Я запинаюсь. У меня нет желания рассказывать Ташку, сколь низко пал инквизитор после отлучения. Мне никогда не хотелось, чтобы люди вроде Ташка узнали, во что превратился Раббат в последние месяцы жизни, когда им овладело безумие. Они увидят в этом подтверждение, доказательство того, что прелат поступил правильно, когда изгнал его из ордена.

— Это было последнее место, где он мог работать как положено, — произношу я.

Выражение лица Ташка вечно непросто разгадать. Он носит на лице символ Инквизиции — перечеркнутую букву I, крепко прибитую к черепу. Кусок железа делит его лоб пополам и заканчивается у переносицы. Из-за этого линия бровей нарушается, и кажется, будто он постоянно хмурится. Может статься, он действительно постоянно хмурится. Должно быть мучительно жить в его мире. Мире, где личная карьера значит так же много, как и вера.

Смахнув грязь с прогнившей скамьи, он усаживается, положив голову на рукоять своего меча. Он правдоподобно изображает молитву, но я сомневаюсь, что его привели сюда религиозные убеждения.

Его присутствие тревожит меня. Исполняя свой долг, я пригласил всех членов свиты инквизитора Раббата, но не ожидал, что кто-то из них и впрямь явится. Мне приходит в голову, что Ташк может изъявить желание взглянуть на тело. От этой мысли я содрогаюсь. Безумие Раббата вытравлено у него на лице даже после смерти. Что, если Ташк попросит меня снять покров?

Ташк более не предпринимает попыток завести разговор. Он просто сидит, склонив голову, пока я вышагиваю вперед-назад.

Проходит не больше десяти минут, и я слышу снаружи грохот двигателей. Палки и листву сносит по проходу. Сквозь открытую дверь мне видно, что во дворе садится челнок.

В базилику неспешно входит отец Арзен. Он облачен в багряное одеяние, царственная голова слегка запрокинута назад. Наполовину прикрыв глаза, он глядит в видимую лишь ему одному вечность. На протяжении многих лет я верил в Арзена. Каждое произносимое им слово, каждый подъем пальца выверены, чтобы подкрепить окружающую его ауру божественной мудрости. Он так легко скользит по плитам пола, что кажется, будто он вообще почти не делает шагов, а следующие за ним нижестоящие священники от благоговения сгибаются едва ли не вдвое. Арзен был наиболее доверенным советником Раббата — конфидентом, которому тот вверял тайны и сомнения, какими никогда бы не поделился со мной. Я хорошо себя знаю. Нельзя достичь чина крестоносца, не изучив каждую грань своего разума. Я завидовал Арзену, завидовал их связи с моим господином, но больше нет. Я заглянул под его маску. Арзен лжец — в точности как и все остальные. Когда Раббат нуждался в нем сильнее всего, его не было. Никто, кроме меня, не был готов остаться рядом с ним, когда его лишили званий и положения.

Его появление беспокоит меня так же сильно, как приход Ташка. Арзен ни разу не предложил мне помощь, пока я боролся за рассудок Раббата. Почему сейчас он здесь?

Он останавливается перед Ташком и пожимает дознавателю руки.

— Трагедия, — его слова эхом отзываются под сводами. — И тем больнее она для тех из нас, кто знал его по-настоящему.

Ташк кивает и отдергивает свои руки от рук Арзена.

Арзен шепотом произносит молитву, целует свои пальцы и прижимает их к металлу в голове Ташка. Затем он движется по проходу ко мне.

— Крестоносец Воконис, — он поднимается по ступеням к алтарю и встает рядом со мной, озирая разрушенную базилику. — Как отважно с твоей стороны вернуться сюда.

Арзен никогда ничего не говорит необдуманно. Его слова всегда тщательно подобраны, и я на миг задумываюсь, что они означают. Он пытается поддеть меня? С чего бы мне не возвращаться сюда? Ему известно, что в смерти Раббата нет моей вины, и он знает, что подобное предположение ранит меня.

Он кладет свою руку поверх моей.

— Мы все любили его, Воконис, но я понимаю, что тебе тяжелее, чем кому-либо из нас.

К моему удивлению, похоже, что его забота неподдельна.

— Ты служил ему столь верно, столь долго, — продолжает он. — Кто может пожелать слуги лучше? Прочих из нас не было здесь при нем, когда он… — он понижает голос и придвигается ближе. — В последние недели он был скорбен разумом, не так ли?

Я не в силах заставить себя солгать и потому просто выдерживаю его взгляд.

Он кивает. Его глаза полны сочувствия.

— Должно быть, тебе было тяжело.

К нам подходит Ташк. В его взгляде такое же выражение.

— Нам следовало быть здесь и помочь тебе. Мы не должны были прислушиваться ко лжи.

Еще люди: исповедник Мелсан. Ее рыжие волосы зачесаны назад и завязаны узлом, не скрывая покрытого шрамами багрового лица. Как обычно, у нее такой вид, словно последний час она на кого-то орала и просто переводит дух перед следующим взрывом ярости. Как и за Арзеном, за ней следует процессия аколитов, несущих разнообразные реликвии и оружие.

Вслед за ней появляются и другие знакомые лица: священники Экклезиархии вперемешку с наемниками в бронежилетах и неуклюжими недолюдьми — пока вокруг алтаря не собирается около пятидесяти человек. Инквизитор Раббат обладал ресурсами во всех слоях общества, но я никак не ожидал, что они откликнутся на мой призыв.

— Братья, — произношу я, когда мое изумление сменяется восторгом от зрелища того, как много помощников Раббата здесь. — Товарищи в служении Ордо Еретикус, — мой голос разносится по всей базилике. — Я не лишаю Карию Прим ее самых благочестивых защитников просто так. Мне хорошо известно, сколь тяжелым стало наше положение и как драгоценно ваше время. Но я рад, что вы смогли прийти сюда сегодня. Это бы много значило для инквизитора Раббата.

Они молча слушают меня, и в их глазах я вижу уважение. Я неверно судил о них. Был слишком суров. Все это время я пребывал в ярости от того, что они не остались рядом с Раббатом, когда того вышвырнули в глушь, но теперь я понимаю — они лишь делали то, что должны были.

— С прискорбием вынужден подтвердить, что слухи правдивы, — продолжаю я. — Лорд-инквизитор Тирум Раббат достиг конца своего славного похода. Отныне каждый изменник и еретик на Карии будет спать немного спокойнее. Их великий гонитель пал. Бича ведьм больше нет.

Арзен кивает и шепотом возносит молитву.

Остальная толпа отвечает тем же, и воздух полнится хором придыханий.

Меня грозят захлестнуть эмоции, поэтому я быстро двигаюсь дальше:

— Я просил вас присутствовать, чтобы мы смогли восславить труд нашего великого главы и лидера: человека, посвятившего всю свою жизнь сохранению благословенной души человеческой.

Их глаза трепещут во мраке, и я вижу, что они тронуты. Они не хладнокровные перебежчики. Я осознаю, что они, в сущности, поступают отважно, просто явившись сюда.

— Вы проделали долгий путь, — продолжаю я. — Прошу, отдохните и поговорите. Поделитесь своими воспоминаниями об инквизиторе и найдите покой в мысли, что он принес правосудие Императора столь многим пропащим душам. Затем, когда сядет солнце, мы вверим его дух Святой Терре.

Сразу же начинаются разговоры, и в базилике воцаряется странно праздничная атмосфера. Люди смеются и обнимаются. Слуги приносят гостям еду и вино. Я на мгновение чувствую прилив гнева, но затем вижу, что они делают в точности то, что я предложил — пересказывают истории великих триумфов инквизитора и поднимают тосты за его непоколебимую преданность Императору. Это уместно.

— Поведай нам правду, — произносит Арзен, приобнимая меня и подводя к одной из групп. — О суде над Волдори, — он вручает мне бокал вина. — Тебе так и не представилось возможности высказаться. И никто из нас не верит той лжи, что распространяли о тебе и инквизиторе Раббате. Если ты скажешь, что Волдори был колдуном, то все прочие могут катиться в преисподнюю.

Утверждение Арзена доставляет мне такое удовольствие, что я нарушаю воздержание, длившееся всю мою жизнь, и отхлебываю вина.

— Он был колдуном, — говорю я, встречаясь взглядом со всеми в группе. Они затихают, жадно внимая моим словам. Наконец-то у меня есть аудитория, желающая услышать правду. Жаль только, что Раббат этого не видит.

— Судьи в Тимфадах были ослеплены тем положением, которое Волдори занимал в обществе. Будь это кто угодно другой, они бы ни за что не поставили наше решение под сомнение. Прежде приговоры Раббата никогда не оспаривались.

Я поднимаю взгляд на купол.

— Именно в этом здании я добился от Волори правды, — слова, месяцами томившиеся у меня в голове, буквально выпрыгивают изо рта, чтобы их как можно скорее услышали. — У Раббата не имелось сомнений касательно виновности Волдори, и он был не намерен позволить его положению стать препятствием для правосудия, поэтому предоставил мне свободу действий, чтобы получить признание.

Вокруг собирается все больше скорбящих, им не терпится услышать мою версию тех событий, что погубили инквизитора.

Я опустошаю бокал, и его вновь наполняют. Вино настолько изысканно, что я мысленно отмечаю название, чтобы иметь возможность выпить его еще раз: «Валгааст».

— Я не сомневался, что Волдори был пропащим, — произношу я. — И я знал об этом задолго до его гибели. То, как он умер, несущественно. Его преступление было очевидно.

Мои мысли возвращаются в тот день, когда я обнаружил бледное и безвольное тело Волдори, плавающее в черной воде крипты.

— Утопление было слишком хорошим исходом для него. Я бы не выбрал столь естественную смерть. Его следовало доставить в Тимфады и предать казни на глазах у всех, кто когда-либо сомневался, будто ересь ведет к гибели. Однако, разумеется, в том, что ему дали утонуть, не было ничего преступного. Он утратил право на жизнь.

От вина моя голова делается легче, и мне как будто не отделаться от воспоминания о плавающем трупе.

— Я не сомневался, — повторяю я.

— И когда инквизитора Раббата вызвали на суд Экклезиархии, он дал показания ясно и искренне. Он даже не отметил, что Волдори был сыном губернатора. Он знал, что правосудие Императора надлежит вершить без предубеждения и не делая различий.

— А тебя вызывали дать показания? — интересуется Арзен.

— Вызывали, и я был горд дать их. Я заверил суд в том, что Волдори признался, — мне становится труднее говорить убежденно, поэтому я отпиваю еще вина и повышаю голос, чтобы это компенсировать. — Волдори утонул потому, что Император не позволил ему долее пребывать в этом священном мире. Он умер потому, что не годился в живущие.

Арзен ободряюще кивает.

— А прочие истории — о том, что инквизитор Раббат якобы заигрывал с оккультизмом и некромантией — это тоже ложь, я полагаю?

Толпа безмолвствует.

Я снова пью вино.

— Инквизитор Раббат был хорошим человеком. В свои последние дни он запутался, только и всего. Он никогда не был еретиком. Но слухи так угнетали его, что он не владел собственным разумом. Однако он не совершил ничего неправильного даже тогда, после того, как вся планета повернулась к нему спиной.

Арзен качает головой.

— Вот почему опасно возвышать людей над законом. Допускать таких, как Волдори, в высшие круги лишь потому, что это сын губернатора — опасный путь. Будь Волдори кем угодно иным, никто бы не возвысил голос против инквизитора Раббата.

— Именно! — восклицаю я чуть громче, чем следовало бы. — И если бы они пришли сюда, если бы постарались понять наши методы, то и мечтать не могли бы о том, чтобы отлучить Раббата, — я опять опустошаю бокал и жестом приглашаю гостей в конец прохода. — Идемте! Идемте, взгляните! Мы применили все предписанные способы.

Пересекая базилику, я обнаруживаю, что меня слегка покачивает, и едва не поскальзываюсь на влажных и мшистых камнях. Добравшись до лестницы, ведущей в крипту, я вижу, что все последовали за мной. Хорошо. Пусть все посмотрят. Мой разум пылает от волнения и, как я осознаю, от алкоголя. Я указываю рукой вниз по лестнице.

Я начинаю спускаться по ступеням, и осветительные сферы с мерцанием оживают, потрескивая в проржавевших плафонах.

Когда я схожу с лестницы и направляюсь вглубь по основному проходу, мои ботинки почти на фут погружаются под воду. Она быстро поднимается. Через несколько дней, когда течение переменится, крипта окажется полностью затоплена, и вода будет пузыриться между плит в самой базилике. Так же, как это было во время гибели Волдори. Меня снова на миг посещает тревожное воспоминание о его бледном теле, плавающем во мраке.

Мы добираемся до конца уставленного саркофагами прохода, и я приближаюсь к запертой двери.

— Вот комната, где мы допрашивали Волдори, — говорю я, дожидаясь, пока подтянутся остальные. — Мы работали в полной секретности. Мы знали, что несмотря на положение Раббата, губернатор попытается вступиться за сына, если узнает о том, что мы делаем.

В двери есть маленькое, плотно забранное оконце. Я смахиваю грязь и вглядываюсь в комнату. Мой разум возвращается в последний день, когда я говорил с Волдори. «Тебе меня не сломать! Тебе меня не сломать!»

На мгновение я забываю о группе у меня за спиной, вспоминая страдальческие вопли Волдори. Когда я увидел его в то последнее утро, то понял, что пути назад нет. Мы изломали его тело до полной неузнаваемости. Отпусти мы его в таком состоянии, не доказав вину и не получив письменного признания, губернатор казнил бы Раббата. Я не мог этого допустить. Сырой воздух въедается в меня. Я вспоминаю собственный ужас при мысли о том, что мой господин окажется опозорен лишь потому, что мне не удалось вытянуть признание из балованного мерзавца. Я воин, не дознаватель, и мне было больно думать, что мой недостаток опыта может погубить человека, которому я поклялся служить.

— Мы можем войти? — спрашивает Арзен, возвращая меня в настоящее.

Я киваю и достаю ключи. С глухим дребезжанием я отпираю разнообразные замки и толкаю дверь внутрь.

Большинство светильников вышло из строя. Работает лишь один на дальней стене, который прерывисто мигает, вспышками высвечивая содержимое комнаты — устрашающие орудия пыток и перевернутый стол, к которому Волдори был прикован во время моих допросов.

Все протискиваются в помещение мимо меня и озираются, но Арзен остается рядом со мной.

— Однако тебе так и не удалось получить письменное признание. Оно бы все так упростило, не правда ли? Если бы Раббат предоставил суду признание Волдори, они вряд ли бы так легко позволили губернатору повлиять на отправление правосудия.

Его лицо то возникает из темноты, то пропадает, но я все еще вижу в его глазах одно лишь сочувствие. Он не пытается высмеять меня или бросить тень на мои слова.

— Я получил бы письменное признание, — настаиваю я. — Если бы Волдори не утонул. В конце концов он признал бы свою вину.

Крики Волдори раздаются у меня в голове настолько отчетливо, что мне почти кажется, будто их могут услышать и остальные. «Тебе меня не сломать!»

Похоже, Арзен в замешательстве.

— Но он ведь признал вину, так же? Разве не это ты говорил суду? Пусть он и утонул, не подписав признание, но он же сказал тебе, что виновен, да?

Возможно, дело в сочувственном взгляде Арзена или же в выпитом мною вине, но я не в силах заставить себя солгать. Я отвожу Арзена в сторону от остальных и понижаю голос:

— Он не признался в буквальном смысле слова. Но я знал. Знал без сомнения, что он виновен. И еще знал, что Раббата казнят, если будет доказано, что Волдори умер у него в руках, не оставив признания.

— Так ты солгал?

— Я не лгал, только не в глазах Императора. Волдори признал свою вину каждой своей хитрой выдумкой и уловкой. Перед тем как утонуть, он признал свою вину бесчисленным множеством способов. Я знал, что Раббат прав на его счет.

— Но ты сказал суду, что он признал вину.

— Я знал, что Волдори колдун, как знал это и Раббат.

Арзен пристально глядит на меня в темноте. Затем он кивает и сжимает мое плечо.

— Я понимаю. Я не стану делиться этим ни с кем. Но ты должен быть осторожен, старый друг. Если это дойдет до ушей суда, тебя казнят.

Я киваю, ошеломленный тем, что только что раскрыл ужасную тайну, и отхожу от него, пока не сказал еще чего-нибудь такого, о чем пожалею. Я приближаюсь к столу, где был прикован Волдори. Представляю, как тот лежал там, охваченный паникой, пока вокруг него поднималась вода.

Я совершенно ясно предупреждал его, что если он не признается, то я оставлю его в этой комнате и не открою дверь, даже когда вода поднимется выше его головы. Мне не стыдно, что я солгал суду, ведь в виновности Волдори никогда не было сомнений. Но когда я думаю о том, что солгал Раббату — это совсем другое дело, и когда я рисую себе его лицо, у меня что-то скручивает в животе.

Я сказал ему, что это был несчастный случай и я не знал о том, что вода поднимется, но мне до сих пор больно от мысли, что я обманул его. Какой у меня был выбор? Мне было известно — если Волдори останется в живых и расскажет суду о том, что претерпел, сумев при этом подкрепить свою невиновность, Раббата отлучат. Кто мог предсказать, что его все равно изгонят? И кроме того, если бы раскрылась вся правда, ему бы не позволили жить дальше. Отлучение часто оказывалось равносильно казни. Я солгал ему, чтобы уберечь, однако меня до сих пор терзает боль от содеянного. Особенно теперь, когда мне известно, что с ним стало. Когда Раббат почувствовал мой обман, это свело его с ума. Позор отлучения и осознание, что и я в чем-то был с ним нечестен — эти две вещи надломили его рассудок.

Вода поднимается быстро. Еще несколько часов — и она зальет окровавленный стол. Удовольствие, которое я испытал при виде такого количества гостей, улетучилось. Единственное, о чем я в состоянии думать — как обманул Раббата, сказав ему, что смерть Волдори была несчастным случаем.

— Мы должны уйти, — шепчу я.

Никто не отвечает.

До меня доходит, что в помещении наступила странная тишина. Слышно лишь «кап-кап» воды и электрическое гудение светильника. Все голоса пропали.

Я оборачиваюсь.

Комната пуста. Я один во мраке.

Нет, есть еще Арзен, стоящий в дверном проеме.

Я бреду к нему в воде.

— Куда делись остальные? — спрашиваю я.

— Их здесь и не было, — отзывается он. — Только я.

Его голос звучит странно, и я осекаюсь, увидев, что это не Арзен.

Фигура в дверях одета в лохмотья, а ее тело раздуто.

— Волдори? — задыхаюсь я.

Он улыбается, и у него изо рта выскальзывает мокрица, скатывающаяся вниз по белой блестящей коже. Это Волдори, но у него глаза Арзена, и они полны тем же самым состраданием, которое вытянуло из меня ужасающее признание.

— Тебе меня не сломать, — произносит Волдори, все еще улыбаясь. Его слова сопровождаются бульканьем жидкости, лицо подрагивает.

— Ты был еретиком! — выкрикиваю я со смесью торжества и омерзения, шагая к нему.

Он отступает назад и захлопывает дверь.

Я слышу, как запоры с дребезжанием встают на место, протягиваю руку к поясу и обнаруживаю, что ключи исчезли.

На мгновение в окошке видно бледное лицо Волдори. Его глаза мутнеют, превращаясь в бесцветные сферы, но ему весело, в этом нет сомнений. Затем он отшатывается прочь и оставляет меня одного в камере.

Вода продолжает подниматься, и я мечусь туда-сюда в поисках выхода. Хватаю нож и рублю им цемент. Потом швыряю клинок в воду. Это бессмысленно. Я потому и выбрал эту камеру, что из нее нет выхода. За стенами только сплошная скала. И дверь я подбирал лично, использовав армированную пласталь и петли, которые способны выдержать землетрясение.

Я оседаю, привалившись к столу.

Вода закручивается вокруг меня, и я начинаю кричать.

— Не лучшая твоя работа.

Марк бросает взгляд на брата. Его глаза прикрыты накладками, третичные оптические системы покрывают катаракты новых экранов. От них у него до сих пор болит голова. Вселенная отображается в виде сот, изображение в высоком разрешении параллактически смещено бесконечными математическими операциями, прокручивающимися и уходящими в базу хранения.

Данные. Постоянно все больше данных. Постоянно, постоянно. Их передадут следующему поколению и поколению за ним, сохранив в цифро-буквенных иероглифах и машинных гимнах. Но что же их вместилища? Их пастыри? Ничего, кроме заменяемых электронных схем, анонимизированных и безымянных, значимость которых не превышает исполняемых ими функций. О, как же это ненавистно Марку.

— Нож подходит к ритуалу, — раздается переливистый, мальчишеский тенор Корнелия, выдергивая Марка из меланхолии.

Марк пожимает плечами, наблюдая, как брат счищает кожу со своего лица, аккуратно все документируя. Из них двоих Корнелий всегда обладал более сноровистой хваткой, более твердой рукой.

— Я не понимаю, почему это вообще необходимо, — вздыхает Марк. — Кожа пористая. Существует технология микроволокна. Я… Корнелий, просто это настолько неэффективно.

— Ритуал, Марк. — Сам Омниссия не превзойдет твердостью выдержку брата. — Дело в ритуале.

— Трата времени. Нам следовало бы готовиться к «Непенте»… — когда это название расплетается на языке, по нему пробегает дрожь. То, что говорили об этом корабле; о том, что происходит в его чреве; о том, что делалось внутри, что делалось с ним. — …к прибытию «Непенты». Нам следовало бы проводить исследования. Нам следовало бы заниматься чем-то полезным.

— Мы сделали все, что от нас требовалось сделать. Мы ведь здесь, не так ли? Если бы мы потерпели неудачу, Велес не проявил бы к нам такой милости. Мы бы так и находились в недрах корабля, надрываясь над мелочами.

«Это еще не изменилось», — кисло думает Марк. Они все еще гниют в чреве своего звездолета, направленные в самую мелкую из лабораторий, так и пребывая в забвении. Марк разминает руки, отмечает комкование жидкостей в запястьях и уже не в первый раз чувствует, что стал стариком.

Ему лгали. Ему говорили, что в машине можно найти вечность, но там не было ничего. Ничего, кроме ржавчины, гнили и гибели. Однако «Непента» могла бы изменить все.

— Хотел бы я знать, так же ли она прекрасна в реальной жизни, — вздыхает Корнелий. Его щеки раскраснелись от жары. В лаборатории поддерживается невыносимая влажность ради его изысканий — он специализируется на микрофауне, дополняя область компетенции Марка, завороженного монолитами.

— Если ее действительно создали в Темную Эру Технологий, то сомневаюсь. Идея всего была еще так внове для человечества. У них не было бы времени сделать ее прекрасной. — Марк встает, неожиданно рассвирепев. Что-то в романтизме брата уязвляет его. Он поочередно разминает плечи, а затем сгибает матрицу протезов, гребнем выступающую в области поясницы. Демонстрация угрозы, как ему кажется. — И ты слишком многого ожидаешь от того, что скорее всего окажется мертвой мерзостью.

— В твоем сердце нет поэзии, — давно отработанный вздох, провоцирующий раздражение.

— У меня несколько сердец, — парирует Марк. — Уверен, в каком-то из них поэзия есть.

Брат не отвечает ему, лишь ухмыляется, а затем прилаживает респиратор поверх обнаженного черепа.

— Ты знаешь, что если магос узнает, нас заклеймят предателями, еретехами. Обратного пути нет, — шепчет Корнелий невнятным голосом. Марк мысленно представляет, как под маской уже начинает метаморфоза: гортань и двигательные нервы, носовые пазухи и зрительный аппарат, слуховая функция — все поочередно подвергается проверке и исправлению, при необходимости вскрывается и изменяется. Библиотека эвристических алгоритмов оптимизирует предстоящую передачу данных к мозгу.

— Мы просто исполняем свой долг. Мы идентифицировали возможную угрозу. Мы направляемся устранить ее.

Знакомый менуэт аргументов и противовесов, повторенный столько раз, что ритуал превратился в рефлекс.

— Я уверен, никто не может поставить нам в вину то, что мы хотели дождаться уверенности в легитимности наших притязаний.

Брат молчит.

— А если мы правы, оставишь ли ты ее одну во тьме еще на тысячу лет? Она звала нас. Она умоляла нас. Спустя столько времени, когда мы подобрались так близко, ты обратишься в бегство и бросишь ее?

В шесть длинных шагов он пересекает лабораторию и подходит к своему брату Корнелию. Тот моложе и гораздо выше. Конечности как у марионетки и грудная клетка соединяют сходящиеся торсы, один из которых органический, а другой — полностью синтетический. Он хлопает брата рукой по плечу.

— Возможно, мы ничего не найдем. Это так. — Голос Марка понижается до шепота. — Но также возможно и то, что мы найдем ее живой на этом корабле. Ожидающей. Нашу собственную мадонну из мяса и механизмов. И способен ли ты вообразить, брат, какие тайны мы сможем добыть из ее костей?

Они нашли обгорелого человека на покрытом пеной берегу сточного пруда у ползучего края пустошей. Со стороны озоляющих заводов доносилось эхо гудка последней смены, и им уже давно пора было вернуться в стены схолы прогениум. Однако возможности, которые предоставляло предположительно мертвое тело, были слишком заманчивы, чтобы их упускать.

Стрэнг собирался его обчистить. Паско считал, что будет забавно столкнуть его поглубже в токсичную жижу и посмотреть, всплывет ли он. Зара хотела, чтобы они вытащили его из грязи, но она всегда была самой добросердечной из них. Возможно, именно поэтому Кор был слегка в нее влюблен, хотя никогда не заставил бы себя сказать об этом вслух.

— Давай, — произнес Стрэнг, ткнув Паско локтем в ребра. — Обыщи его. У такого здорового парняги должна быть при себе парочка долговых расписок.

Паско потряс головой.

— Я к нему не притронусь, — сказал он.

— Боишься? — поинтересовался Стрэнг, наклонившись и подобрав кусок ржавой арматуры. Он на пробу потыкал тело. — Думаешь, он типа зольный падалюга, такой вскочит и как укусит тебя?

— Мертвое мясо трогать глупо, — ответил Паско. — Сестра Кайтриона говорит, что трупы тут внутри полный атас. Говорит, в них гнездятся позвоночные черви. Это паршивая жижа, Стрэнг!

— Ага, — произнес Кор, нагнувшись, чтобы получше рассмотреть мертвеца. Тот был крупным, больше всех, кого когда-либо доводилось видеть Кору, но его тело было бледным и изможденным, как будто некогда он был могуч, но из него каким-то образом высосали массу.

В кожу на груди и руках было что-то воткнуто. Оно выглядело как пластековые кольца поверх отверстий.

— Как по-вашему, это что? — спросил Кор.

— Похоже на медицинские шунты, — сказала Зара.

— Во! — воскликнул Паско. — Я ж говорил. Больной он. Похоже, он подцепил зольную хворь, или суммат.

— Не, в ребят, которые скоро помрут, медицинские шунты не пихают, — сказал Стрэнг. — У сестры Кайтрионы в спине пара таких.

Кор кивнул, хотя и задумался, откуда Стрэнгу об этом известно.

Человека кто-то сильно ударил по голове, а одна из его ног была выгнута под углом, от которого Кора передернуло. Он глядел в дымку над головой, мимо протекающих труб и шипящих вентиляционных шахт, вделанных в грязный камень утесов, на устремленный вверх силуэт шпилей улья среди желтых серных облаков.

— И кто он, как считаете? — спросил Паско. — Еретик, которого бросили, когда Кулаки вышибли остальных обратно в Око?

— Не думаю, — произнес Кор, опустившись на колени и указывая на остатки татуировки в виде орла, которую частично скрывал мерзкий ожог на плече человека. — Я не знаю таких еретиков, которые носят аквилу, а вы?

Паско пожал плечами.

— Жестко парень расшибся. Выглядит так, будто его дредноут отделал.

Мертвец застонал и перевернулся на спину.

Кор завопил и шлепнулся на задницу. Остальные смеялись, пока он кое-как поднимался на ноги. Зара помогла ему встать, и он обтер грязь со своих штопаных и заношенных штанов.

— Этот сын пещерной крысы еще живой! — сказал Кор.

— Ненадолго, не-а, — проговорил Стрэнг, и Кор понял, что тот забавляется идеей отправить человека на встречу с Императором при помощи острой заточки из засова, которую он носил в кармане.

Старший из мальчиков утверждал, будто пускал кровь троим, а однажды хвалился, что даже убил жителя верхнего улья, который бродил по бедному району и не потерпел отказа. Кор не знал, правда ли это, но Стрэнг был скор на руку и не гнушался колотить младших детей в схоле прогениум.

— Не надо, — сказал Кор, положив ладонь на руку Стрэнга.

Стрэнг сбросил его руку и оттолкнул его.

— Не трожь меня! Порежу по полной программе!

Кор попятился, подняв руки. Обычно землистое лицо Стрэнга побагровело, а его налитые кровью глаза были расширены от ярости.

— Полегче, Стрэнг, — произнес Кор.

Мальчик закашлялся и сплюнул в пруд сгусток темной слизи.

— Помогите… мне… — выговорил раненый, протягивая к ним изуродованную и обожженную руку. Его лишенный волос скальп покрывала ярко-красная кровь, из кожи торчали осколки битого стекла. — Ну же…

Зара встала между Кором и Стрэнгом.

— Прекратите, оба, — произнесла она, раздвигая их с уверенностью, вызывавшей у Кора зависть. — Мы должны помочь этому человеку.

— Зачем? — спросил Стрэнг. — Непохоже, что он жилец, даже если бы мы смогли его вытащить. Ты видела, какого он размера?

— Суть не в этом, — сказала Зара, вперив в Стрэнга взгляд, который заставлял детей и куда старше делать то, что она хотела. — Эта татуировка орла говорит мне, что это парень, который нуждается в нашей помощи. И вообще, где бы ты был, не прими тебя сестра Кайтриона, Орсон Стрэнг? Ты был бы мертв, или того хуже в шахтах-кузницах Механикус, вот где. Так что чтоб я больше такого от тебя не слышала. Мы поможем бедолаге и точка. Ясно?

— Как погода над шпилем, — отозвался Стрэнг.

Кор скрыл усмешку, когда Стрэнг кивнул, словно сломанный сервитор, и убрал руку от заточки.

Мужчина был тяжелее, чем казался, и чтобы вынуть его из пруда потребовались общие усилия их всех. Они пристроили его себе на плечи, постанывая под его весом.

Нога человека налетела на торчащий кусок обнажившейся трубы, и он дернулся, обратив на Кора полные боли глаза.

Они были темными и бездонными, словно лужа чистой нефти, но глядели с невероятного морщинистого черепа и слезились от возраста и омерзительных катаракт. Дыхание смердело, а от кожи несло, как от вытяжных шахт вокруг крематория.

Стрэнг был прав — скорее всего, этому парню оставалось в мире уже недолго.

— Эй, старик, как тебя зовут? — спросил Кор.

Мужчина обвис между ними, моргая в замешательстве, как будто пытался зачерпнуть воспоминание из какой-то немыслимо мрачной бездны.

— Я не… Я не помню, — произнес он.

Сержант Рахайн читал перед взводом имена пропавших в бою каждое утро.

И каждое утро список был длиннее, чем днём раньше.

— Милость Императора, — пробормотал капрал Кулли, когда пошёл вонючий ядовитый дождь, сбивая жару и барабаня по брезенту, закрывавшему место сбора. — В таком темпе никого не останется до того, как мы свалим отсюда.

— Что вы сказали, капрал?

Это был Кругломордый, из третьего отделения. Кулли посмотрел на толстое, потное лицо парня и увидел страх, написанный в молодых глазах, окружённых рано появившимися морщинками.

— Ничего, боец, — ответил он. — Старик Кулли просто говорит сам с собой, не забивай этим свою миленькую головку.

Кулли понятия не имел, как на самом деле зовут Кругломордого, да это и значения-то не имело. На Вардане-4 всё равно, как кого зовут, по крайней мере, до первого боя. Ведь большинство его не переживало.

Парящие джунгли кишели орками, и Реслийский 45-й пережёвывал новичков так же быстро, как транспортные корабли их привозили. Хотя Кулли был здесь уже два года. Так же, как и Рахайн, конечно же.

Сплочённые — они вдвоём, сержант Драчан, капрал Гешт и другие из второго отделения. Старая гвардия, хребет взвода альфа роты D. Закалённые ветераны.

Выжившие.

Капрал Риккардс со своими бойцами тоже, как он думал, были неплохи, особенно тот здоровяк, которого Кулли называл Огрином — правда, только не тогда, когда тот мог услышать. Вроде его звали Лопата. Но всё же те были из взвода бета, держались своих и с другими не сильно-то водились, так что варп с ними.

Не, только старая гвардия имела значение. Рахайн и Кулли, Драчан и Гешт. Сержанты-ветераны и их лучшие капралы — вот что главное во взводе. Рахайн был главным сержантом взвода альфа, вожаком стаи в роте D, а Кулли его надёжной правой рукой и лучшим другом.

В армии всё так и есть, думал Кулли. Лейтенанты нужны для бумажной работы и чтобы было кого винить, если операция накроется медным тазом, а капитаны вообще непонятно чем заняты. А все выше званием, по его мнению, с тем же успехом могли и не существовать. Месящие грязь солдаты выигрывают войны, а не генералы, продавливающие задницами кресла.

— Целая куча имён, капрал, — сказал Кругломордый.

Кулли уже и забыл о нём. Он мигнул и посмотрел на новичка.

— Это война, Кругломордый, — сказал капрал. — В джунглях люди пропадают. Умирают. Мы здесь именно для этого, на тот случай, если это не задержалось в памяти крохотного мозга, скрывающегося за твоим огромным хлебалом. Мы Имперская Гвардия. Чтобы умирать, мы и нужны.

— Да, капрал, — ответил солдат, и это действительно был единственно верный ответ.

Капрал Кулли командовал первым отделением взвода альфа, и это делало его альфа-псом Рахайна. Ни один салага из другого отделения не станет пререкаться с ним, если понимает, что для него лучше.

— Капрал, — прохрипел голос позади, будто бы звучащий из раскопанной могилы.

Кулли знал — это была Стальной Глаз. Он повернулся и посмотрел на снайпера-ветерана. Стальной Глаз была в первом отделении ещё до появления Кулли, но с тех пор, как она была ранена и получила прозвище, на настоящее имя всё равно не откликалась. Кулли с огромным уважением относился к её способностям, но смотреть на женщину от этого легче не становилось.

— Что такое? — спросил он, изображая безразличие и глядя на остатки её лица.

Стальной Глаз однажды столкнулась с орком в ближнем бою. Очень ближнем.

И зверь откусил ей лицо.

Левая глазница оказалась настолько сильно повреждена, что медикэ смогли только закрыть сдавленное месиво черепа отвратительной блестящей синтекожей, от чего вся голова стала выглядеть пугающе перекошенной. В правую глазницу вставили округлую металлическую аугметику, из-за которой Стальной Глаз и получила прозвище. Носа не было вообще — дыра с рваными краями, из которой почти непрерывно текли густые зелёные сопли, а левая сторона челюсти, где синтекожа не прижилась, просто голая кость.

На плече висел специально доработанный дальнобойный лазер с прицелом, который настолько хорошо действовал вместе с аугментическим глазом, что оружие стало просто частью тела. На Вардане-4 на её счету было 837 подтверждённых убийств.

— Хорош накручивать сосунка, — сказала Стальной Глаз, искоса глянув на Кругломордого. — Ты не слушал список.

Кулли пожал плечами — он последние восемнадцать месяцев не слушал.

— И?

— Драчан туда попал.

Кулли мигнул от удивления. Сержант Драчан был лучшим разведчиком взвода.

Попасть в список — так говорили, когда ты зашёл в зелень и не вернулся обратно. Иногда пехотинца официально признавали убитым в бою — когда его приканчивали прямо перед товарищами и кто-то умудрялся сдать жетоны в Муниторум, который фиксировал смерть и посылал Письмо ближайшим родственникам — но не часто. В непроходимых, кишащих орками джунглях Вардана-4 девяносто процентов потерь официально считались пропавшими в бою по той простой причине, что никто не мог найти то, что от них осталось после боя.

— Ты уверена?

Стальной Глаз кивнула и вытерла то, что осталось от носа, тыльной стороной уже заскорузлого рукава.

— Слово Императора, — ответила она. — Он ушёл вчера со вторым отделением и не вернулся. Гешт сама не своя.

Кулли медленно кивнул. Он знал, что Драчан и его капрал были близки. Может, даже слишком, если вам не всё равно, что там в уставе.

Кулли было абсолютно всё равно.

— У меня в палатке немного сакры, — сказал он. — Возьму и пойду к ней. Спасибо, Стальной Глаз.

Старый ветеран кивнула капралу изломанной головой, и больше ничего не нужно было говорить. А Кругломордый с простым наивным изумлением смотрел на проходящую вокруг рутину Астра Милитарум.

Смерть, потеря, горе.

Просто ещё один день в славной Имперской Гвардии.

Кулли нажал спуск лазружья и залпом полностью автоматического огня разнёс орка на части.

— Зубы Императора, да тут их целая куча, — проворчала Гешт в вокс-бусинке.

Она была в пяти, может, шести сотнях ярдов слева от Кулли, скрытая пеленой удушающего дождя вместе со своим отделением.

Взвод альфа находился глубоко на территории орков, на передовом разведывательном задании.

— Я тебя слышу, — ответил Кулли. — Сосредоточься на больших, они главные.

— Думаешь, я салага какая-нибудь? — огрызнулась Гешт. — Я это знаю, Кулли.

Кулли пожал плечами, хотя и знал, что женщина его не видит.

— Точно, Гешт, — сказал он. — Просто береги свою задницу и береги задницы своего отделения ещё сильнее.

— Не учи отца… — начала было Гешт, потом неизбежную брань прервал трещащий залп автоматического лаз-огня, раздавшийся в бусинке.

— Повтори?

— Ничего, — ответила она. — Слушай, я просто делаю своё дело. А ты чем занят?

Кулли сдержал резкий ответ и на локтях и коленях пополз вперёд по вонючей глине и гниющей растительности. Свет был зелёно-жёлтым из-за покрова листьев высоко наверху. Вокруг были только пот, глина и грязь.

Его снаряжение давило на плечи сквозь бронежилет, мокрая от пота майка тёрлась о неизбежные язвы и опрелости, которые были просто частью жизни на Вардане-4. Огромные насекомые роились вокруг, впиваясь в открытую кожу, и уже не раз он был вынужден останавливаться и сметать с рукавов отвратительных полупрозрачных пауков.

— Отчёт о положении, — мгновенье спустя сказал капрал.

— Примерно пять сотен на девять от тебя, — ответила Гешт. — Целей больше нет. Направляемся к боссу.

— Принято, — ответил Кулли. Рядом с его отделением, наконец-то, орков тоже не было.

Оба они приближались к Рахайну, ведя свои отделения к позиции сержанта. Он, конечно, был в командном отряде, вместе с лейтенантом Маккроном, который — по крайней мере, официально — был главным в глубоком разведывательном патруле взвода альфа.

Если у Маккрона был хотя бы зародыш мозга, подумал Кулли, то он будет делать то, что Рахайн ему скажет. Офицер только выпустился из школума на самой Реслии. Там всё было по старому: посылать любого с хорошей родословной прямо в офицерское училище. «С хорошей родословной» значило, конечно же, с деньгами. Ему было двадцать стандартных терранских лет максимум. Рахайн был почти вдвое старше, и всю эту разницу служил в Гвардии. Он знает, что делает.

Новоназначенный лейтенант был по званию старше взводного сержанта, конечно, но, чтобы попробовать воспользоваться этой властью, он должен быть редким дебилом. Кулли воистину не хотел, чтобы кто-нибудь настолько тупой приказывал ему и его людям.

— Гешт, — сказал Кулли, переключив вокс на закрытый канал. — Что думаешь о новом лейтенанте?

Гешт фыркнула у него в ухе: — Молока на губах ещё больше, чем у предыдущей. Глядишь, следующего вообще ещё в ползунках пришлют.

— Я тебя понял, — ответил Кулли. — Думаешь, он слушает Рахайна?

— Лучше бы да, а то ведь и может орочью пулю в спину словить, — сказала Гешт.

— В смысле, как предыдущий?

Их предыдущий лейтенант была редкой тупицей. Она, несмотря на предупреждения Драчана, что это ловушка, завела их в засаду, где чуть не полегли все тридцать человек. Лишь отточенная годами реакция ветеранов и хладнокровная, расчётливая стрельба Стального Глаза вытащила их живыми. А лейтенанта застрелил в спину одинокий орк по пути на базу. Орка этого не нашли, и во взводе поговаривали, что что имя его, наверное, Гешт, но доказать никто ничего не мог и, честно говоря, даже не стремился. Как полагал Кулли, всё было тихо и нормально.

Джунгли переворачивали представление людей о правильном и неправильном, и он уже давно с этим смирился.

— Не знаю, о чём ты, — сказала Гешт тусклым и безжизненным голосом.

Кулли захотелось дать себе пинка за глупость, ведь это было раньше.

До того, как Драчан попал в список.

До того, как Гешт сошла с ума от горя.

— Да ни о чём, — уверил он. — Всё в порядке.

— Всё в порядке, — согласилась Гешт, и неловкость прошла.

Кулли вспомнил день, когда Стальной Глаз сказала, что Драчан попал в список. Вспомнил, что пошёл в палатку Гешт с запрещённой фляжкой сакры, проведать.

Она просто свихнулась. Разобрала лазружьё и умащала его немногие движущиеся детали, снова и снова произнося «Императорскую Литанию Возмездия», собственной кровью. А крови хватало, если учесть, в какое месиво она превратила собственную левую руку.

Шрамы всё ещё были отчётливо различимы — белые полоски соединительной ткани на загорелой коже, оставленные, когда Гешт наполовину содрала кожу боевым ножом с предплечья в приступе ярости и горя. Кулли был вынужден придавить и связать её, пока не истекла кровью до смерти, и попросить их отрядного медика об очень личном одолжении — сохранить это в тайне. А сакрой потом напился сам.

Он сохранил это в секрете, хотя и должен был подать рапорт, и, по его мнению, это единственное, что остановило Гешт от того, чтоб прикончить его во сне, когда она вроде выздоровела. Кулли видел её, объятую слабостью, стыдом и муками — а это Гешт перенести было ой как непросто.

Но всё равно головой она так и не поправилась.

Капрал переключил вокс на канал взвода.

— Кулли Рахайну, — сказал он. — Первое отделение идёт с восьми. — Второе отделение, — отозвалась Гешт. — Приближаемся, пять сотен с девяти. — Третье отделение, — подхватил капрал Даннекер. — С четырёх, восемь сотен.

— Принято, — ответил Рахайн. — Сбор у командного отряда.

Разошедшийся патруль начал собираться у командной позиции, ветераны беззвучно, как призраки, пробирались сквозь давящую влажность джунглей. Новобранцы каждого отряда, ещё безымянные салаги, шумели за всех.

Кулли поморщился, когда услышал, как Лапчатый из его отделения запнулся о торчащий корень и с всплеском упал в вонючую лужу. Недовольно повернулся, но Стальной Глаз уже схватила тупицу-новобранца железной хваткой за горло и поставила на ноги. Жёстко двинула под дых, от чего тот сложился пополам, и встретилась взглядом с капралом. На изувеченном лице ничего не проявилось, но Кулли понял её взгляд и так.

«Да ради Императора!», говорил он, и капрал не мог не согласиться.

Солдаты пошли дальше, когда Лапчатый наконец перестал хватать ртом воздух.

Он больше не запинался.

Обломок сошел с орбиты и приземлился где-то за горизонтом. Произошедший при его падении взрыв озарил ночь, и вспышка отразилась в токсичных облаках Эремуса. Доминик Серофф поднял свой бокал амасека.

— Ваше здоровье, инквизитор, — произнес он, обращаясь к Ингрид Шенк.

Та приподняла свой в ответ:

— И ваше, лорд-комиссар.

Амасек был скверного разлива. Он имел привкус машинного масла, а от приторности у Сероффа сводило язык. Это было лучшее, что они с Шенк могли раздобыть. Хорошего амасека невозможно было найти нигде на Эремусе. Эта убогая синтетика являлась наименее отвратительным вариантом из доступных. Она хотя бы была крепкой и после глотка грела Сероффу грудь.

Комиссар и инквизитор сидели на балконе апартаментов Сероффа на вершине тонкой башни из почерневшего рокрита и железа. Она возвышалась над бескрайней панорамой обветшалых построек и руин, которые покрывали всю поверхность Эремуса. Если на этой планете когда-то и были обособленные ульи, то они уже давно срослись воедино, а их названия сгинули из истории. Эремус не обладал даже грязным великолепием громадных ульев Армагеддона. Горы этого рукотворного муравейника были приземисты. Ранее существовавшие высокие сооружения растащили на части за последние несколько тысячелетий. На Эремусе все и вся опускалось вниз.

Планета умирала. Население уменьшалось уже на протяжении веков. Сейчас в пустошах выживало менее пяти миллиардов жителей — десятая часть от численности пятьсот лет тому назад. Ресурсы кончились, руды больше не было, и оставалось крайне мало денег на еще продолжавшие поступать немногочисленные импортные товары. Цивилизация Эремуса стала каннибалистичной. Все использовалось раз за разом, пока не превращалось в ничто.

Мир двигался к вымиранию, однако это был не мгновенный процесс. Серофф не считал, что конец наступит при его жизни, а до того, что случится потом, ему не было дела. Ему вообще мало до чего было дело. Так продолжалось со времен Армагеддона, а это было уже очень давно.

Серофф откинулся в кресле. Кожа заскрипела. Проржавевшая железная рама издала визг. Он от души отхлебнул амасека.

— Знаете, — сказал он Шенк. — Я уже не помню, обращаемся мы друг к другу по званию из уважения, или чтобы оскорбить.

Шенк кивнула, смахнув с лица прядь прямых седых волос. С возрастом ее лицо стало узловатым — скрюченным и жестким, словно кулак мумии.

— Кажется, последний раз я задавалась этим вопросом около десяти лет назад, — ответила она. — Тогда я тоже не смогла вспомнить.

Серофф пожал плечами.

— Это неважно, не так ли?

— А что вообще важно? — спросила Шенк.

Они снова чокнулись.

Сквозь тучи вновь пронесся обломок, но он сгорел, не достигнув поверхности. Пустошь на земле являлась копией орбитального пространства Эремуса. Планета двигалась через бесконечное облако разбитых гражданских и военных кораблей, спутников и мертвых защитных платформ. Точка Мандевилля Эремуса была немногим лучше канализационного стока космических масштабов. Временами у Сероффа возникало ощущение, будто каждый попавший в варп остов корабля выбирался из имматериума в эту систему, а затем попадал к Эремусу. Бесхозные останки подпитывали экономику падальщиков и, по мнению Сероффа, служили еще одним символом, раскрывающим суть планеты. Эремус был местом гниения. Мусорной свалкой Галактики, и Серофф с Шенк были точно таким же мусором, как и сгорающие в атмосфере обломки.

Крупный фрагмент упал на полпути от башни к горизонту. Взрыв получился мощным. Шар огня заполнил собой ночь на приятное долгое время. Серофф внимательно прислушался. Ночной ветер слабо доносил вопли раненых и умирающих. После такого удара будет много погибших, хотя за пределами разрушенной зоны эти смерти едва ли кто-то заметит. Жить на Эремусе означало смириться с фактом, что смерть приходит когда угодно. Серофф спокойно воспринимал то, что каждый подаренный ему день — просто слепой случай. Он кивнул в направлении распространяющегося пламени.

— Как насчет этого? — поинтересовался он. — Допустим, он был там.

— Да, — произнесла Шенк. — Это верная смерть в огне.

Они подняли бокалы.

— Себастиан Яррик, — сказал Серофф.

— Дай-то Император, чтобы ты был там, — отозвалась Шенк.

Это было частью их ночного ритуала. Они наблюдали за самыми зрелищными падениями обломков, а затем поднимали тост, надеясь на смерть человека, которого винили в постигшей их участи.

Сон всегда начинался одинаково.

Он пребывал в окружении богатств, был осыпан ими. Драгоценные камни и металлы, ювелирные произведения. Все предметы роскоши, к которым он привык — в приобретении которых он все сильнее нуждался. Вещи, приносившие ему наивысшее удовольствие, наивысший комфорт: сувениры, безделушки, амулеты со всех планет, какие он когда-либо посещал.

И он, Тобиас Грейл, наслаждался. Поначалу.

Все постоянно начиналось по одному сценарию, и столь же постоянно затем неизбежно следовал сюжетный поворот. Ему становилось все менее спокойно — появлялось ощущение пощипывания, которое всегда как будто предупреждало его и на которое он всегда полагался. Кто-то вожделел того богатства, что он скопил и продолжал преумножать? Хотел отнять его? Похитить состояние, нажитое столь тяжким трудом? Если так, он этого не допустит! Грейл пригоршнями хватал монеты, камни, специально созданные им браслеты, собирая все, чтобы это не вырвали у него из рук.

А затем он останавливался, вперивая взгляд в окружавшую его черноту. Он мельком видел, как там что-то движется, слышал шепот и шарканье ног. Кто-то наблюдал за ним, почти наверняка дивясь его богатству. Чем больше он приобретал, тем сильнее становилась потребность защитить это все. Кто бы там ни был, часто он окликал их, требуя уйти и угрожая, ведь чем дольше длился сон, тем ближе и ближе они подбирались.

— Прочь! Берегитесь! — рычал он. Но ответом ему были лишь новые перешептывания.

Потом все снова менялось, и Грейлу мерещилось, что он слышит обрывки слов. Если уж на то пошло, они явно подталкивали его пополнять коллекцию. Но зачем? Чтобы они смогли забрать у него еще больше богатств?

Больше, ты можешь получить еще больше!

Грейл всегда щурился, пытаясь поточнее рассмотреть, что же это за фигура в тени — очевидно она сама была тенью. Но стоило ему решить, что он четко видит ее, как она вновь приходила в движение, становясь смутной и неразличимой, и опять раздавался шепот. Все это попеременно то будоражило, то пугало его. Разум метался от предполагаемых возможностей и приходящих в головы дерзких планов и схем к незамутненному ужасу перед претворением их в жизнь. Ужасу, что его поймают, или хуже того — лишат всего, что ему уже удалось накопить. Что он опять окажется в Гвардии. А то и как до нее — в трущобах родного мира, из которых он отчаянно пытался выбраться, зная, что этого можно добиться всего одним способом. Стать падальщиком, каковым он все еще оставался в глубине души.

Больше, всегда больше!

Посмотрите, как далеко он зашел, как добился своего места и положения, заплатив за них кровью и слезами. Он не собирался никому отдавать их. Впрочем, фигура хотела не этого — по крайней мере, у него было такое ощущение. На самом деле, временами Грейл задавался вопросом, ему ли вообще принадлежала идея начать все это. Ему, или кому-то другому? В конечном итоге, это не имело значения, результат не менялся. Теперь он жаждал еще, ощущал потребность добиться большего, закрепить свое положение.

Не менялась и концовка сна — прилив веселья и страха, когда фигура приближалась, нашептывая, но все еще оставаясь вне поля зрения. Но так ли все было? Не видел ли он… что-то?

Заверши свою работу!

Бурный коктейль эмоций заставил его резко сесть в кровати, тяжело дыша. Хватая воздух и оперевшись на руку, Грейл почувствовал, что простыни под ним, блестящая ткань которых и без того была скользкой, отсырели. Он утер лоб тыльной стороной другой руки, уставившись в пространство перед собой.

Там что-то двигалось. Отголосок сна, кошмара? Нечто перемещалось во мраке, шепча. Оно было все ближе и ближе. Запаниковав, Грейл крикнул, чтобы включился свет. Поскольку он не уточнил, включилась светящаяся сфера возле кровати, которая озаряла его массивное ложе, но не доставала достаточно далеко, чтобы получилось рассмотреть других присутствующих. У него здесь не было семьи: ни жены, ни детей. Жившие в его доме многочисленные охранники и слуги не имели допуска в личные покои.

Снова послышался шепот, и в круг света выступила высокая фигура. Только теперь осознав, что затаил дыхание, Грейл выдохнул. Его тело заметно расслабилось и сникло.

— Руссарт, — проговорил он срывающимся голосом. — Это ты!

— А кого вы ожидали? — спросил человек и сделал шаг вперед. Складки его облегающего комбинезона зашуршали друг о друга, издав шепчущий звук. Грейл оглядел его лицо с густыми темными волосами и бровями, выгнутыми на массивном лбу. Прочие рубленые черты, особенно столь же мощную челюсть. То, как он пристально смотрел на него: взгляд серо-стальных глаз словно принадлежал самому Грейлу. И, наконец, его мускулистую фигуру, растягивающую комбинезон. В годы, прошедшие с поры их совместной службы, Руссарт поддерживал форму, в то время как Грейл позволял собственному телу жиреть и размякать. Думая об этом, Грейл поплотнее закутался в одеяло, хотя это был единственный человек, которому он доверял больше всех в мире… в любом мире.

Правая рука Руссарта лежала на рукояти убранного в кобуру оружия — лазерного пистолета, который он на глазах Грейла уже пускал в ход без колебаний и пощады. Сейчас, видя, что они одни в спальне, он уже убирал руку, снимая палец со спускового крючка. Грейл задумался над вопросом, который ему задал заместитель и телохранитель: кого он ждал? Руссарт был единственным из охраны, кому он разрешил входить в его личные покои, и тот всегда находился на посту, даже по ночам. На этом Грейл особенно настаивал, на случай если понадобится позвать его мгновенно.

Но Грейл не ждал никого реального, так ведь? Только тень из своего сна, каким-то образом оказавшуюся у него в спальне.

— Нет… никого, — сильно смутившись, сказал он. — И вообще, что ты тут делаешь?

Руссарт кивнул в направлении наблюдавших за комнатой пикт-рекордеров, которые, должно быть, его и встревожили.

— Вы кричали и звали на помощь.

— Я не кричал, — возразил Грейл.

— Я это слышал еще от входа. Решил, что вы в беде. — Руссарт подошел чуть ближе. На его лице читалась тревога. Подобное не являлось чем-то невозможным. В конце концов, у Грейла имелись враги, хотя оставалось лишь гадать, как бы они сумели достать его внутри крепости. — Сны становятся хуже?

— Я в порядке, — заверил его Грейл и щелкнул пальцами, веля Руссарту передать ему халат состоявшего рядом кресла. Быстро закутавшись, он свесил ноги с кровати. Говоря с Руссартом, он не вдавался в подробности относительно снов, позволяя тому думать, будто они о поле боя: о Проходе Феннана и огромных зеленокожих ксеносах.

— Но вы…

— Я же сказал, что я в порядке, — огрызнулся Грейл. — Можешь идти.

Казалось, что Руссарт хотел сказать еще что-то, но затем передумал. Спорить с Грейлом в таком настроении было не самой мудрой мыслью. Вместо этого он кивнул, и тревога на его лице сменилась… неужто обидой? Лишь мимолетным ее проблеском, но все же.

— Увидимся утром на инспекции, — добавил Грейл, смягчив интонацию. Он действительно был благодарен за все, что сделал Руссарт. Кроме того, Грейл не представлял, что будет делать без человека, хранившего так много его тайн. Именно по этой причине тот получал столь щедрую плату, хотя возможностей тратить деньги Русарту особо не представлялось. Разве что когда они временами предавались азартным играм в различных подпольных заведениях. И даже тогда Грейл неизменно оказывался удачливее своего компаньона. Удачливее большинства людей.

Руссарт снова кивнул и вышел из комнаты. Грейл дождался щелчка двери, а затем потянулся за стаканом воды на прикроватном столике. У него отчаянно пересохло во рту, нужно было напиться. Трясущейся рукой он поднес сосуд ко рту и отхлебнул. После этого он отставил стакан, встал и отошел в дальний конец комнаты, вне досягаемости пикт-рекордеров. По пути он миновал зеркало, заметив собственное отражение. Несмотря на опрятный и ухоженный вид, глянувшее на него лицо все же было гораздо более округлым, чем несколько лет тому назад. Линия роста волос также быстро отступала назад, и ему на ум снова пришел Руссарт и то, как по-разному они с другом выглядят. Грейл покачал головой и двинулся дальше к своей цели.

Там он снял покрывало с ящика, который внешне походил на скамью, но на самом деле был сундуком, закодированным на отпечаток его ладони. Грейл посмотрел на него, а затем открыл и уставился на содержимое: как старое, так и новое. Он поспешно запер ящик и накрыл его.

Ему нужно было просто убедиться, что все в безопасности. Просто убедиться.

— До чего же смышленое животное, — командир друкари протянула руку и погладила Монику по лицу. Дознаватель скривилась, но ничего не ответила.

Силы друкари рассредоточились по посадочной площадке на крыше, а наверху кружили их изящные, увешанные цепями рейдеры. Лишь немногим судам удалось выгрузить экипаж, остальные корабли флотилии облетали вокруг вздымающейся громады Муниторума, словно хищные джунгливые коты, выжидающие момент, чтобы напасть.

Две ведьмы, удерживавших Монику, бросили ее на рокритовую поверхность и оставили стоять на коленях, а сами ушли срезать трофеи с павших. Моника не знала, что было хуже — то, что погибло столько ее друзей и сослуживцев из свиты инквизитора, или то, что ее сумели взять живьем.

Она заметалась, пытаясь высвободить руки из-под окутавшей ее колючей сети, но все усилия лишь загоняли крючья глубже в ее тело. Каждый раз при попытке вырваться из пут боль от множества впивающихся лезвий с заостренными зубцами едва не лишала ее сознания.

Ведьмы скрылись в здании, вероятно, в поисках людей, которых они прилетели похитить. Их компаньоны-кабалиты заняли позиции по краям посадочной платформы и приготовились контратаковать. За спиной у некоторых воинов были прикреплены древки знамен с той же эмблемой, что красовалась на корпусах рейдеров: узел из скрученной колючей проволоки, увенчанный голубым пламенем.

Как и сами рейдеры, броня воинов была маслянистого черного цвета с ярко-голубой отделкой на гранях.

Из пункта управления полетом появился инкуб в рогатом шлеме. Его белая, как кость, броня мерцала в свете посадочной площадки. Он демонстративно поднял руку с пучком проводов и энергосхем и едва заметно покачал головой.

Командир друкари опустила взгляд на Монику и, поставив ботинок пленнице на плечо, повалила ее набок. Моника уставилась на архонтессу, жалея, что не может высвободить хотя бы одну руку. Друкари обладала отталкивающей красотой. Ее движения, даже в грубой сегментированной броне, выдавали грацию, с которой чистокровный человек никогда не смог бы сравниться.

Черты ее лица были изящными и холодными, лишенными и намека на сочувствие или милосердие. Ее волосы, выкрашенные в яркий розовый, были зачесаны в жесткий и острый ирокез. Татуировки в виде переплетенных змей украшали левую часть ее лица.

— Маяк. Это была приманка? — спросила архонтесса. Ее дикция была безупречной, но выдавал певучий акцент. Чужацкий язык не привык говорить на низком готике, ровном, невыразительном ритме человеческих существ.

— Что, всесильные альдари не могут отличить настоящий маяк от поддельного? — Моника не чувствовала необходимость что-либо пояснять друкари, тем более что истина была до боли очевидной. На посадочной площадке не было никаких эвакуируемых, не было никогда.

Друг и наставница Моники, инквизитор Дейдара, узнала о предстоящем рейде друкари и даже разоблачила предателей в семье губернатора, но одному инквизитору было не под силу изменить течения варпа. Мир Телесто не смог бы своевременно получить военную поддержку для защиты от друкари помимо той, которой он на тот момент располагал. Половина свиты Дейдары организовала эвакуацию на луну Телесто. Вторая половина установила поддельный маяк, передававший место эвакуационного сбора так, чтобы силы друкари это услышали. Моника сожалела лишь о том, что ей и ее сослуживцам не удалось покинуть крышу прежде, чем началось вторжение.

Друкари взглянула на устройство, которое держал ее инкуб. Моника приготовилась к смерти. Но прежде, чем на нее опустился клинок инкуба, внимание собравшихся на крыше отвлекла череда взрывов. Несколько рейдеров начали оборонительные маневры. Архонтесса резко опустила голову и уставилась Монике в глаза, губы чужачки вытянулись в хищной усмешке.

— Это тоже твоя работа, мон-кей?

Моника лишь рассмеялась. Хорошую приманку всегда сопровождает ловушка, и Телестонский восемьдесят-седьмой был очень рад взять на себя эту роль. Автопушка достала цель и пробила сквозную дыру в одном из рейдеров над крышей. Тот резко спикировал вниз и скрылся из виду. Командир друкари казалась спокойной, но остальные ксеносы поспешно возвращались на свои корабли. Моника сморщилась от боли, но знала, что скоро ее мучения закончатся. Если ей повезет, один из снарядов телестонской артиллерии оборвет ее страдания прежде, чем друкари выпадет удовольствие сделать это самим.

К ее удивлению, архонтесса рассмеялась, издав скрипучий, каркающий звук, будто убивали ворон.

— Ты заманила меня сюда, пообещав десятки тысяч беззащитных беженцев, — сказала она. — И это весомый поступок, обмануть Налетчицу, архонтессу Келаен Абраак, Иларха Повелителей Железных Шипов. — По ее сигналу ведьмы ухватились за осколочную сеть и вздернули Монику на ноги, чтобы передать Келаен. — В награду за свершенное я позволю тебе жить до тех пор, пока ты не получишь все до последнего дары, которые эти десять тысяч рабов должны были принять из наших рук.

Ухватившись за впившиеся в тело пленницы крючья, Иларх поволокла ее по жесткому покрытию посадочной платформы к ожидавшему рейдеру. Моника зажмурилась и закричала.

Запястья, ноги и лоб осужденной женщины были привязаны к креслу приговора, а веки пришиты к коже так, чтобы глаза оставались открыты. Ей вырвали зубы, а рот заткнули священной аквилой в черной коже. На месте ногтей зияли сочащиеся раны. Но, несмотря на все предпринятые меры, от нее исходила жуткая, нечестивая угроза. Взгляд ее налитых кровью глаз был исполнен ледяной ненависти.

Бучер смывал кровь со стола. Вспениваясь, кружась, разбрызгиваясь струйками во все стороны, розовая вода стала прозрачной только после третьего ведра.

— Мертв… — объявил он, ни к кому конкретно не обращаясь, и двинулся к следующему столу. Рана от лазера на горле трупа не оставлял возможности истолковать состояние тела по-другому. Бучер сверился с хронометром. — Двадцать три — ноль ноль с точностью до секунды, — пожал плечами, его слегка позабавила такая точность.

С соседней койки на него уставился солдат. Глаза его расширились в надежде, когда он увидел стилизованный медный кадуцей имперских медиков, приколотый к халату Бучера, покрытому красными крапинками. Он потянулся к нему, хватая пальцами, как утопающий тянется в поисках воздуха, но врач ловко отстранился. Мужчина схватился другой рукой за грудь, перевязанную плохо стянутой повязкой, темной от крови и других менее здоровых жидкостей.

— Это надо снять, — пробормотал Бучер, поправляя затычки в ноздрях. Трон, как же здесь воняло. Даже запах разбавленного антисептика не мог перебить смрад.

Крепко прижав дёргающуюся руку мужчины, Бучер взял хирургические ножницы и начал резать. Бинты были крепкими и жесткими; по крайней мере, такой порядочный санитар как Ренхаус проделал сносную работу, перевязывая беднягу. Когда он снял повязку и марлю, Бучеру показалось, будто человек знаком ему. Не имя, он никогда их не запоминал, но помнил участие, роли. Он всегда помнил это. Фрагментами. Он был хорош в этом. Вокс-оператор, подумал он. Молодой. Едва ли двадцать стандартных Терранских лет. Еще даже не успел возмужать. Судя по полковым знакам различия, он входил в подкрепление с Валгааста, которое направили на усиление фронта. Он почти ничего не знал о войне, так как с момента прибытия находился в медицинском лагере. Знал лишь, что бушевала она уже давно. Если регулярный приток раненых был хоть каким — то показателем, то прорыв должен произойти в ближайшее время.

— Давай посмотрим… — пробормотал Бучер, кряхтя и усиленно разрезая повязку. То, что находилось под ней, уплотнило последний слой бинта, затвердев жесткой коркой. Это было все равно, что прорезать насквозь пластину бронежилета. — Святой Император, — выдохнул он с облегчением, пройдя через нее насквозь.

Еще до того, как он осторожно отодвинул ткань в сторону, Бучер понял — мальчик уже фактически покойник. Эта вонь! Трон, как же оно воняло. Траншейная гниль попала внутрь. А вместе с ней — и еще что — то. Оно окукливалось в обнаженной мышечной массе, которая просматривалась из — за отсутствия плоти и костей туловища солдата.

— Милосердие Императора… — прошипел он, отшатнувшись, когда кожа парня зашевелилась из — за движения под ней, довольно заметная и медленно движущаяся выпуклость. Тело изогнулось в конвульсиях, сильный удар заставил стол трястись. И всё же в корчащейся плоти продолжала теплиться жизнь.

Бучер отступил на шаг, держа ножницы перед собой, видя отражение своего собственного испуга в постепенно расширяющихся глазах мальчика.

Голос солдата был похож на негромкое карканье.

— Пожалуйста…

— Я не могу тебе помочь, — прохрипел Бучер. — Я не могу…

Еще одна судорога сотрясла парня, передаваясь столу, и теперь что — то действительно давило изнутри тела. Крошечные фумаролы открылись на коже и кровавой массе под ней, выбрасывая наружу газ и кусочки чего — то. Бучер не знал, частями чего они были. Оцепенев от страха, трясущимися пальцами натянул хирургическую маску, выдавая желание не подпустить то, что бы не пыталось вырваться из тела солдата. На губах мальчика пузырилась пена. Его спина выгнулась дугой, тело превратилось в мостик между двумя короткими концами медицинского стола. Сонная артерия, толстая и бледная, выступила у него на шее. Он задыхался, студенистая желчь пузырилась у него в глотке. В жидкости плавали маленькие черные пятнышки, похожие на лягушачью икру.

Бучер врезался в плиту позади себя, твердость металла и внезапное прикосновение холодной мертвой руки к коже отрезвили его.

— Огнемет сюда! — проревел он. — Прямо сейчас, черт возьми!

Его пальцы нащупали кнопку тревоги и с силой вдавили ее. Затем он отполз назад, не сводя глаз с мальчика — трясущееся, скрученное, со скрюченными пальцами воплощение агонии.

— Черт возьми, Император… сейчас… — захныкал он, слишком боясь повернуться спиной, и используя поручень каталки, чтобы, двигаясь вдоль неё, выбраться отсюда. Бучер дергал рычаг, пока тот не треснул и не сломался. Он почти не заметил сирену, настолько внимание было приковано к парню, когда тот повернул голову и посмотрел на Бучера с выражением крайнего отчаяния.

— Прости… — прошептал Бучер так тихо, что не смог бы поклясться, что вообще что — то произнес вслух.

Несколько мгновений спустя в медицинский блок ворвались трое гвардейцев — сержант и команда из двух человек с огнеметом.

— Вон, вон! — крикнул офицер, схватив Бучера за плечо и оттащив его назад, когда огнеметчики двинулась вперед. — Сожгите его!

Помещение огласилось громким ревом, и жесткие волоски на подбородке Бучера защипало от жара. Дым распространился повсюду. Раненые задыхались в нем. Пара санитаров тоже пробралась внутрь и вытаскивала наружу самых здоровых. Остальные сгорели или задохнулись. Последним, что увидел Бучер, было объятое пламенем тело мальчика. Размытый коричневый контур, покачивающийся и содрогающийся. Когда Бучера вытаскивали из блока, он услышал едва различимый крик, словно воздух вырывался из узкого отверстия воздушного шара, едва слышимый сквозь шум пожара.

После Бафомета его перевели. В Астра Милитарум не бывало передышек, не было конца убийству. Никогда.

Смерть, смерть, смерть — неофициальная мантра Имперской Гвардии.

Капрал Кулли обвел взглядом бесконечную серость внешних жилых массивов и вздохнул. Позади него величественно уходила в облака главная игла улья Лемегетон, но мир-улей Волтоф все равно оставался одним из самых депрессивных мест, какие ему доводилось видеть в жизни.

Ниже того куска разбитого феррокрита, на котором он стоял, первая секция рыла ямы под отхожие места. Он заметил, что Стальной Глаз смотрит на него. Луковицеобразный аугметический глаз мастера-снайпера блеснул металлом в сумрачном смоге, а затем она отвернулась. Над ними на огромном гололитическом дисплее мерцали дневные нормативы продукции, часовые квоты и порядок ротации смен.

— Труд во имя Императора есть добродетель! — возвестила система массового оповещения. — Шестнадцать кубических тонн продукции требуется произвести за девятнадцать сотен часов. Труд во имя Императора есть добродетель!

Кулли бросил взгляд на свой хронометр. Было семнадцать — сорок пять по местному времени. На стене мануфакторума располагался мурал, изображавший красивых имперских мужчин с квадратными подбородками и женщин, гордо маршировавших на войну в накрахмаленной униформе, закинув на плечо только что отштампованные лазганы. Подпись гласила: «Их жизни в ТВОИХ руках».

Миры-ульи типа Волтофа поддерживали военную машину на ходу. Кулли знал об этом. Ботинки, форма, бронежилеты, пайки. Все это должно было откуда-то поступать. Миры-кузницы выпускали танки и транспортные корабли, но их на себя не наденешь и в пищу не употребишь. Ульи сохраняли Империуму жизнь.

Они пробыли здесь уже три месяца, окапываясь. Кулли просто тошнило от этого места. Хуже всего было ожидание. Дайте ему что-нибудь, что можно убить, и он сделает все наилучшим возможным образом, но ожидание трепало нервы Кулли, превращая их в лохмотья.

Вдалеке внизу послышалось три продолжительных гудка сирены, означавших новую смену на еще одном мануфакторуме. Очередь ожидавших входа рабочих растянулась во всю длину улицы. Все они сутулились и выглядели голодными в своих тонких серых спецовках.

Громадные двери с грохотом распахнулись, и рабочие поплелись внутрь двумя колоннами. Через другой проход мануфакторум изверг предыдущую смену. Кулли услышал, как внутри непрерывно стучат ткацкие станки.

— Уведомление о повышении нормы выработки, — взревела система массового оповещения. — Смотрителям пройти на свои посты. Труд во имя Императора есть добродетель!

Кулли содрогнулся. Именно такой жизни он надеялся избежать в Астра Милитарум.

Он знал, что Стальной Глаз взбирается к нему по феррокриту, закинув шанцевый инструмент на плечо, где в любом здравомыслящем мире находился бы ее длинноствольный лазган.

Оказавшись наверху, она остановилась высморкать сопли из неровной дыры на том месте, где был ее нос, пока орк не откусил ей лицо два года назад, на Вардане IV. Закончив с этим, она повернулась и оглядела промышленную пустошь, полную дымящих мануфакторумов и обваливающихся убогих жилищ, из которых состояли внешние жилмассивы.

— Задница, — резюмировала она. — Почти что скучаю по Вардану IV. Джунгли хотя бы были зелеными.

— Это лучше, чем Бафомет, — тихо проговорил Кулли.

Стальной Глаз пожала плечами.

— Не бывала там, — отозвалась она.

— Повезло тебе.

— Извини, — сказала Стальной Глаз. — Я в курсе, что ты был единственным выжившим. Сержант…

— Завязывай, Стальной Глаз, — произнес Кулли.

Он поскреб шрам на тыльной стороне левого предплечья — грубо выполненную аквилу, которую он вырезал на своем теле собственным штыком в момент посттравматического помешательства.

Сержант, разумеется. Все невзгоды Кулли можно было бы свести в это слово.

Сержант.

Сержант Рахайн, старейший и единственный настоящий друг Кулли, а также лучший учитель, какой у него когда-либо был. Кулли собственноручно убил его на Бафомете. Он знал, что никогда не сможет простить себе этого.

Сержант.

Сержант Кэллин, новый командир Кулли. Кэллин был закаленным ветераном, но у него был штык в заднице, да еще так глубоко, что он наверняка чувствовал стальной привкус, когда кашлял. Кэллин, у которого лучший снайпер во всем 45-м Реслийском рыл сортиры, поскольку параграф 694, подпункт 11 в уставе, или хрен знает где еще, гласил, что всеобщая ротация нарядов на хозяйственные работы касается всех, вне зависимости от принадлежности к рядовому и сержантскому составу, личных достоинств или наличия охрененно более нужных занятий.

Было бы вполне справедливо утверждать, что Кулли и Кэллин никогда не поладят.

— Почему мы окапываемся так далеко за периметром? — спросила Стальной Глаз. — За тем местом, где мы готовим линию фронта, еще целые мили жилмассивов.

— Слишком много миль, — произнес Кулли, — а нас слишком мало, чтобы их удержать. Важен главный шпиль. Ну ты знаешь, где живут богатые ребята. Нам нужно удерживать только его, и еще надо, чтобы было видно, как мы его удерживаем. Как я слышал, они там наверху уже начинают паниковать.

— Все эти рабочие, — сказала Стальной Глаз, указывая на мануфакторумы. — Знают, что когда появится орочья банда, их дома бросят на милость врагу, и они лишатся всего. И все равно работают день за днем.

Кулли пожал плечами.

— Они хотят есть, — ответил он. — Нет продукции, нет пайков.

Стальной Глаз вытерла разодранное и сочащееся слизью подобие носа уже и без того заскорузлым рукавом.

— Начинаешь ценить жизнь в Гвардии, — заметила она.

Кулли просто кивнул.

— Мы везунчики, — сказал он.

Он действительно так думал, но все равно сглотнул. Опять орки. Они сражались с орками на Вардане IV. Три долгих, мучительных и полных бед года они дрались с зеленокожими в зловонных джунглях, потеряв убитыми и пропавшими без вести больше двух миллионов своих. И теперь предстояло снова им противостоять.

«Мы — Астра Милитарум. Умирать — это то, для чего мы предназначены». Так Кулли говорил на Вардане IV новобранцам, чтобы их припугнуть. Тогда ему это казалось забавным, ровно до тех пор, пока он не осознал, что все так и есть.

Умирать — это то, для чего солдаты предназначены.

Смерть, смерть, смерть.

Кулли присел и запалил палочку лхо, прислонившись спиной к стене позади себя. Там был нарисован мурал с отважным гвардейцем, который поднялся метнуть гранату в невидимого врага. Ниже располагался неизменный лозунг: «Его жизнь в ТВОИХ руках».

Человек не может бесконечно испытывать удачу, подумалось Кулли. Выжить можно только в ограниченном количестве боев. Кулли провел в Гвардии почти двадцать лет и гадал, сколько же везения у него еще осталось.

Он знал, что необходимость убить Рахайна практически его прикончила. Когда старший товарищ был рядом, Кулли ощущал себя непобедимым. Тем, кто выживет. Воплощением имперской военной машины. Без него же он был просто таким же солдатом, как и все прочие, а он знал, сколько они живут.

— Нам следует быть благодарными, — сказала Стальной Глаз, помолчав секунду. — Без этих людей, без их труда мы не смогли бы сражаться.

— Знаю, — отозвался Кулли.

Я хорошо справлялась со станком. Запомни меня.

Кулли моргнул, смахивая слезу, и затянулся лхо. Воспоминания о Бафомете были последним, чего бы ему сейчас хотелось. Любые воспоминания. Все, чего хотелось Кулли — нечто, что можно убить, чему можно причинить боль, чтобы хоть ненадолго отогнать собственную.

— Капрал! — рявкнул так хорошо знакомый голос. — Убрать это! Никакого курения на посту.

Кулли сердито втоптал лхо в землю и заставил себя подняться и отсалютовать, зная, что Стальной Глаз рядом с ним делает то же самое.

— Да, сержант, — сказал Кулли.

Сержант Кэллин яростно воззрился на них обоих. Уставной шлем безупречно сидел поверх уставной стрижки, а ниже его кромки ярко блестели уставные голубые глаза.

— Почему не работаешь, солдат? — требовательно вопросил он.

— Отхожие места готовы, — проворчала Стальной Глаз. — Сержант.

— Так найди себе другое занятие, — огрызнулся Кэллин. — Капрал, отряди свою секцию проинспектировать штабель боеприпасов. Я хочу, чтобы каждая силовая ячейка и граната были переписаны в трех экземплярах и сверены с декларацией Муниторума. Быстро! Праздные руки враг без дела не оставит.

Кэллин крутанулся на каблуках и направился прочь уставным шагом. Система массового оповещения снова провозгласила, что труд во имя Императора есть добродетель.

— Дома у его семьи мануфакторум одежды, как я слышала, — произнесла Стальной Глаз.

— Да что ты говоришь, — сказал Кулли.

Трижды обойдя капеллу против часовой стрелки, она, наконец, заметила то, что искала. Инквизитор Эвения Кэлстром остановилась напротив убогой накренившейся постройки. Развалина жалась к капелле Вечной Покорности, словно ища приют или вымаливая подачку. Эвения уже наполовину убедила себя, что ошиблась, и сверила свое местоположение при помощи сервочерепа, парящего рядом в ожидании приказов. Тот утвердительно затрещал. Место было правильным.

Нависающая c самого утра буря наконец разразилась. Грязные маслянистые тучи обрушили вниз мутные струи дождя, а ветер хлестал ими по улицам Стагнума. Капли барабанили по окнам пресвитерия — по тем, в которых еще оставались стекла. Ветер с визгом задувал в щели потрескавшихся рокритовых стен. Из-за обветшалости, постройка больше напоминала сарай, чем пресвитерий. Если в прошлом она и отличалась прочностью, то теперь, казалось, была готова рухнуть от хорошего пинка. В то же время стены капеллы, напротив, были в приличном состоянии, даже омываемые сотни лет кислотным дождем. Создавалось впечатление, что пастор прихода Вечной Покорности вложил все ресурсы, что у него были, в ее содержание. Это совпадало с тем, что Кэлстром о нем слышала, и оттого необходимость ее пребывания здесь казалась ей еще более странной.

Ей открыл дверь служитель Экклезиархии. Мужчина был в коричневом балахоне простого кроя, густо заляпанном и обмотанном цепью вокруг пояса. Кожа на его выбритой голове и шее была усеяна шрамами — вздувшимися следами от ударов плетью. Мужчина был флагеллантом. Некоторые раны на нем были свежие, сочащиеся и отливающие влажным блеском. Он уже начал процедуру оплакивания.

— Я опоздала? — спросила Кэлстром.

Служитель покачал головой. Печально улыбнувшись, он немного приоткрыл рот, демонстрируя отсутствие языка и оправдываясь за то, что не обращается к ней надлежащим образом.

Мужчина проводил ее по короткому коридору в покои умирающего старика. Это оказалась небольшая молитвенная келья. Пожилой пастор лежал на деревянной доске, служившей ему кроватью. Рядом стоял табурет и простой стол, на котором лежал толстый освещенный манускрипт «Катехизис Священных Наказаний». Больше в комнате не было ничего, кроме алтаря Императору, занимавшего почти всю стену перед кроватью, и маленького заколоченного досками окошка высоко в стене напротив двери. Служитель опустился на колени возле проповедника и поцеловал его сморщенную руку. Затем, поклонившись Эвении, он ушел.

Табин Грантиас лежал под потрепанным одеялом. Его била дрожь, несмотря на жар и духоту в келье. Взгляд старика, пронзительный и ясный, устремился на Кэлстром из глубины ввалившихся от бессонницы глазниц. Редкие пучки длинных волос, подобно паутине, окутывали его голову и ниспадали на плечи. Бледную, сморщенную кожу покрывал холодный пот, а дыхание сопровождалось булькающим хрипом.

Итак, это был святитель Стагнума. Кэлстром сверилась с записями, перед тем как прийти. О незапятнанном прошлом Грантиаса можно было судить по тому, как мало информации она нашла на него. Он провел на мире Калиго все время, которое посвятил службе в Экклезиархии. Читал пламенные проповеди об Имперском Кредо с кафедры часовни, а за ее стенами неустанно трудился вместе со своей паствой и на ее благо. Несколько раз ему предлагали повышение, и каждый раз он отказывался от почестей, предпочитая оставаться там, где он был, хоть это и предполагало жизнь полную лишений. Кэлстром никогда не слышала ни о ком, столь явно лишенном амбиций. Это обстоятельство само по себе вызывало у нее любопытство. Она привыкла с подозрением относиться к святым.

— Вы и есть инквизитор? — спросил Грантиас. Голос его был слаб, но в нем слышалась тревожная поспешность.

— Да, это я.

— Считаете меня подозрительным? — жестом обессилевшей руки он пригласил ее присаживаться.

— Меня удивляет, что вы попросили направить к вам инквизитора, — ответила Кэлстром.

— Мне нужно исповедаться.

— Полагаю, мне не придется разъяснять, что за духовной поддержкой вам стоит обратиться к кому-нибудь другому.

— Это исповедь другого сорта. Скажу прямо, я хочу исповедаться представителю Ордо Маллеус.

Эвения бросила на него суровый взгляд. Он печально улыбнулся ей в ответ.

— Ордо Маллеус для меня не секрет, — сказал он. — Когда-то я служил в их рядах.

— Вы были инквизитором? — спросила Кэлстром, не веря своим ушам. У нее не получалось представить этого ослабшего человека, который и прежде навряд ли отличался крепким сложением, охотником на демонов.

— Нет, — ответил Грантиас. — Не был. Я был личным помощником инквизитора Герода Нестира.

— Поиск данных: Нестир, Герод, — Кэлстром отдала распоряжение сервочерепу.

— Вы ничего не найдете, — сказал старик.

— Он размещался здесь?

— Нет, на Риксе.

— Это на другом конце Империума.

— Знаю, — Грантиас сказал это так, словно хотел бы оказаться еще дальше.

— Ну, хорошо. И в чем вы хотите исповедаться?

— В собственной трусости.

Створки крошечного окна задребезжали от ветра. Грантиас бросил на них испуганный взгляд.

— Продолжайте, — сказала Эвения.

— Нас с господином отправили на Солус во время правления планетарного губернатора Леди Гарвинн Штрок. Это случилось много лет назад. Я был молод. Пожалуй, едва достиг зрелости. Но я служил в структурах Инквизиции с раннего детства.

Герод Нестир был господином, который вдохновлял на верное служение. Непреклонный, он не знал жалости к оскверненному и демоническому. Он также был мудр и справедлив. Господин особо опасался, как бы Инквизиция не послужила пешкой в политических играх планетарной аристократии. Я многому у него научился. Он побуждал меня как следует задумываться над тем, с чем мне приходилось сталкиваться во время службы у него. Порой мне кажется, что он видел во мне будущего инквизитора.

Даже мудрейшие из нас могут ошибаться.

Мы отправились на Солус, потому что кто-то анонимно написал донос на Штроков. Нестир поступил необычно, позволив мне ознакомиться с копиями обличительных писем. Я размышлял над ними все время, пока мы летели к Солусу и после, спускаясь с орбиты в частном перевозчике в город Валгааст, где нас доставили на конспиративную квартиру Инквизиции.

Наша база выглядела как неприметная, обветшалая жилая башня на середине пути от центра города к его северной границе, где находилась резиденция Штроков Мальвейл. Наша башня выглядела опустевшей. Большинство жилых помещений были заброшены, а оставшиеся занимали служители Инквизиции. Мы расположились на двух верхних этажах защищенных охранительными гексаграммами, которые могли быть изолированы от нижних.

Едва мы прибыли на место, сервочереп Нестира выплюнул ленту пергамента с посланием. Прочитав его, мой господин помрачнел.

— Плохие новости? — поинтересовался я.

— Неявно. Нам прислали приглашение отужинать в Силлинге, резиденции семьи Монфор.

— Как они узнали, что мы здесь?

— Именно.

— Вы примете это приглашение?

Нестир резко и выразительно мотнул головой.

— Ни в коем случае. Репутация Монфоров настолько же сомнительна, насколько Штроков — безупречна. Мы не станем иметь с ними никаких дел.

— Они раньше были под следствием?

— Были. Много раз. Отчасти это может объяснить, почему они знают о нас. Монфоры привлекали внимание Инквизиции гораздо чаще, чем было бы здраво для обычной семьи.

— И их ни разу не уличали в нарушении чего-либо?

— Нет. Они всегда останавливались в шаге от ереси как таковой или чего похуже. Однако, — Нестир поднял палец, — из-за их поведения нам и нужно быть здесь.

— Думаете, это они написали донос на Штроков? — спросил я.

— Такое возможно. Я просил тебя прочесть обличительные письма. Что ты о них думаешь?

— Мне сложно о них что-либо сказать, господин. Доносчикам удалось сделать их существенными, и в то же время туманными.

Нестир выглядел довольным. Он подошел к окну, обращенному на север. Вдалеке виднелся холм Мальвейла, возвышающийся над мануфакторумами Валгааста и грозные очертания именитого поместья на его вершине.

— Значит, у тебя сложилось абсолютно верное представление. Характер этих обвинений не позволяет нам ими пренебречь, однако же их формулировка настолько размыта, а отправитель так сильно беспокоится об анонимности, что донос сам по себе и есть главный источник подозрений. Таким образом, нам предстоит одновременно вести расследование в двух направлениях. Мы будем тщательно следить за Штроками и попытаемся выявить, кто был автором этих писем.

— Думаете, Штроки могли поддастся искушению?

— Всегда есть такая вероятность. Невиновность требует доказательств. Перед вылетом с Риксы я просмотрел графические сводки с общественных мероприятий. С недавних пор появление Леди Гарвинн на публике стало редчайшим событием, — Нестир скорчил гримасу. — С другой стороны, история ее правления безукоризненна. Нам стоит ступать осторожно, дабы не угодить в ловушку.

— С чего планируете начать, господин?

— Как и всегда, я предпочту узнать как можно больше, прежде чем задавать вопросы, — он указал на север. — Начнем с Мальвейла.

В день, в который исполнилось бы тридцать лет их союзу, и спустя двадцать лет после выплаты подати, когда его семья отправилась на военную службу Императору, Хакоб Мальтен увидел тень своей жены.

Он находился в зале переписей внутри дворцового комплекса Администратума, сидя на скамье вместе с дюжиной других писцов вокруг длинного железного стола, уставленного высокими грудами манускриптов. Сервочерепа парили над головами писцов, диктовавших выжимки из отчетов, корреспонденции, нормативных поправок и всех прочих разновидностей бюрократического хлама, ежеминутно производимого умирающим миром-кузницей в осажденном Империуме. Черепа сохраняли информацию, после чего пергаменты в зависимости от их значимости либо уничтожались, либо отправлялись в архив. Документам, над которыми трудился Мальтен, было несколько десятков лет. В большинстве из них подробно расписывались забытые транзакции между уже умершими людьми. Однако ни одну из записей нельзя было оставлять без внимания. Все должно учитываться.

В центре стола на железной подставке стояла драгоценная люмосфера, испускавшая лишь тусклое буроватое свечение. Остальную часть помещения озарял трепещущий свет жировых свечей в высоких канделябрах. Его едва хватало для чтения, а под потолком висело облако темного едкого дыма.

Мальтен закончил с устаревшим уже на пятьдесят лет отчетом о том, что поголовье грызунов снизилось после того, как жители подулья начали их поедать. Он практически не обращал внимания на то, что именно надиктовывает. Он думал о Велии. Боль тоски от ее утраты не ослабела со временем.

— Хакоб, — раздался шепот возле самого его уха. Вздрогнув, он поднял глаза и увидел ее тень.

Велии тут не было. Он знал это. Ее не было на Фумусе уже двадцать лет, после того, как она уехала вместе с их детьми-близнецами, Балланом и Улисом. Мальчикам было всего десять. Они были еще слишком молоды для сражений, однако уменьшение населения Фумуса означало, что под выплату подати попадали и здоровые дети. Они уехали, и Мальтен скорбел о расставании каждый день и каждый год. Он гордился ими, как гордился и Велией. Он не мог сражаться за Империум. У него было слабое сердце. Немощные легкие. Суставы пальцев скрючились и набухли от артрита. Его долгом было служить во чреве Администратума и терпеливо приносить свою жертву.

Но эта тень.

Силуэт женщины стоял в колеблющемся свете свечей с жутковатой неподвижностью. Он был слишком угловатым. Ничто в нем не могло навести на мысль, что Велия здесь. И все же Мальтен был уверен, что тень принадлежит именно ей. Это ее голос шептал ему на ухо, пусть и звучал холодно, словно дующий над снегом ветер.

Мальтен крутанулся на сиденье, развернувшись так резко, что сбил со стола несколько пергаментов. Остальные писцы бросили на него неодобрительные взгляды.

Позади него никого не было. Когда он повернулся обратно, тень уже исчезла.

— Что тебя тревожит, Хакоб? — спросил Артур Тиссейн.

— Ничего, — произнес Мальтен. — Забыл проверить сигнатуру.

Он встал и медленно пошел прочь от стола, направляясь в ту сторону, откуда вроде бы появилась тень.

Это была не она. Она не могла быть здесь.

Он двинулся между громадных архивных хранилищ. Это были монолитные сооружения высотой более пятнадцати футов, доступ к ящикам которых осуществлялся при помощи установленных на рельсы лестниц. По ним лазали сервиторы, забиравшие и заменявшие документы. Скрежет движущихся лестниц и грохот ящиков терялся в огромном зале, звук ослабевал и казалось, будто где-то вдалеке камешки падают в мрачный бездонный пруд.

Пройдя немного, Мальтен наткнулся на Авайлу Ревекен. Та приветственно кивнула ему.

— Проводишь день в благодарении и созерцании, Мальтен? — спросила она. Подать затронула ее в то же самое время. Она тоже наблюдала за уходом своей семьи. Их с Мальтеном дружба строилась на общей гордости и утрате.

— Да, — рассеянно сказал Мальтен, глядя мимо нее. — Полагаю, что и ты тоже.

— Мысленно я с Велией и вашими сыновьями. Император защищает, брат.

— Император защищает, — отозвался он со слабой улыбкой и зашагал дальше.

Император защищает. Мальтен ободрял себя надеждой, содержавшейся в этой фразе. Император защитит его семью. Мальтен увидит их снова. Он не получал от них вестей с момента их отбытия с Фумуса. Однако он должен был верить в свою мечту. Она придавала смысл его существованию. Без нее он бы ничем не отличался от сервитора.

Мальтен остановился на пересечении архивных коридоров. Ну что ты такое творишь? Ты выдумываешь. Он повернулся, чтобы направиться назад. И в этот момент уголком правого глаза увидел одного из близнецов, стоящего в дальнем конце прохода.

Мальтен вихрем обернулся. Там никого не было. Но там… Он был уверен, что видел…

Кого видел? Кого из близнецов? К собственному ужасу, он не знал ответа. С острым стыдом он осознал, что в его памяти Баллан и Улис слились в одно целое. Если бы он увидел их сегодня, то не смог бы различить.

Если бы увидел двух тридцатилетних мужчин… Но это был ребенок.

Ребенок. Он видел сына, каким тот был двадцать лет назад. Подумал, что видел. Он ошибся. Само собой. Следовало идти обратно. Он слишком долго отсутствовал на своем месте.

И все же, оглянувшись украдкой, он прошел по коридору к тому месту, где видел ребенка. Один из ящиков внизу архивной секции был открыт. Он заглянул внутрь. Там находилась большая стопка неотсортированных документов. Работа на другой день, или на другой год. Чувствуя, как пересыхает во рту, Мальтен подобрал верхний лист пергамента.

Это был отчет о несчастном случае, составленный в Вальгаасте и касавшийся войскового транспорта «Восторг веры». На изолирующих узлах корабельного плазменного реактора обнаружились трещины. Техножрец-контролер наложил резолюцию, что они «должны быть заменены». На каком-то этапе при переписывании произошла ошибка, и напротив изолирующих узлов осталась только запись «заменены». Корабль ушел без исправления дефекта. «Восторг» пережил первый варп-прыжок, но когда он вышел обратно в материум и запустил плазменные двигатели, произошел пробой. Огонь стремительно распространился по палубам звездолета, убив весь экипаж.

Отчету было двадцать лет.

Мальтен уставился на страницу с длинными колонками потерь. Затем разинул рот. Горло перехватило от горя, и сотрясший тело вопль превратился в сдавленное шипение. Там, в списке мертвецов, были имена его жены и детей: Велия Мальтен, Баллан Мальтен, Улис Мальтен. Они умерли двадцать лет назад — и их смерти ничего не значили. Они не погибли героями, сражаясь за Империум. Они стали жертвами идиотской ошибки. Их трагический конец не имел никакого значения. Одна из множества потерь, едва заслуживающий упоминания инцидент. Имена помутились у него в глазах. Он привалился к архивной секции, сминая пергамент скрюченными пальцами.

— Писец Мальтен, вы наносите ущерб имперскому документу.

Мальтен рывком распрямился, затаив дыхание. На другом конце прохода стояла смотритель Таразин. У нее была серая кожа, серые волосы, серое одеяние. Она была такой же мрачной и безжалостной, как свинец.

— Я… я… — сбивчиво забормотал Мальтен, едва в силах моргнуть.

— Немедленно вернитесь на свое место.

— Да, смотритель.

Меня зовут Терезина Салло, и вы читаете мои последние слова.

Это не гипербола, и я бы не хотела, чтобы вы воспринимали мои слова как что-то мелодраматическое. Я ненавижу пустые преувеличения, ведь зачастую правда сама по себе очень драматична.

Я затворница по собственному выбору и за свою долгую жизнь обзавелась лишь маленькой горсткой близких друзей. Те щедрые души, которых мне посчастливилось считать таковыми вместе с моим покойным мужем описали бы меня как почтенную женщину спокойного характера, трезвомыслящую и крайне расчетливую. Можно смело сказать, что я — закрытый человек обычно не склонный к бурным публичным проявлениям чувств.

Когда будете читать дальше, я хочу, чтобы вы об этом помнили.

Эта запись существует только для того, чтобы вы узнали правду, невзирая на все домыслы и слухи, которыми могут обрасти обстоятельства моей смерти.

Хотя, подозреваю, что спасибо вы мне за эту правду не скажете.

Во сне Хависы ее огонь не угасал. Она снова была молода и сильна и, держа копье в руке, как всегда, сияла неукротимой силой. Прекрасная и одновременно ужасная акшийская воительница…

Хависа закашлялась и проснулась, резко выпрямившись на стоявшем возле ее небольшой кровати табурете, на котором и задремала. Едкий дым, воняющий паленым тростником и горящей древесиной, застилал ей глаза и пронзал легкие. Дым. Она ничего не видела. Огонь. Она едва могла дышать. Хрипя и ругаясь, ощущая, как больное артритом бедро пронзает боль, Хависа захромала к двери и распахнула ее, ударив плечом.

Дым преследовал ее и снаружи, заглушая солнечный свет, из-за чего все вокруг казалось тусклым и пожелтевшим. А может быть, в этот день солнце просто светило в полную силу. В конце концов, именно поэтому она и зажгла свечи в то утро. Казалось, что рассвет был слишком слаб, чтобы рассеять магию смерти. Ведь не стоит искушать судьбу, когда совсем одна находишься так далеко от деревни. Хависа зажгла свечи и уснула, оставив их без присмотра…

Дерево затрещало и Хависа попятилась, прикрыв лицо ладонью. Из узкого окна ползли языки пламени. Вокруг все пылало…

— Ну и дура же ты, — воскликнула Хависа, хлопнув себя по голове. Не обращая внимания на мучительные возражения бедра и спины, она схватила пустое ведро, которое стояло рядом с дверью. — Глупая, старая дура!

От того, что она будет пялиться на огонь, пламя не погаснет.

Прихрамывая и пыхтя, Хависа поспешила к высохшим деревьям и дальше, в заросший кустарником овраг. Глаза саднило — от жара, а не от слез, убеждала она себя, — а легкие сжались, но она бежала так быстро, как только позволяло ее тело. До тех пор, пока у нее не подогнулось колено. Женщина заскользила вниз по склону оврага, молотя руками и путаясь в рваных юбках, и рухнула на самое дно в красноватую жижу. Ведро плюхнулось в воду рядом с ней, и Хависа потянулась к нему.

На противоположном склоне с четверенек поднялась темная фигура.

Он стоял — молодой человек, высокий, худой, облаченный во все черное, а силуэт его обрамляло желтоватое сияние неба. Угловатую челюсть и щеки покрывала щетина. Спутанные волосы были похожи на неаккуратный клубок, из которого вылетела пара мух, когда тот поднял голову.

В любое другое время Хависа потребовала бы объяснений, кто он такой и почему оказался здесь, на ее земле, но сейчас времени не было. Весь ее мир был охвачен пламенем.

Хависа опустила ведро в неглубокий водоем.

— Старуха, от тебя несет дымом, — обратился к ней незнакомец глубоким, но неровным голосом.

— Конечно, от меня «несет дымом»! — Хависа выпустила ведро из рук, закашлялась и выругалась. — Вон тот дом на холме — мой дом, и он горит!

— И ты собираешься его потушить?

— Сам себя он точно не потушит! — Хависа подобрала грязные юбки до колен и повернулась, чтобы начать взбираться по насыпи к своему дому. Будь она помоложе, то смогла бы унести вдвое больше воды. Будь она помоложе, то возможно, обратилась бы к этому незнакомцу за помощью, не опасаясь осуждения или жалости. Но ведь она уже не молода, не так ли? Она стара и слишком слаба, чтобы сделать что-то должным образом…

Хависа не ожидала увидеть руки незнакомца, когда тот схватил ее за шиворот и плечо и поднял над краем оврага. Женщина споткнулась, вода хлынула ей на ноги, брызги полетели в разные стороны, а парень уже несся мимо нее, неся через плечо свой плащ, связанный в импровизированный пузырь с водой.

Гордость Хависы оказалась уязвлена, но она была слишком взволнованной и уставшей, чтобы протестовать. К тому моменту, когда она добралась до дома и окатила пламя тем скудным запасом воды, что был в ее ведерке, незнакомец уже снова бежал к реке, теперь с корытом в руках, надеясь, что это принесет хоть какую-то пользу. Единственной комнатушке не потребуется много времени, чтобы сгореть дотла.

Она изо всех сил старалась потушить огонь, бросая в пламя охапки земли, пока его языки лезли из узкого окна, вероломно пытаясь подобраться к ее накидке, осыпая ее тлеющими угольками. В конце концов, она смирились и решила спасти то, что получится. Женщина бросилась внутрь, сквозь потрескивающее пламя и дым… Хависа едва успела вытащить маленький мешочек с серебром и свое драгоценное копье из-за двери, прежде чем крыша содрогнулась и рухнула внутрь.

Хависа упала. Ее обдало порывом обжигающего воздуха, а угли впились в кожу лица и непокрытые руки. Она задыхалась и кашляла так сильно, что ей казалось, будто ее легкие вот-вот выскочат из горла, мокрые и почерневшие. Она закрыла глаза, пытаясь вдохнуть, ее кожу покалывало, все тело дрожало после бега, падения, слишком большого количества дыма и навалившейся усталости.

Все пропало.

Она сосредоточилась на боли. Не на утрате. Не на ужасной, гложущей печали от того, что последние остатки ее грустной маленькой жизни сгорели дотла. Что у нее теперь осталось? У нее не было друзей; они все погибли, как и положено акшийцам, встретили славную смерть, жар битвы поглотил их, когда они были молоды. Ее же огонь никогда не был таким яростным, как у них, и она совершила смертный грех — выжила, состарилась. Она была трусихой. Бесполезной. Куда ей теперь идти? Кому она теперь нужна?

Хависа села и, стиснув зубы, начала с силой вдавливать тлеющий уголек в тыльную сторону ладони, чтобы сосредоточится. На нее легла тень. Хависа вздрогнула, но это был всего лишь незнакомец, который прошел мимо нее и, кряхтя, вылил воду на тлеющие развалины из корыта для кормежки, хотя огонь уже угасал. Обвалившаяся крыша затушила очаг пламени, а мертвая земля, окружившая ее дом, более не собиралась подпитывать его.

Незнакомец тяжело дышал, упершись руками в колени и вывалив язык, а через мгновение он уже обернулся к Хависе и спросил:

— Ты живешь здесь совсем одна?

Хависа нахмурилась. Гнев и гордость принять было легче, нежели печаль. Схватившись за копье, она хмыкнула и поднялась на ноги.

— Какое тебе до этого дело?

Выпрямившись, незнакомец пожал плечами и шмыгнул носом, рассеянно почесывая свои спутанные волосы.

— Если есть тела, которые нужно похоронить, то сейчас самое время для этого — пока еще светло.

— Больше никого нет, — ответила Хависа, фыркнув. Никому в деревне она не нужна. Она прищурилась. — Почему ты мне помог? Кто ты такой?

— Меня зовут Юдон, — он улыбнулся, слегка пошевелив губами, что выглядело скорее насмешливо, чем дружелюбно. — И всегда пожалуйста.

— Я не просила тебя о помощи, — Хависа повернула голову и сплюнула. — Чего ты хочешь? — спросила она.

— Разве помочь старой женщине — это преступление?

Хависа горько засмеялась. Ее легкие предупреждающе сжались.

— Зависит от старой женщины. Я не узнаю твоего акцента. Почему ты здесь?

Юдон повернулся и посмотрел мимо дымящейся лачуги на предгорья, вздымающиеся на востоке.

— Я принес вести о том, что все зовут некротрясением. Магия смерти. Старуха, ты ведь слышала о проклятии Шаиша, не так ли?

— Хависа!

Юдон склонил голову набок, словно бы оценивая ее реакцию, прежде чем вытянуть пальцы в знаке примирения.

— Прими мои извинения, Хависа.

Еще мгновение Хависа щетинилась, но потом проворчала:

— Конечно, я слышала о магии смерти, — она видела неестественные туманы, которые оставляли после себя не росу, а мертвых птиц да полевых мышей, видела кровавые следы на берегу реки после животных со слишком большим числом пальцев на ногах. Она слышала далекие крики в ночи и голоса, стонущие на языках, о которых Хависа никогда и не слыхивала раньше.

— Вот почему я здесь, — произнес Юдон. — Я должен найти ближайшую деревню и предупредить их об угрозе. То, что грядет намного страшнее, чем все, что вы можете себе представить.

Хависа внимательно посмотрела на Юдона. Он мог и солгать, но его сапоги были изношены и потерты, а одежда — потрепана и покрыта пылью после долгих недель скитаний по дорогам Акши. По крайней мере, он выглядел как настоящий путешественник.

— Ну, — сказала она, пожимая плечами и морщась от острой боли в шее, — если ты искал деревню, то шел не в ту сторону.

— Значит, мне повезло, что я нашел тебя, так ведь? Возможно, мы могли бы путешествовать вместе. В конце концов, теперь и тебе придется идти в деревню, да? Здесь у тебя ничего не осталось.

Хависа поджала губы, затяжной кашель сотряс ее ноющую грудь. Мысль о встрече с деревней, полной молодых воинов, которые только и делали, что насмехались и глумились над ней каждый раз, когда она проходила мимо, вызывала у нее скверные чувства. Если они когда-нибудь узнают, что Хависа сожгла свой собственный дом, потому что уснула… Возможно, ей следует остаться здесь, среди обугленных останков ее жизни и смириться с судьбой, которую сама создала. Может быть, ей даже удастся искупить свою вину, благородно встретив смерть этой ночью, бросив вызов злой магии смерти, когда та придет пировать ее старыми костями. Проявить последний акт мужества.

Но как она могла просто отказаться от своей жизни?

Стыд, который Хависа испытывала, оказался столь тяжек, что голос ее дрогнул, когда она, наконец, сказала:

— Я не нуждаюсь ни в твоей компании, ни в твоей защите, — Хависа повернулась и сглотнула комок в горле. — Но я в долгу перед тобой за твою помощь, — она крепче сжала копье в руке и неторопливо зашагала по узкой тропинке прочь от того, что когда-то было ее домом. — Что ж, пошли. Чего ты ждешь? Приглашения?

Хависа попыталась вспомнить имя своего племянника — сына ее покойной сестры, который жил в соседней деревне, за предгорьями на востоке, единственного родственника, который мог бы ее принять, — когда Юдон спросил:

— Ты когда-нибудь слышала о Черном Псе Мургаста?

— О псе? Нет. Ничего о нем не слышала, — Хависа крепче сжала копье, тяжело опираясь на него при ходьбе. День уже клонился к вечеру, и, хотя Хависа была почти уверена, что они доберутся до деревни к закату, у них осталось не так уж много времени, особенно если она намеревалась послать весточку племяннику.

— Черный Пес Мургаста — это необычный зверь, — произнес Юдон, шагая рядом с ней. Женщина все еще не могла решить, была ли она благодарна ему или раздражена, что тот ни разу не пожаловался на темп ходьбы, который она задала. — Это огромный зверь. Ужасный. Проклятый Шаишем. Он бесшумно рыщет в тенях, поджидая несчастных путников в надежде полакомиться ими. Глаза его красны, как кровь, а аппетит поистине зверский. Говорят, что если наткнуться на него на перепутье в полночь, он сожрет тебя.

Хависа рассмеялась чуть громче, чем следовало и закашлялась. Черт бы побрал этот огонь и дым. Черт бы побрал ее старые, изувеченные легкие.

— Именно это ты и собираешься рассказать деревенскому совету? Страшилку для детей и старух?

Юдон встал перед ней, напряженно сжав свою длинную челюсть. Он наклонился, и она почувствовала кислую вонь.

— Это не страшилка, — ответил он, обдав ее смрадным дыханием. В глазах мужчины появился странный возбужденный огонек, как будто бы он ждал ее реакции. Словно он разыгрывал злую шутку, рассказав анекдот, понятный только ему одному. — Черный Пес вполне реален. Никогда не стоит недооценивать силу Шаиша.

Хависа, прищурившись, взглянула на него.

— А тебе не стоит недооценивать акшийских женщин. Даже старух. — Хависа подняла свое копье, захотев было ударить им по голени Юдона, но, передумав, она только раздраженно фыркнула и, оттолкнув его в сторону, продолжила путь.

Неужели он насмехается над ней? Издевается? Она не станет вести себя как старая дура перед этим молодым незнакомцем. Она не будет его объектом для шуток. Этого ей и в деревне хватало. Расправив плечи, насколько позволяла ее сутулая спина, она вздернула подбородок и ускорила шаг.

Хависа не рассказала Юдону о том, что заметила краем глаза. Когда солнце начало садиться, она не упомянула о странной четвероногой тени, которая тотчас исчезла, как только она повернулась, чтобы взглянуть прямо на нее. Только мельком она увидела черную морду, усеянная зубами. Изогнутую, ощетинившуюся спину. Быстрые длинные лапы, что не отстанут от нее ни на шаг. Преследующие, выжидающие…

К тому времени, когда совет собрался в деревенской ратуше, уже наступила ночь. На каждом подоконнике и столе мерцали свечи, сотня восковых столбиков, чье пламя устремлялось вверх и прогоняло тени из углов длинной узкой комнаты. У задней стены, громко потрескивая, горел хорошо протопленный очаг. Прямо перед ним и расположился совет. Выпрямив напряженные спины, с горделивой осанкой они слушали Юдона.

Хависа поерзала на своем месте в дальнем углу и взмолилась, чтобы ее больное бедро наконец лопнуло. Табурет, который ей дали, был низким, отовсюду торчали щепки. Если бы Юдон не настоял на ее присутствии, ей вообще не дали бы места. Она была старше любого из собравшихся по меньшей мере лет на тридцать, и никто из присутствующих не упустил возможности отпустить насмешку или прошептать гадкую колкость. «Ничтожество, — бормотали они. — Трусиха. Слабачка». Хависа провела кончиком пальцев сквозь ближайший огонек пламени, чтобы вспышка боли напомнила ей: она акшийка, нравится им это или нет.

— Я видел целые деревни, разрушенные туманом, — говорил Юдон. — Обескровленные мертвые дети, лежащие в своих постелях и все еще сжимающие холодные руки своих матерей. Нашествия саранчи и паразитов. Жуков с голыми черепами вместо голов. Посевы засыхают в одночасье. Коровы дают кровь вместо молока. А тех, кого не уничтожила магия смерти, добивает голод. Ничто не остановит ее. Проклятие Шаиша усиливается. И оно идет сюда.

Напряжение нарастало, и Хависа увидела, как Дамиэль наконец-то заерзал в своем высоком кресле. Наклонившись вперед, он положил руки на колени.

— Ты думаешь, мы совсем ничего не знаем о проклятия Шаиша? — спросил он твердым, но напряженным голосом, который, как подозревала Хависа, был таким оттого, что Дамиэль только-только прошлой зимой отрастил бороду. А другими заслугами он похвастаться явно не мог. — Мы уже видели действие магии смерти.

— Тогда вам известно, почему вы должны пойти со мной, — ответил Юдон. — Если вы отправитесь на восток, к перепутью, то выиграете немного времени. Если поторопитесь, то вам удастся переправить свои семьи в безопасное место. Оттуда переход через горы не покажется слишком трудным.

— Трудным, — фыркнула Рука, раскачивая длинными косами. — И почему мы должны тебе верить? Откуда нам знать, что ты не шаишский шпион?

Юдон замер, его плечи опасно изогнулись.

— Если бы я хотел причинить тебе вред здесь, в твоей деревне, я бы уже это сделал. Магия смерти, которую вы видели здесь — это лишь только предвестник бури. Она распространяется по земле очень быстро. Вы не сможете защитить себя. Я много раз видел, как это случается. Снова и снова.

Рука медленно поднялась, ее глаза блестели в свете костра, блики от огня заплясали на сморщенном багровой шраме на левой щеке. Она вплотную подошла к Юдону. Она была на целую голову ниже его, но когда девушка заговорила, ее голос звучал грозно и внушительно:

— Ты правда думаешь, что мы не сможем защитить себя? Мы — акшийцы. Мы не такие слабаки, как эта старуха, которую ты выбрал себе в спутницы. Мы не трусы.

Глубоко в груди Хависы вспыхнуло возмущение, и она встала, упершись одной рукой в стену, чтобы не дать больному артритом бедру подогнуться.

— Я лично видела магию смерти! Точнее я слышала ее. Ночью. О черном псе ходят легенды!

Один за другим члены совета усмехнулись и отвернулись от нее. Хависа осталась в одиночестве, что-то бормоча, разрываясь между яростью и стыдом. Ее скрюченные пальцы вцепились в стену. Она встретилась взглядом с Юдоном, ожидая насмешки, но выражение его лица скорее выражало любопытство, возможно даже доброту, а в его глазах огонь из камина мерцал теплым красным светом. Он отвернулся от нее только тогда, когда Дамиэль поднялся со своего места.

— Как сказала Рука, мы здесь хорошо защищены, — Дамиэль улыбнулся. Его лицо было напряженным. — Мы далеко не беспомощны.

— Нет, — Юдон повернулся к нему. — Нет, полагаю, что не беспомощны. И я так же прекрасно понимаю, почему ты хочешь остаться здесь. Путешествовать опасно. Вполне естественно, что ты желаешь остаться там, где чувствуешь себя в безопасности.

— Что бы это могло значить? — голос Руки дрожал, и Хависа не упустила из виду едва заметную перемену в совете. То, как их руки потянулись к ножам, копьям и другому, менее очевидному оружию.

— Только то, что я не виню вас за желание остаться, — Юдон пожал плечами. — В конце концов, это разумно и если вы все слишком напуганы, чтобы покинуть безопасную деревню…

Молодые люди разъяренно повскакивали, грохоча стульями. Хависа начала потихоньку пробираться в сторону двери, не в силах смогла сдержать небольшой прилив удовлетворения, наблюдая за тем, как они сыплют оскорблениями.

— Довольно, — наконец заговорил Дамиэль. Он грозно посмотрел на Юдона. — Мы не примем это за оскорбление. Ты можешь наполнить свои бурдюки водой, и пусть никто не скажет, что мы не щедры. Но сегодня же ночью ты покинешь нашу деревню. Тебе здесь не рады.

Юдон окинул взглядом совет. Он облизал губы.

— Мне нужен проводник, который бы отвел меня хотя бы до перепутья. Я не настолько хорошо знаю эту страну, чтобы путешествовать по ней после наступления темноты.

— И это говорит тот, кто думает, что сможет спасти нас от магии смерти? Малыш, неужели ты слишком напуган, чтобы путешествовать в одиночку? — Рука рассмеялась, и остальные присоединились к ней. Такое же безжалостное гоготание Хависа терпела долгие годы. Те же самые голоса, которые смеялись, когда она поворачивалась к ним спиной, которые вынудили ее жить в полном одиночестве, которые взрастили внутри нее чувство стыда, раздули его до такой степени, что она чувствовала, что вот-вот лопнет вместе с ним.

— Я пойду с тобой, — Хависа оттолкнулась от стены и усилием воли встала ровно на свою дрожащую ногу. — Я не боюсь.

Кто-то в совете хихикнул. Кто-то фыркнул от недовольства. Она улыбнулась Юдону, словно они были старыми друзьями. А почему бы и нет? В конце концов, именно Юдон пытался ей помочь, и теперь он не смеялся над ней, не так ли? Он просто улыбнулся ей в ответ, медленно и размеренно, словно бы знал с самого начала, что она вызовется.

Когда Хависа и Юдон отправились в путь, луна стояла уже высоко. Далекая и молочно-белая, напоминающая око, пораженное катарактой. Серебра Хависы хватило на кусок соленой свинины, небольшой мешочек сушеных фруктов и кусок хлеба.

И на пять свечей.

Она носила их согласно старым традициям, пристегнув к запястьям и в изящных идеально сбалансированных кулонах, висящих у нее на шее: пламя окружали стеклянные трубки со специальными отверстиями, в которые стекал воск. Чем дольше горели свечи, тем сильнее плавился воск, и когда он падал, то обжигал ее кожу. Боль поможет ей сосредоточиться. Пламя будет оберегать ее.

В какой-то момент, когда она зажгла фитили, запах раскаленного воска напомнил ей о сгоревшей хижине, и ее горе и страх усилились. Но она никак не могла заснуть во время путешествия и, хотя она и пыталась убедить себя, что верит в то, что сказала совету, Хависа не была достаточно храброй, чтобы ринуться во тьму, где скрывалась магия смерти и выжидали странные тени, без этого священного огня, который будет оберегать ее.

Глубоко вздохнув, Хависа бросила последний взгляд через плечо. В дверном проеме стояло двое членов совета, освещенные огнем. Рука? Дамиэль? На таком расстоянии она не могла точно определить, кто это был, но их смех звучал пронзительно, прорезая ночной воздух.

— Дураки, — пробормотал Юдон.

Хависа повернулась и посмотрела на него. Он шагал рядом с ней, закутанный в черное и все еще воняющий. Его изможденное лицо оставалось бледным и выглядело прорехой в окружающей их тьме. Возможно, если бы она была моложе, он бы даже показался ей симпатичным. Возможно, ей не следовало допускать, что Юдон пытался ее обмануть.

Хависа выпрямилась настолько, насколько позволял ее согнутый годами позвоночник.

— Они еще молоды, — произнесла она.

Юдон вздохнул и покачал головой.

— Задавай темп, Хависа. Если нужно будет передохнуть, просто скажи. Эти тропы, должно быть, очень опасны в такое время. Мы же не хотим, чтобы ты оступилась.

— Беспокойся лучше о себе, — Хависа поплотнее закуталась в плащ и поправила свечи на запястьях. — Я выросла среди этих холмов.

Тем не менее, когда они начали свое долгое путешествие во мраке, Хависа стала держаться ближе к Юдону. Прошло уже много лет с тех пор, как она охотно путешествовала по ночам, но даже тогда, это не доставляло ей большого удовольствия. С тех пор, как на эти земли пришло проклятие Шаиша, она почти не выходила из дома. Ей казалось, что тьма сгущалась. Она уверяла себя, что это только ее воображение, беспокойство старой женщины, но все равно чувствовала себя так, словно бы на мир набросили мокрое одеяло, мешающее дышать, одеяло, из-за которого каждое движение казалось тяжелым, словно совершалось под водой. Ясная сухость акшийской ночи исчезла, и лунный свет едва достигал земли. Они поднимались по склону холма, по узкой тропинке извивающейся, словно черная змея. Где-то вдалеке завывал ветер, однако вокруг них воздух оставался неподвижным. И Хависе казалось, что она слышит те же самые тихие голоса, которые когда-то проникали в ее дом по ночам. Шепот, который она не могла понять. Только здесь, на открытом месте, они казались более четкими, ясными и бесконечно опасными.

И все же, с какой целью она оказалась здесь, в этой кромешной темноте? Чтобы доказать, что она не трусиха? Кому? Себе? Юдону? Так или иначе, совет все равно никогда об этом не узнает, и насчет нее они уже все решили много лет назад. Возможно, они все-таки были правы. Она стара, ее легкие до сих пор саднило от дыма. День был долгим, полным несчастий, долгой дороги и страха.

И все же, то ли из упрямства, то ли по глупости — она сама не знала, из-за чего именно — Хависа уперла копье в землю и двинулась вперед. Юдон ни разу не пожаловался на ее медлительность. Ни разу он не усмехнулся. Мужчина лишь терпеливо следовал за ней по низкому, ровному склону, за что Хависа, в глубине души, была ему благодарна.

Полночь уже начала медленно опускать бархатные тени к подножию холмов, когда Юдон наконец спросил.

— Почему ты их носишь?

— Что? — хмыкнула Хависа, ступая по рыхлому гравию. Они уже почти дошли до перепутья, что означало, что ей скоро удастся передохнуть и отдышаться, сесть и расслабить свое бедро. На перекрестке они могли решить, какой путь быстрее всего приведет к деревне ее племянника.

— Я про свечи. Думал, что огонь — это последнее, что ты захочешь видеть подле себя после случившегося сегодня.

Она фыркнула и сделала еще один болезненный шаг. И все же, несмотря на боль, Хависа ощутила небольшой прилив гордости.

— Я акшийка, — произнесла она. — Что еще мне носить? Пламя помогает мне сосредоточиться.

— А если обожжешься?

— Я не боюсь боли.

Не сводя глаз с тропинки впереди, Юдон легко перебежал через небольшой холм, и перед ним открылся широкий перекресток.

— Подумать только, совет назвал тебя трусихой. Они, вероятно, решили, что ты станешь легкой добычей здесь, на открытой дороге.

— Легкой добычей? Это для кого же? Для черного пса, которым ты пытался меня напугать? — Хависа выдавила смешок и попыталась не обращать внимания на то, как стучит ее сердце. Что толку теперь от страха? В конце концов, Юдон был единственным на том заседании совета, кто не смеялся над ней и не называл трусихой. Даже несмотря на то, что она знала правду, она не собиралась с этим соглашаться.

— Я сражалась еще до того, как старейший из них зародился в яйцах своего отца, — с напускным возмущением продолжила женщина. — Я в два раза…

И тут, краем глаза, она снова заметила ее. Низкую черную собачью тень. Хависа повернулась настолько быстро, что свечи на ее запястьях погасли, а фонарики на шее дико закачались. Пытаясь собраться с мыслями, она уставилась в темноту, где только что была тень.

— Тебе следует быть осторожнее, — Юдон внезапно оказался у нее за плечом. Слишком близко. Когда он наклонился вперед, как будто рассматривая задутую свечу на ее правом запястье, она ощутила его вонючее, горячее дыхание. — Сегодня с тобой уже произошел один несчастный случай. Будет весьма прискорбно, если произойдет еще один.

Хависа отпрянула от него. Смущение и страх подгоняли ее по неровной земле к более освещенному, залитому лунным светом перекрестку. Неловко открыв один из стеклянных светильников, она снова зажгла дымящийся фитиль.

— Я знаю, что делаю. И тебе не стоит…

По бледной земле снова пронеслась тень, и Хависа уронила светильник. Свеча замерцала и погасла. Два висевших у нее на шее огонька вдруг показались ей слишком маленькими и слабыми. Их было недостаточно, чтобы защитить от преследующей ее тени. Очевидно, что яркости их не хватит, чтобы оградить от магии смерти.

Юдон наклонился, чтобы поднять стеклянную трубку, но в следующий миг его рука метнулась к ней, чтобы схватить один из оставшихся светильников. Тот опрокинулся на землю прямо перед ним. Свеча погасла. А он теперь стоял на четвереньках у ее ног, пока свет от единственной оставшейся свечи скользил по его длинному бледному лицу, а пламя играло багровыми отблесками в его глазах.

Хависа попятилась, последние языки пламени дрожали у ее груди.

— Куда ты уставился? Что ты задумал?

Низкий вой ветра усилился, и по краям перекрестка пришли в движение угрожающие тени. Юдон не шевельнулся. Он по-прежнему сидел на корточках, склонив голову набок, а его глаза горели, хотя свет свечи более не достигал его. За спиной Юдона вздымалась она. Эта собачья тень, эти четыре ноги, этот хвост и морда, полная длинных, ужасных зубов.

— Юдон! — Хависа сжала свое копье. — Сзади!

А затем он двинулся, вскочив с четверенек на обе ноги, вытянув вперед руку. Тень следовала за ним по пятам. Хависа напряглась, до конца уверенная, что он собирается оттолкнуть ее с дороги, спасти от этой невозможной, чудовищной тени, метнувшейся к ним обоим… Но затем тьма раздулась, обвиваясь вокруг длинных ног Юдона, смыкаясь вокруг его тела, превращая его в создание, покрытое черной как смоль шерстью, с острыми зубами и дикими кроваво-красными глазами.

Хависа едва успела поднять копье, когда он врезался в нее. Висевший на ее шее светильник, разлетелся вдребезги от удара, и пламя хлестнуло по ее коже внезапным нестерпимым жаром. Хависа упала на землю, руками, словно щитом, отгораживаясь от пасти рычащей и хрипящей твари, чьи невероятно острые зубы щелкали у самых ее глаз, губ и горла. Руки Юдона превратились в когти, впившиеся в плечо и бок Хависы. Ее сердце бешено колотилось. Туника пропиталась кровью. Помимо рычания, хлюпанья слюней, стекающих по зубам и когтям и ее собственных криков боли, она слышала, как в предгорьях дико завывает ветер. Ей показалось, что она различила…

Дура. Трусиха.

Даже сейчас, в самом конце ее пути, над ней насмехались.

Даже в смерти над ней насмехались.

Ярость вспыхнула внутри Хависы. Она не умрет здесь. Хависа пнула. Рванула. Закричала. Она не умрет вот так. Хависа укусила в ответ, погрузив зубы в черную тень, извивающуюся вокруг нее. Ударила его локтем в горло. Ткнула пальцами в эти красные глаза.

Юдон взвыл и на одно драгоценное мгновение, пошатываясь, поднялся с нее. Хависа выпрямилась, ее руки сомкнулись вокруг древка копья. Полуслепой и разъяренный, Юдон сделал выпад, широко раскрыв свою жуткую пасть, достаточно, чтобы поглотить ее целиком. Хависа стиснула зубы. Она встретила его взгляд. Резким толчком Хависа вонзила свое копье глубоко в пасть Юдона. Древко с влажным хлюпаньем погрузилось в плоть.

Юдон застонал, заскулил, забился в конвульсиях и рухнул на землю.

Тяжело дыша, Хависа выдернула копье из горла Юдона. Она посмотрела вниз, на молодого человека, который казался ей таким добрым, и на зверя, в которого он превратился, и рассмеялась безумным и отчаянным смехом, прежде чем рухнуть среди крови и преломившихся свечей.

Ее мир погрузился во тьму.

На этот раз, когда Хависа проснулась, солнце было куда яснее и ярче, чем она помнила, а на перепутье было тихо и спокойно. По ее волосам и покрытым коркой ранам на лице и шее пробежал легкий ветерок. Хависа со стоном села. Вся ее одежда была в крови. Плечо ныло, рука безвольно повисла на боку, а глазницу разрывало от глубокой и холодной боли. Все, абсолютно все болело. Она сплюнула полный рот крови и выбила языком сломавшийся зуб.

Обвив искривившуюся, покрытую пятнами руку вокруг копья, Хависа встала.

Рядом с ней, в центре перекрестка, там где она его сразила, лежал Юдон с широко раскрытым ртом. Его глаза были открыты и все еще налиты кровью. Мухи уже облюбовали его труп, словно бы он гнил несколько дней, а не часов, но в остальном он был таким, каким она увидела его в первый раз — молодым человекам с длинным и худым телом — хотя теперь, его конечности были вывихнуты, а шея вывернута под неестественным углом. Кровь Юдона сочилась из черепа, впитываясь в бледную землю, окрашивая ее, пока, наконец, труп не окружило темное пятно.

Которое приобрело очертания громадной черной собаки.

Хависа долго стояла там, чувствуя глубоко в костях каждый прожитый год. Но на этот раз ей не было стыдно. Она сражалась с Черным Псом Мургаста и выжила, чтобы рассказать эту историю.

А это уже что-то да значит, не так ли?

Хависа медленно собрала остатки своих разбитых фонарей, обрезанные фитили и свечной воск. Ближайшая деревня была далеко, и ей понадобиться каждая унция защиты, которую она сможет получить. Возможно, что когда она придет, племянник увидит ее новые раны и кровь на копье и попросит рассказать ее историю. Может быть, он поймет, что хотя ее огонь и не ярко горел, когда она была молода, пламя внутри нее все еще теплится.

— Это самая странная история, какую мне когда-либо доводилось слышать, — произнес Джоддриг.

Он сделал паузу, поочередно глядя на каждое из лиц — Мандельхан, Уст, Падрина — а его растрескавшиеся губы, спрятавшиеся где-то под седой, плотно свалявшейся бородой, тем временем посасывали одну из несвежих полосок пряного мяса: практически единственное, что осталось от их пайков. Уст откинулась на спинку стула и задрала одну бровь, показывая, что заметила его призыв к вниманию.

Явно наслаждаясь аудиторией, Джоддриг продолжил:

— Мне рассказал ее старый матрос на первом корабле, где я служил — очень мудрый и опытный человек; человек, повидавший все, что могут предложить галактики; человек…

— Помилосердствуй, давай уже дальше, — сказала Уст.

— К чему спешка? — фыркнул Падрин. — Не беспокоишься же ты, что мы куда-то не успеем.

— Ха! Парень прав, — заметила Мандельхан, которая раньше работала на кухне; в те времена, когда еще было, что готовить. У нее были рыжие волосы, а одну сторону лица обильно покрывали рубцы от ожога: это увечье она носила, словно медаль. Уязвленная смехом, Уст мрачно посмотрела на нее. Мандельхан пожала плечами. — Мы никуда не денемся. Что плохого в небылице?

— Дело не в истории, а в том, как он ее подает, — произнесла Уст. — Никак не доберется до сути. Действует мне на нервы.

— Ну так не слушай, — сказал Падрин. — Вернись к себе в каюту, и проблема решена.

Уст заерзала под их взглядами. Как бы сильно ее ни раздражал Джоддриг, общество остальных успокаивало. Помогало скоротать время. Не давало слишком много думать о безнадежности их положения. Лучше уж слушать небылицу, чем постепенно замедляющийся гул систем жизнеобеспечения.

Что-то проворчав, Уст махнула Джоддригу рукой, нехотя давая ему знак продолжать.

Джоддриг кивнул, еще секунду-другую пососал сухую полоску мяса — Уст уже успела увериться, что эта привычка призвана исключительно бесить ее — а затем вернулся к рассказу.

— Этот человек — его звали Эндель, славный человек, достойный человек — он рассказал мне о существе, которое называют блохой-пустышкой, поскольку оно величиной с булавочную головку. — Джоддриг поднял два пальца, практически не оставив между ними просвета, чтобы продемонстрировать размер. — Оно откладывает яйца в трубах корабельных уборных. Вылупившись, молодняк ищет ближайшее теплое местечко, чтобы вырасти. И если так окажется, что это человеческое тело… — он откинулся на стуле и покачал головой.

— Я уже слыхал об этом, — сказал Падрин. — Старинная байка, как и все, что рассказывают санитарные команды. Просто способ напугать новичков. Не бывает такого.

— Нет? — переспросил Джоддриг. Он снова наклонился вперед, пристально вперив взгляд в Падрина. — Тогда как ты объяснишь то, что Эндель видел собственными глазами?

— И что он видел? — поинтересовалась Мандельхан.

Джоддриг понизил голос, и все непроизвольно подались ближе.

— Один из этих жуков, — сказал Джоддриг, — поселился внутри человека из подразделения Энделя. Конечно, тот сразу этого не понял, но остальные начали замечать, что он меняется. Стал двигаться более заторможенно, будто одурманенный, и напрочь потерял аппетит. Потом начал утрачивать способность говорить, а его кожа сделалась блестящей и гладкой, будто натянулась туже.

Все молчали, теперь уже слушая внимательно. Когда Джоддриг прервался, чтобы перевести дыхание, послышался глухой стук от столкновения какого-то куска дрейфующего мусора с корпусом корабля — как будто тихо ударил колокол.

— В конце концов, — произнес Джоддриг, — однажды ночью в столовой он испустил вопль, который пронизал души всех, кто его слышал, и в судорогах упал наземь.

С этими словами Джоддриг грохнул тыльной стороной ладони об стол перед ними, бешено дергая пальцами и изображая конвульсии. Уст почувствовала, как ее сердце подпрыгнуло, и мысленно обругала себя за то, что позволила себе втянуться в историю.

— А потом, прямо перед ними всеми, его череп раскололся отсюда, — он прикоснулся пальцем к линии волос, после чего провел им вдоль носа до конца подбородка, — вот досюда. И у того, что выползло наружу, — тут Джоддриг с удовольствием облизнул губы, — была сотня толстых мясистых ног, никаких глаз и рот размеров с две головы. Оно сожрало человека заживо изнутри: кости, органы, мышцы и вообще все, так что осталась только пустая кожа, словно кто-то бросил на пол одеяло, пропитанное кровью и вонявшее потрохами.

На мгновение воцарилась тишина. А потом…

— Пфф, — пренебрежительно произнесла Уст. — И все? Это вся твоя важная история?

— Как по мне, довольно мрачно, — сказала Мандельхан.

— Мне показалось, приличная история, — заметил Падрин. — Лучше большинства, что я слышал.

— Знаешь получше? — поинтересовался Джоддриг, устремив взгляд на Уст. — Или ты тут просто чтобы всем гадить в кашу?

— Хочешь странную историю? — спросила Уст. Она закатала рукава и облокотилась на стол. — Будет тебе такая.

Тело стояло прямо, в форме креста, обнаженное и не стыдящееся этого. Оно принадлежало мужчине, хотя это и мешали определить наверняка анатомические вырезы, равно как и общее обезображивание жертвы. Это выглядело почти как ритуал. Своего рода заявление.

Мабет была искусна в наблюдениях. У нее был верный глаз — ну, или так шутил Хакасто. Талант, как говорили некоторые. Старый мастер был ей как отец. Он обучал ее всему, что знал сам, пока в конечном итоге она не превзошла его. Ремесло Оки Хакасто стало ремеслом Мабет: она была его единственной ученицей. Тогда перед их работой преклонялись по всему миру, знать и олигархи рвались позировать для великого Хакасто и его протеже. Деньги, слава — недостатка не было ни в чем.

А теперь…

Говорят, запахи запоминаются сильнее всего. Сидя в этой пустой церкви, в воздухе которой разило медью, Мабет вспомнила своего наставника. Конец его творчеству положил нож в шею, и артериальная кровь ужасно испортила в остальном изысканные одеяния.

Деньги, слава… но также зависть и алчность. Она плакала и шесть дней не меняла траурных одежд, густо подведя глаза сурьмой и накрасив губы черной тушью.

Его смерть, при всей своей бездушной бессмысленности, была будничной. Не как это. Это было искусство. Гротескное, немыслимое, но тем не менее искусство. А она понимала искусство. Хакасто ее этому не учил. Это являлось врожденным. Искусство было у нее в крови.

И крови вышло много, блестящей и красной.

Теперь ей позировали лишь мертвецы, а те толком ничего не решали и мало сознавали, что происходит. Делая зарисовки, Мабет отметила руки жертвы, подвешенные на ее же собственных сухожилиях. Они безвольно висели, словно их придерживал сверху некий богоподобный и незримый кукловод. Нет, это не кукла, осознала она. Она неверно истолковала замысел художника. Мабет набросала развороченные ноги с переломанными пальцами и разведенными в стороны костями, а также скрюченные пальцы рук, вытянутые, будто причудливые ветви. И, наконец, положение тела — совершенно прямое и жесткое, как любой ствол.

— Дерево… — пробормотала она вслух, сделав паузу, чтобы оглядеть его.

— Что? — переспросил Левио. Голос проктора звучал хрипло, небритое лицо свидетельствовало либо о недостатке самоуважения, либо о позднем часе. А может, и о том, и о другом. Скверно одетый в длинный плащ и форму миротворца он был одним из нескольких усталых законников, шлявшихся по церкви. Он теребил намотанные вокруг запястья четки с аквилой и вполглаза поглядывал на тени обшарпанной церкви, мрак которых разгоняли только лучи фонарей. Ему плохо удавалось скрывать свое раздражение.

— Дерево, — повторила Мабет, приготовив угольный стилус. — Его переделали по образу и подобию дерева.

— В городе нет деревьев.

— Я не говорила, что это основано на чем-либо из Дургова.

Левио посмотрел еще раз.

— Я вижу только какого-то несчастного ублюдка, которого замучили до смерти, — он обернулся и нахмурился. — Вы сказали «переделали»?

Мабет кивнула.

— И что это значит, по-вашему?

— Рост, перерождение… может быть, знание, — сказала она. — Дерево имеет обширный символический смысл.

— Я не вижу смысла. Я вижу безумие. Город поражен им.

Все стало хуже. С тех пор, как небо преобразилось, и астропаты умерли. Ни слова отсюда, ни слова извне. Это повлияло на весь мир. Что-то произошло, но никто не знал, в чем дело — только то, что это случилось. Бессилие породило страх. Страх породил жестокость. Так и пошло.

— Проктор Левио, зачем я здесь?

— Арбитратору нужен протокол, — он помедлил, выковыривая что-то из зубов. — Лично идти сюда посмотреть она не хочет.

Мабет указала на горбуна, с нервным видом возившегося с пиктером.

— Тогда для чего он? Разве пиктограф не запечатлеет сцену более точно? Не говоря уж о том, что гораздо быстрее. Я не жалуюсь, — поспешно добавила она. — Мне нужны деньги. У художника не слишком много работы, когда все клиенты решают начать копить богатства к концу света.

— Честно сказать, не знаю, — признался Левио. — Пока что он ровным счетом ни хрена не сделал.

Темные одеяния горбуна скрывали несколько телесных изъянов, по большей части имевших кибернетическое происхождение. Он был сакристанцем, специалистом по использованию и ремонту машин. В настоящий момент, отключая компоненты пиктера и меняя энергоячейки, он выглядел специалистом сугубо по всевозможным ругательствам.

— Вот… — Левио вытащил из своего длинного плаща папку и вручил ее Мабет.

Она открыла ту и перелистнула несколько тонких бумажек.

— Они все бесполезны, — произнесла она, хмурясь. — Просто размытые изображения.

— Ага. Что бы ни делал этот горбатый засранец, пикты не выходят. Это уже шестой пиктер, что мы попробовали.

— Сколько вы тут пробыли?

Левио поскреб свое небритое лицо, и она узнала, что хотела.

Мабет еще раз просмотрела изображения. Они были затемненными, словно передержанными или смазанными при внезапном рывке объектива. Однако объект был статичен, пиктер зафиксирован, а освещение равномерно.

— Это очень странно, — согласилась она.

— Я уже перешел от «странно» к «раздражает» и сейчас хожу кругами вокруг «бесит». Или «хочется покончить с собой», — произнес Левио, — каждую минуту все меняется…

Мабет глянула на свой набросок. Исполнение было хорошим. Изгиб бедра, мускулатура в целом, текстура гладких волос и покрытой рубцами плоти… Ярче всего, что она когда-либо делала на пергаменте, и практически более реалистично, чем любой пиктограф…

— Ясно, — произнесла она, возвращая бесполезные листки.

— Так что, если не возражаете, — сказал Левио, — чертовски поторопитесь. Мне отсюда не убраться, пока вы не закончите.

Он направился прочь, чтобы устроить разнос сакристанцу, предоставив Мабет самой себе.

— Очаровательно… — прошептала она, но работа была уже почти готова. Оставалось лишь добавить немного деталей. При ней был кожаный полевой футляр для переноски всего ее оборудования, откуда она извлекла увеличительную линзу, которую при помощи головной оправы прикрепила поверх левого глаза. Вблизи, хоть и через линзу, картина казалась… глубоко личной. Каждый видимый след от ножа. Каждое надругательство. И это убийство было исполнено с аккуратностью, почти что хирургической. Оно говорило об одержимости. Посредством своей линзы она смотрела в окно, ведущее куда-то во тьму. Она задержалась на лице, частично скрытом волосами. В этих холодных, мертвых глазах что-то проглядывало. Узнавание? Мабет захотелось отпрянуть, однако она поймала себя на том, что увлечена. Между губами практически не оставалось зазора, но она уловила намек на белые зубы, а затем… они шевельнулись.

«Рай…»

Словно дыхание любовника возле уха, теплое и шелестящее. Ноздри заполнил приторный запах лаванды.

Испустив сдавленный вопль, Мабет сдернула линзу.

Левио крутанулся на месте, протягивая руку к оружию, пока не понял, что девушка вскрикнула без реальной причины.

— Все в порядке, — слегка запыхавшись, произнесла она и инстинктивно прикоснулась к шее. Однако там ничего не было. Просто знобило, будто это был какой-то странный обморок.

Левио насупился и отошел, зажигая сигарету и что-то бормоча о скверных решениях, которые привели к этому моменту.

Мабет нерешительно вновь надела линзу. Ничего не произошло. Тело оставалось таким же, как и было: жутким, но безжизненным. Никакого голоса, никакого запаха лаванды. Только застарелая кровь и заплесневелые молитвенные свитки. Получив необходимое, она закончила и по пути к выходу вручила пергамент проктору.

— Я жду оплаты немедленно, — сказала она в качестве прощальной колкости.

Грубый смех Левио сопровождал Мабет до тех пор, пока она не покинула церковь.

— Ты им не достанешься, — прошептала Анава, прижавшись лицом к свертку тряпья на груди.

Светало. Светало всегда. Серебро на горизонте никогда не меркло и никогда не ширилось. Оно просто ждало. Слепящий осколок у подножия черного сплошного мрака. Анава повернула Корину к свету, позволяя тому позолотить ее черты. Она провела так уже много часов, глядя на безмятежное лицо дочери. Это ей никогда не надоедало — наблюдать, как та спит, и слушать тихое мышиное шуршание дыхания.

Она перехватила ребенка покрепче и двинулась дальше по транзитной магистрали. Каждый шаг давался усилием воли. Ботинки развалились еще несколько недель назад, и окровавленные натертые ноги были закутаны в такое количество тряпок, что казались одного размера с ее аналогично замотанной головой. Пальцы под обмотками покрылись кровоподтеками, замерзли и онемели. С этим ничего нельзя было поделать, так что при каждом уколе боли она думала о кошмаре, от которого спасалась бегством. Этого хватало, чтобы продолжать идти.

Кроме Корины она несла бурдюки с водой, боевой нож, рюкзак, а на плече у нее был подвешен автопистолет, вырванный из пальцев окоченевшего трупа. Оружие внушало ей страх. До сих пор Анава не пользовалась им, однако она была не дурой и понимала, что ей не будет везти без конца. Она покрыла сотни миль земляных сооружений, выгоревших огневых точек и бункеров, собирала еду в заброшенных жилых кварталах и пряталась среди испачканных кровью сугробов. Было лишь вопросом времени, когда же ее увидят вырезатели костей. А когда это произойдет, ей предстояло пустить в ход автопистолет, как бы тот нее ни пугал. Теплый сверток на груди не оставил бы ей иного выбора. Ты им не достанешься.

Медленно протащившись час, она добралась до вершины очередного подъема и увидела раскинувшуюся под ней Долину Валгааста. На востоке, всего в нескольких милях от того места, где она стояла, горели костры, мигавшие в сумраке. Она присела, достала магнокуляры и навела резкость на огни. Там находился мануфакторум, на вид большой. Он был подожжен по всей длине, и она увидела на фоне пламени силуэты. Вырезатели костей. Наверняка. Больше никто не стал бы оставаться на виду. Они копошились на снегу, словно крысы. Их было, должно быть, больше сотни. Рука Анавы непроизвольно опустилась на громоздкое оружие на боку, и неловкие от холода пальцы погладили грубые углы. Что она станет делать, если ее заметит группа вроде этой? Скольких она сумеет остановить, прежде чем они до нее доберутся?

Она посмотрела в другую сторону. Западный край долины выглядел чистым. Там был темный провал. Даже магнокуляры не могли уловить никаких следов тепла или движения. Впрочем, вырезатели костей не всегда испускали тепловые сигналы. По мере разложения они переставали воспринимать мороз и не утруждали себя ношением курток или капюшонов. По прошествии одной-двух недель они обычно оставались облачены лишь в лохмотья, а их тела были такими же холодными, как снег.

Анава вгляделась в магнокуляры, подстраивая линзы и бормоча, в неуверенности, что же делать. Затем пожала плечами и осознала, что у нее нет вариантов. Порт Страбо располагался в десяти милях к северу. Она должна была пересечь долину. И она не собиралась проходить сколько-либо близко к тем огням.

Дернув плечами, она пристроила рюкзак поудобнее, поцеловала тряпье на голове Корины и начала спускаться по склону. Приходилось двигаться мучительно медленно. Скалы покрывал лед, да и снег был не менее коварен.

Ее дыхание вилось в воздухе, оставляя следы в черноте и отражая свет.

Спустя три часа она наконец-то добралась до дна долины и привалилась к скале, силясь перевести дух. Корина продолжала спать, но уже скоро должна была проснуться, чтобы поесть. До тех пор требовалось найти убежище и, в идеале, еще припасов.

В отрезанной от вечного рассвета долине царил непроглядный мрак. Анава кое-как немного продвинулась вперед, но каждые несколько минут оступалась. Было лишь вопросом времени, когда она упадет. Ее уже не заботила боль, но перелом кости стал бы концом. Даже при сильном растяжении она могла застрять среди снегов.

Действуя чрезвычайно осторожно, она сняла с пояса люмен и щелкнула им, направив луч прямо в землю перед собой.

Свет ослеплял.

Выругавшись, она отключила его.

Корина зашевелилась, елозя по ее телу.

Только не сейчас, подумала Анава, унимая ребенка и тихо гудя убаюкивающий мотив.

К ее облегчению, дитя успокоилось.

Она снова попыталась идти в темноте, но сразу же ударилась пальцем ноги, до тошноты резко качнулась и едва не упала.

Покачав головой, она подстроила люмен и опять включила его.

На сей раз луч был слабее, но все равно достаточно ярким, чтобы у нее участился пульс.

Держа люмен одной рукой, другой она схватила магнокуляры и поглядела через долину на далекие огни.

Здание выглядело все так же, но не было ни следа вырезателей костей. Они исчезли все до единого.

— Проклятие, — прошептала Анава, выискивая в полыхающем строении следы движения. — Где же вы?

Как бы пристально она ни смотрела, но так и не смогла понять, где они. Скривившись, она поплелась по дну долины, направляясь к противоположному склону.

С люменом она могла перемещаться быстрее, но из-за него ей казалось, будто она созывает вырезателей костей, оповещая их о своем присутствии.

Анава одолела половину пути через долину, когда увидела груду тюков, разбросанных по снегу.

Она улыбнулась. Ее припасов оставалось опасно мало. Это могло оказаться именно тем, в чем она нуждалась.

Затем она посветила люменом в обе стороны по долине, удостоверяясь, что владелец тюков не поджидает ее, чтобы напасть.

В нескольких футах за первой кучей тюков лежала еще одна, но не было никаких следов людей.

Анава стала осторожно красться вперед, продолжая светить туда-сюда. От этого темнота по бокам от луча словно делалась глубже, что придавало ночи еще более угрожающий вид. Чем пристальнее она всматривалась, тем сильнее казалось, будто тьма перекатывается и плывет.

Добравшись до первой кучи тюков, она потянулась к ним и со стоном попятилась.

Это был труп.

Его настолько жестоко растерзали, что она не сумела заранее распознать очертания. Конечности были оторваны от торса, а подбитое мехом пальто почернело от крови.

— Терра пресвятая, — прошептала Анава, различив остатки лица. Его черты были искажены и растянуты, словно растеклись. Ей уже доводилось видеть такое. Жалкое состояние тела, лишенного костей.

Она заковыляла ко второму силуэту.

Это снова был труп. Тело женщины. Оно лежало в снегу лицом вниз, но выглядело нетронутым. Должно быть, вырезатели костей его пропустили.

Приблизившись, Анава замедлила шаг, высматривая оружие или еду.

Она опустилась на одно колено и перевернула тело.

Женщина застонала и вцепилась в плечи Анавы, увлекая ту вниз.

Вырвавшись, Анава отшатнулась назад по снегу и схватилась за автопистолет, лихорадочно пытаясь отщелкнуть предохранитель занятыми руками.

— Подожди! — задыхаясь, проговорила женщина. — Будь милосердна.

Анава наконец-то сдвинула предохранитель и направила оружие ей в лицо, дрожа от нервного возбуждения и с трудом удерживая пистолет ровно.

Женщина глядела на Анаву, тряся головой и беззвучно шевеля губами.

Анава до такой степени обезумела от страха, что едва не выстрелила. А потом, облегченно вздохнув, опустила оружие. Вырезатели костей не просили пощады. Они не смотрели со страхом.

— Ты не одна из них, — прошептала она.

Женщина прикрыла глаза и со вздохом облегчения снова осела в снег.

— Нет.

Анава так и продолжала стоять, все еще сжимая автопистолет.

— Я не могу тебе помочь, — произнесла она, и слова еще не успели вырваться у нее изо рта, как она поняла, что это ложь.

«Нет», так говорит — или пытается сказать — Серая Женщина, входя в белую палату.

«Нет».

И, как часто бывает во снах, её слова не слетают с губ, но их слышат.

«Да», — отвечает палата в мерцании сверкающего кафеля и тянет новенькую дальше.

Пока женщина шагает вперёд, длинная комната расширяется вокруг неё: стены по обеим сторонам отступают, как приливные волны, унося вдаль ряды тёмных окон и пустых коек. Из светлых плиток вылупляются их сородичи, покрывающие собой новые участки пола и потолка. Кафель размножается в строгом порядке, словно подтрунивая над смятением гостьи. Опустив глаза, она видит, что одета в опрятную белую блузу с синими полосками. Кожа головы немного стянута — значит, волосы убраны под форменную кепку с козырьком. Это облачение из прошлой жизни, что покинула её много лет назад, забрав с собой молодость и все ростки надежды, которые она когда-то лелеяла.

«Именно здесь я потеряла себя», — понимает женщина, узнав палату, несмотря на её странность. Зрелище перед гостьей — абстрактный образ известного ей места, словно бы очищенный от всего лишнего, а потом заточенный до безжалостной остроты.

Дальше по комнате одна из коек аккуратно выдвигается из пола, будто кусочек головоломки, встающий на своё место, и беспокойство спящей оборачивается страхом. В отличие от других, эта кровать занята.

«Нет! — снова возражает женщина, теперь уже взволнованно. — Прошу, не надо!»

«Да, — настаивает палата, едко дыша на неё антисептиками. — Да».

Ноги гостьи повинуются приказу и несут её вперёд, подхваченные невидимыми, неодолимыми течениями. Она осознаёт, что идёт босиком, и ступни у неё ужасно заледенели — настолько, что в обычном сне такого наверняка не бывает? По мере того, как женщина подходит к койке, холод ползёт вверх по жилам, словно яд, и тело немеет, но разум остаётся чувствительным, готовым к грядущему откровению.

В кровати спит девушка, дыхание которой — череда неровных влажных хрипов. Она лишь недавно вышла из поры детства, но у неё костлявое лицо, а на голове нет волос. Очевидно, болезнь зашла так далеко и глубоко, что уже неискоренима, однако никто не сможет в этом убедиться, ведь пациентке не суждено получить шанс на излечение.

К латунному изножью койки, на котором выдавлена готическая цифра XVI, приклеена записка со сведениями о девушке, но спящей никак не удаётся разобрать небрежный почерк. Этих слов нет в её воспоминаниях, поскольку в своё время она не удосужилась прочесть их наяву, и теперь фразы ускользают от восприятия. Впрочем, гостья всё равно помнит имя больной так же отчётливо, как своё собственное.

Розалия Темето.

Серая Женщина — не прирождённая убийца, и после того деяния её душу пересёк незаживающий рубец. Она никогда не забудет девушку, у которой отняла жизнь.

«Нет! — молит сновидица, поднимая левую руку с подкожным шприцом, который находился там с тех пор, как она вошла в палату, и готов сыграть положенную ему роль в этой трагедии. — Я не… Не стану!»

«Да, — выдыхает койка, обдавая ее волной зарождающегося тления. — Да».

Тогда гостья сдаётся и получает в награду неожиданный прилив злобного рвения. Склоняясь над пациенткой, она замечает, что сыворотка в шприце черна, но это не естественный тёмный цвет, а пятно полного отсутствия чего-либо. Потёк пустоты…

Миг спустя проявляется ещё одно отклонение от реальности. Серая Женщина не держит шприц в руке — шприц и есть её рука.

Лайза Урреци уже практически добралась до сети неисследованных помещений в средней части Шипа, которые находились почти на километр ниже обитаемых уровней, где жил ее клан и их соседи… Но тут напали ползуны.

Очевидно, что на уровнях ниже жилых помещений не было абсолютно безопасно, но забираться так высоко, покидая нижние области… Для ползунов это было нехарактерно. Кто знает, что их привлекло? Голод? Что ж, каждое живое существо в Шипе в той или иной степени голодало. Что-то крупнее и омерзительнее их самих вторглось на их территорию? Лайзе не хотелось об этом думать. Все, что она знала, это то, что в один момент она занималась своим делом — протискивала свое тощее тело вниз через обломки, которые блокировали шахту, и прикрепляла трос зиплайна к стене по пути своего следования, а в следующий — решетку слева от нее со скрежетом разбило что-то бледное, когтистое, что размахивало лапами и пыталось ее схватить.

Если бы на ней была одежда, ее наверняка бы сцапали и утащили на верную смерть. Но вещи только мешали работе такой тоннельной крысы, как она, которой часто приходилось протискиваться через самые узкие пространства, вызывающие у нормальных людей приступы клаустрофобии. И поэтому, кроме утилитарной обвязки, ботинок, перчаток, биолюминесцентных татуировок и щедрого количества моторной смазки, покрывающей все остальное, ползуну не за что было зацепиться. Она вскрикнула, и лапа существа соскользнула с ее тела.

Лайза сорвалась. И вместо ползуна ее поглотила темная зияющая пасть шахты.

Дюжина вариантов смертей промелькнули в ее голове.

Мозги забрызгали клепанную обшивку стен… Тело насажено на зазубренный обломок, кишки вывалились наружу… Задушена спутанными проводами… Переломанная, но живая, беспомощная во власти сородичей ползуна… Она отбросила ужасные видения и нащупала аварийный шаромет.

Затем сильный удар о какую-то наклонную поверхность выбил из нее дух. Она попыталась за что-нибудь ухватиться, найти опору, но защитная смазка предала ее, и она вновь упала и врезалась во что-то еще, ощутимо ударившись головой о металл. Да так, что из глаз искры полетели. Но к тому времени ей уже удалось выхватить пистолет, и Лайза вслепую выстрелила вверх, моля святого Геллера о спасении. Должно быть, он в этот момент как раз прислушивался, потому что где-то наверху, в темноте, шар ударился обо что-то и закрепился. Волокна липкой массы, прикреплявшие его к страховочному ремню, растянулись под ее весом, как желеобразные сухожилия. Ее невидимая точка крепления с металлическим скрежетом сдвинулась, но продолжала ее удерживать, и девушку подбросило и закрутило, как грубую игрушку, рикошетом ударяя о стены шахты. В конце концов, пляска ее безумного маятника прекратилась, осталось лишь медленное вращение. Она крепко зажмурилась и прошептала: «Спасибо, спасибо, о, спасибо!»

Голубое свечение биолюминесцентных татуировок явило ее взору пространство шахты вокруг нее: клепанные стены, трубопроводы, лотки и порванные кабели. Рядом виднелся узкий продолговатый проем полуоткрытой двери, за которым была чернота. Она подняла глаза. Наверху тоже лишь тьма. О том, чтобы позвать на помощь, или хотя бы просто сообщить своим ребятам, что она жива, не могло быть и речи, так как это только привлекло бы еще больше ползунов. Карабкаться вверх без зиплайна? Невозможно. Она снова посмотрела на дверной проем. В этой комнате могло быть что угодно — сотни способов умереть, как вариант. С другой стороны, там, возможно, находилось то, что она здесь и искала: фрагменты техники давних времен, когда Шип еще был чем-то совершенно другим. Такие вещи были древними и непостижимыми для нее, но брат Путорий мог их использовать, чтобы поддержать генераторы Геллера в рабочем состоянии еще на один день. Древнейшая обязанность ее клана. Ее прямой долг, как дочери Сатоморе Урреци, отца клана. Кроме того, там был единственный шанс найти путь обратно в жилые помещения. Она надеялась, что там есть лестница или другая шахта, по которой она сможет подняться.

Лайза раскачалась, подлетела к дверному проему, ухватилась за косяк и, развернувшись, села на пороге, свесив ноги над пропастью, и затем отсоединила нить шара. Глубоко вздохнув, она вознесла благодарственную молитву святому Геллеру и вошла внутрь.

Пол с другой стороны был на расстоянии от проема, благо на небольшом. Девушка приземлилась и притаилась, прислушиваясь. Никаких признаков ползунов, лишь отдаленное журчание и звуки падающих капель. Она находилась в похожем на пещеру помещении, заполненном огромными угловатыми тенями. Темноту над головой прорезали мрачные колонны упавших и застрявших под разными углами труб, тянущиеся с одной стороны зала на другую. Было холодно, стены покрывал конденсат. Любая вода была на вес золота, и Лайза попробовала ее, зацепив кончиком пальца. Влага была сернистой, но не обжигала язык, так что, вероятно, она была не более ядовитой, чем где-либо еще. Она смахнула ладонями еще капель со стены и слизала их.

Лайза пробиралась через груды обломков, морщась от каждого скрипа и грохота, которые она производила, задевая что-то — в таком огромном пространстве тусклого сияния ее татуировок едва хватало на то, чтобы осветить непосредственное окружение. Время от времени она проходила мимо какого-нибудь отверстия слева или справа, но не находила ничего похожего на то, что могло бы вести наверх. И все это время ее чувства были начеку, в поисках любого малейшего признака техники — мерцания искр или шепчущего жужжания силовых ячеек, упрямо цепляющихся за жизнь, несмотря на полное обветшание устройств, в которых они когда-то служили, ныне умирающих в одиночестве в темноте и забвении. Ее работа была актом милосердия — спасение этих угасающих вздохов духов машин и использование их в последний раз, чтобы сохранить кланы в безопасности. Благословенное дело.

То, что она обнаружила в глубине комнаты, было полной противоположностью святости.

В дальнем конце стена была задрапирована высокими портьерами из плотной ткани, перед которыми находилась приподнятая круглая платформа диаметром в несколько метров. Она поблескивала, и Лайза сначала предположила, что на ней скопилось много конденсата. Посередине помоста виднелось нагромождение какой-то органики. Девушка почувствовала запахи дерьма, застарелой крови и смрад насильственной смерти, и уже собиралась отвернуться, потому что ничего хорошего там явно не было… Но тут она что-то уловила краем глаза — мерцание искры, янтарную вспышку прямо в середине непонятной кучи.

Когда она увидела, что окружает огонек, ее возбуждение от предвкушения встречи с техникой сменилось отвращением.

По краю платформы стояли незажженные сальные свечи, оплавленные, заплывшие талым жиром, напоминающие каких-то вырожденных монахов. Некоторые из них были зажаты в пальцах отрубленных рук, другие — вставлены в черепа, и все они соединялись по периметру веревкой из кишок. Их связывали нарисованные кровью линии, на пересечении которых было что-то, сформированное из останков тех, кто лишился рук, голов и внутренностей. Непонятно, что это была за мерзость, но она совершенно точно воспроизводила не человека. Для начала у этого было слишком много конечностей. Зубы в его злобной пасти были обломками раздробленной грудной клетки, глаза — отверстия в тазовых костях с крыльями, вздымающимися высоко вверх, наподобие гребней. На коленях у чучела лежала покрытая коркой засохшей крови чаша, а вокруг его ног, на полу, были разбросаны кости поменьше. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять, что они обглоданы.

Каннибализм как таковой не особо шокировал Лайзу. Умерших в Шипе обычно отправляли в чаны, для переработки на трупный крахмал. Только в неурожайные времена, во времена эпидемий или отказов источников питания, клан мог прибегнуть непосредственно к употреблению плоти, исключительно в целях выживания. И даже тогда это не выходило за рамки семьи, и первый адъютант Галла Домиция со своими арбитрами следили за запретом на межплеменные убийства. Урреци вечно чтили и испытывали благодарность к тем, кто отдавал свои тела в моменты крайней нужды клана. Но это, однако, вызывало у нее отвращение на всех уровнях. Здесь не было любви. Никакого уважения. Это было омерзительно, увечья ради увечий, прославление мучений в поклонении… кому? Ходили слухи, что некоторые жители собирались в забытых покоях и воздвигали святилища тем Внешним существам, которые жаждали попасть внутрь — как они, несомненно, и поступили бы, если бы ее семья не выполнила свой долг по обслуживанию машин, что держали их на расстоянии. Проявлений абсолютной ереси в Шипе было немного: до тех пор, пока никто не подвергал опасности общее благосостояние, первый адъютант Домиция позволяла людям делать все, что им заблагорассудится. Поклонение Внешним определенно было абсолютной ересью. Лайза сообщит об этом и с удовольствием посмотрит, как это злодеяние предадут огню вместе с теми, кто его свершил.

Но не раньше, чем она возьмет мерцающую штуку, висевшую на шее чучела.

Она на цыпочках прошла по помосту, стараясь не прикасаться к частям тела. Когда она проходила мимо, они поблескивали и как будто бы перемещались, чтобы наблюдать за ней. Лайза не могла избавиться от ощущения, что в этой кошмарной инсталляции нет ничего полностью мертвого. Вблизи зловоние идола напоминало дыхание кого-то гниющего заживо. Образец техники оказался большим и богато украшенным медальоном, висящим на шее; девушка проверила, нет ли мин-ловушек или сигнализации, но тот, кто соорудил это, был, очевидно, слишком самоуверен и высокомерен, чтобы беспокоиться о таких мелочах. Ее нож быстро разрезал веревку, и медальон упал ей в руки.

Он был намного тяжелее, чем казался на первый взгляд — вероятно, золотой, но при таком освещении это было только предположением. На нем располагались концентрические циферблаты, на которых размещались различные переключатели и механизмы, назначение которых она не могла даже предположить. Все, что ее волновало — это то, что в глубине большого центрального кристалла тускло мерцала янтарная искра, как огонь сварочной горелки, видимая вдалеке в темной шахте. Она надеялась, что брату Путорию этого хватит, чтобы поддержать работу машин — может быть, всего на день или хотя бы на несколько часов.

Теперь нужно было просто пойти по следам тех, кто пришел сюда, в идеале вернуться в жилые залы или, по крайней мере, выйти в их окрестности. Она спрятала медальон в мешочек и повернулась, чтобы уйти, и в этот момент в свете ее биолюминесценции блеснуло что-то металлическое, скрытое за занавесками, закрывающими стену. Что-то вроде гобелена, сотканного из оборванных электрических проводов. Возможно, там была еще одна комната, дверь, проход с лестницей на верхние уровни. Откуда-то сверху тянулся шнур, привязанный к краю платформы. Она медленно потянула его, и ткань отодвинулась в сторону.

Вместо двери или коридора там обнаружилась извращенная фреска, и шок от увиденного заставил Лайзу отшатнуться.

— Благословенный святой Геллер… — прошептала она в ужасе.

Изображенное красками, сделанными из естественных жидкостей человеческого тела и бог знает чего еще, оно походило на вращающийся огненный вихрь в зоне нулевой гравитации или может на многопалую руку из статического электричества, разряжающегося по мере того, как она червем пробирается через кровавый туман. Как будто темнота за ее веками вырвалась на свободу и извергла себя сквозь стену, кипя полусформировавшимися фигурами и перемежаясь магическими символами, которые извивались и приходили в движение, когда на них падал взгляд. Она тихо испуганно всхлипнула, осознав, на что смотрит.

Это была картина Внешнего мира.

Художник, изобразивший это, не мог видеть Внешний мир непосредственно, так как смотровые окна Шипа были защищены преградой святого Геллера, и поэтому изображение должно было отображать то, как это выглядело в его сознании — и в таком случае, несомненно, он был абсолютно и безвозвратно безумен. Глубокая, пульсирующая боль росла в глубине ее мозга, зрение затуманилось. Изображение становилось все более подвижным, как будто могло чувствовать ее страдания. На границе зрения Лайза видела, как линии на картине сливались в формы злобных лиц и цепких когтей. Они хотели, чтобы она смотрела на них, потому что тогда они смогут стать реальными. Все, что ей нужно было сделать, это сделать один шаг к фреске, затем другой, подойти как можно ближе, чтобы она могла отдать им свой ужас в качестве пищи и воображение, чтобы воплотить их, дабы они могли проскользнуть через картину и освободиться…

Она пошатнулась на краю платформы, едва не потеряв равновесие. Это вернуло ее к действительности, и она поняла, что подошла уже почти вплотную к фреске, вытянув к ней правую руку. Она с отвращением отшатнулась и отбросила шнур от себя, словно кабель под напряжением. Занавес вернулся на прежнее место, скрывая за собой Внешний мир.

Лайза глубоко судорожно вздохнула. Как близко она подошла?

— Идиотка! — она шлепнула сама себя. Ей нужно было быстрее убираться из этого места, пока она не привлекла чье-нибудь внимание.

Среди обломков оказался проход, ведущий к маленькой двери, а затем к лабиринту шахт и камер, ведущих наверх. Она поняла, что жилые помещения уже недалеко, когда вокруг стало теплее, и до нее донеслось дребезжание труб, по которым поднимался теплоноситель с нижних уровней Шипа. Однако, эта область была Лайзе незнакома, и так как она не знала, на чью территорию приведет ее путь, она продвигалась, соблюдая крайнюю осторожность. Большинство из кланов были друзьями Урреци. Большинство, но не все. Последняя дверь представляла собой откидную панель, вероятно, замаскированную с другой стороны под что-то безобидное и неприметное. Воздух был густым, со знакомым едким запахом. До нее донесся звук чего-то бурлящего в чанах, и Лайза наконец поняла, где находится. Этого оказалось почти достаточно, чтобы девушка вернулась к святилищу и отвратительному идолу. Это была территория Джаакса.

Она была здесь всего один раз, в компании отца и первого адъютанта Домиции, чтобы вручить свой обручальный подарок отцу клана Хадзору Джааксу. Все говорили, что это был бы прекрасный союз. Ребенок Джаакса-Урреци объединил бы два самых могущественных клана в Шипе, оптимизировав производство продовольствия и поддержание обороноспособности, и положил бы конец кровопролитию, длящемуся уже целые поколения. Первый адъютант вела переговоры в течение нескольких месяцев. И тот факт, что Лайза скорее позволит ползунам сожрать себя заживо, чем разделит брачное ложе с Хадзором Джааксом, не имел никакого значения. Он был не человеком, а злобным падальщиком, чья постоянная близость к чанам с трупным крахмалом, которые он контролировал, поразила его плоть хронической грибковой проказой, из-за которой он был сплошь покрыт гнойными фурункулами. У него уже было две жены, но одна оказалась бесплодной, а про вторую ходили слухи, что она с позором сбросилась в шахту после того, как родила ползуна. Мысль о том, что он или кто-то из его клана поклоняется Внешнему существу, принося человеческие жертвоприношения и предаваясь каннибализму, нисколько не удивила девушку. В ее воспоминаниях о залах с чанами, они были темными и шумными. Местом, где легко проскользнуть незамеченной. Конечно, если только от нее не отвернется удача.

Она отодвинула панель и скользнула внутрь.

Шум, запах и чрезмерная влажность мгновенно усилились. Как большинство крупных помещений Шипа, зал был высоким, длинным и не очень широким, и был заполнен рядами высоких чанов, в которых бурлила крахмальная каша, что питала большую часть населения. Время от времени находили тайники с древними пайками, и это становилось поводом для настоящего пира. Но большинство из них разграбили уже несколько поколений назад. Работники фермы Джаакса ползали по трубам и каналам, которые питали контейнеры, размахивали руками, стучали и перекрикивались, в то время как вокруг них плавали серво-черепа, выполняя свои непостижимые задачи.

Пригибаясь и затемнив биолюминесценцию, Лайза скользила сквозь тень в надежде найти выход прежде, чем ее заметят. Укрытий для небольшого человека было достаточно, и она прокралась за машинами вдоль широкой галереи, которая вела к выходу. Внезапно перед ней, сверкая глазницами и шевеля механическими челюстями, поднялся серво-череп. Она замерла, сердце бешено колотилось. Мгновение он смотрел на нее, но девушка явно не подходила под критерий «нарушителя периметра», потому что он проигнорировал ее и удалился по своим делам. Лайза облегченно вздохнула и продолжила ползти.

Крик прозвучал как удар ножом между лопаток — ожидаемый, но все же шокирующий.

— Эй! Ты кто?

Не удосужившись посмотреть, кто ее окликнул, Лайза побежала.

Она как можно больше поворачивала наугад и разворачивалась, в попытках оторваться от погони раньше, чем ей удастся найти выход. Всего лишь несколько проходов отделяли территории Джаакса и Урреци, но если ее поймают — то последним пристанищем для нее станут самые нижние уровни Шипа.

За ней послышались быстрые шаги, гремящие по металлическим помостам наверху. Свист, улюлюканье и насмешки летели ей вслед. Кто-то выскочил из-за угла, замахиваясь гаечным ключом, но девушка проскользнула под его широким замахом, перекатилась и побежала дальше. Медальон в мешочке тяжело хлопал ее по бедру, а страх подвести отца был не меньше страха того, что с ней могут сделать Джааксы, если схватят.

По иронии судьбы, поймал ее именно техник. Она бежала инстинктивно и делала то, что у нее получалось лучше всего — находила небольшие промежутки между трубами и резервуарами и протискивалась через них. Ее преследователи кричали друг другу, координируя действия, загоняя ее и отрезая путь к бегству. Она попыталась проскользнуть ногами вперед через щель между двумя металлическими ступеньками, но забыла о дополнительном грузе, который несла, и он зацепился. Не настолько сильно, чтобы она застряла, но достаточно, чтобы ее замедлить. И пока она ругаясь пыталась проползти, рука с другой стороны схватила ее за лодыжку и вытащила наружу.

— Попался, слизняк воровской!

Владелец руки схватил ее за горло. Это был невзрачный и тощий обслуживающий резервуаров. Но он все равно был тяжелее девушки. Его рука была мертвенно-бледной от кисти до локтя, так плотно покрытая шрамами от ожогов, что казалась наполовину расплавленной.

Она заставила свою биолюминесценцию вспыхнуть так, чтобы он смог разглядеть ее татуировки и клановые символы, начертанные на ее плоти.

— Я не воровка! — возразила она. — Я Лайза Урреци, первая дочь отца клана Сатоморы Урреци, и ты отпустишь меня прежде, чем я прикажу первому адъютанту Домиции утопить тебя в ваших собственных чанах!

Рискованно было выдавать свою личность, но сейчас ей не на что было опереться, кроме своего статуса. Или из-за угрозы, или же просто от внезапной вспышки света, он моргнул, и девушка воспользовалась этим, ударив его в промежность коленом. Он согнулся пополам, его вырвало, а Лайза вырвалась и убежала. Святой Геллер, должно быть, благосклонно взирал на ее мужество, потому что уже за следующим поворотом она увидела широкие ворота, открывающие проход между владениями Джааксов и территорией Урреци. Всхлипнув, она рухнула на порог дома.

— Слышать этого не хочу! — закричал ее отец. — Я не стану тратить время первого адъютанта на бабушкины сказки!

Брат Путорий на мгновение оторвался от своих молитв в храме святого Геллера и нахмурился, от того, что ему помешали. Реликварий святого представлял собой огромный саркофаг из черного железа, украшенный панелями с изображением Геллера, победившего в битве с мерзостями Внешнего мира и проповедующего во всей своей славе с вершины Шпиля. Со всех сторон в саркофаг входили шипящие шланги и дрожащие трубы, которые Путорий должен был поддерживать в рабочем состоянии своими невнятными молитвами и литаниями.

— И даже если твоя история правдива, то обстоятельство, что ты оказалась на территории Джааксов, не означает, что твоя находка, имеет к ним какое-то отношение.

— А кто еще может быть к этому причастен? — возразила она.

— Даже если и так, — продолжал он, — ты думала, что эта… эта вещь, — он с отвращением ткнул пальцем в медальон, — которая была частью чего-то богохульного, как-то компенсирует твое вторжение к ним?

Вопрос был справедливым. С этой точки зрения она на ситуацию не посмотрела. По крайней мере, Лайза не рассказала им о фреске и о том, как она на нее повлияла. Достаточно и того, что отец счел ее идиоткой; если бы он заподозрил, что она была осквернена Внешними силами, он вполне мог бросить ее на съедение ползунам. Закон был неумолим, первая ты дочь или нет.

— Я думала, ты будешь доволен, — лучшее, что она смогла придумать.

— Я был бы доволен, если бы ты перестала бегать по нижним уровням, как неразумный ребенок, играющий в прятки, и выполнила наконец свои обязанности, выйдя замуж за Хадзора Джаакса и родив ему сына!

Она в ужасе уставилась на него.

— Ты все еще считаешь, что союз возможен? Они же поклоняются Внешнему? Отец, они плюют в лицо всему, во что мы верим! Как ты можешь говорить такое?

— Я могу такое говорить, дочь моя, потому что мы голодаем. Все просто, — он не смотрел ей в лицо, и она поняла, что то, что она поначалу приняла за холодность, на самом деле было мрачным отчаянием загнанного в ловушку животного. — А теперь ступай и приведи себя в порядок. И избавься от этого!

Он бросил ей медальон.

Вечерний прием пищи был скуден на питательность, но зато неловкого молчания хватило бы на целый банкет. В последний раз они ели свежий белок, когда обнаружили гнездо многоножек-альбиносов длиной в полметра каждая, и от одного воспоминания о запахе их жареной плоти у Лайзы потекли слюнки. Когда она была совсем маленькой, отец однажды принес домой завернутый в клеенку сверток, который с большой торжественностью преподнес своей семье. Надпись на нем давно выцвела, и никто не знал, что именно там было. Когда содержимое поделили между членами семьи, ей достался кусочек размером не больше игральной кости, но даже этого было достаточно, чтобы зарядить ее бодростью до конца вечера.

Неловкое молчание было нарушено появлением нервного часового, который объявил, что Хадзор Джаакс стоит у ворот и требует разговора с отцом клана. С ним была первый адъютант в сопровождении отряда арбитров. Отец Лайзы бросил на нее холодный взгляд и встал из-за стола, чтобы проследовать за стражником. Она ушла из-за стола и вернулась в свой спальный альков — не столько из-за дневных потрясений, но потому, что в стене над ее тюфяком была металлическая решетка, через которую доносился звук из окружающих проходов, если поток воздуха шел в нужном направлении.

Она задернула занавеску, встала на тюфяк, прижав ухо к решетке, и услышала развернувшийся спор.

— Моя дочь не воровка! — крикнул отец. При этих словах ее сердце загорелось. Он может быть зол на нее, но никогда не встанет на чью-либо сторону, не пойдет против нее, как бы она ни ошибалась.

— Ее нашли в зале чанов, где она не имела права находиться, — сдержанно ответил Джаакс низким голосом. А затем насмешливо добавил: — Она даже представилась одному из моих людей и пригрозила вызвать арбитров, — рассмеялся он, упиваясь властью и источая высокомерие. — Будь осторожен в своих желаниях, так говорят?

Женский голос, принадлежащий первому адъютанту Домиции звучал холодно и бесстрастно:

— Успокойтесь, Сатоморе. Если она ничего не взяла, вам не стоит опасаться, что ее обыщут.

— Это не страх! — рявкнул отец. — Это возмущение! Ваше обвинение — не более чем беспочвенная клевета! Это оскорбление моей семьи и должно быть ниже достоинства при вашей должности.

— Осторожнее. Не говори мне, как выполнять свою работу, — произнесла Домиция стальным голосом.

— Прошу прощения, — ответил Сатоморе. — Первый адъютант, тем не менее…

Это могло закончиться только одним способом, и Лайзе не нужно было больше подслушивать. Отец капитулирует, их покои обыщут, медальон найдут, и Джаакс убьет ее — возможно, не раньше, чем она родит ему здорового сына, но все равно убьет. Можно было легко бросить предмет в шахту без возможности потом его достать и притвориться невиновной, но вышвырнуть кусок древней техники, как простой мусор, было даже хуже, чем тратить впустую запасы еды. Ей нужно было место, где можно спрятаться, и способ узнать, что это за медальон. Лайза знала одного человека, который мог бы предоставить ей и то, и другое, если предположить, что он все еще жив и достаточно вменяем, чтобы не убить ее на месте.

Краций Отшельник. Древний техножрец не принадлежащий ни к одному из кланов.

Поговаривали, что Краций был самой старой живой душой в Шипе. Еще ходили слухи, что он ушел в добровольное изгнание после неудачной попытки свергнуть предшественника первого адъютанта. Другие шептались, что он воровал и ел детей. Наверняка Лайза знала только то, что брат Путорий считал его опасным еретиком, владеющим запрещенными знаниями, а сейчас именно это ей и было нужно.

Она зачерпнула немного недоеденной еды во фляжку для подношения, собрала остальные вещи и ускользнула.

Краций жил в области, которая называлась Киста, и никто не мог припомнить, чтобы когда-нибудь было иначе. Лайза и другие падальщики старались обходить его по большой дуге, потому что с ним было что-то не чисто.

Киста располагалась на полмили ниже жилых помещений, но выше нижних уровней, и те, кому хватило глупости приблизиться, описывали воздействие этого места по-разному. Оно вызывало головокружение и дезориентацию, водило тебя кругами и выплевывало каждый раз в новое место. Иногда оно вызывало глубокое беспокойство, ощущение, что ты вот-вот соскользнешь в бездонную шахту или что тебя преследуют невидимые существа. Хуже всего были галлюцинации: удушье газом, или сожжение заживо, или попытка убежать по туннелям от орд ползунов. Но если пробраться сквозь все это с помощью непоколебимой силы воли, то попадаешь в такие места, где прямые проходы и шахты, ведущие вверх и вниз, были перекрыты изогнутыми переборками из странного кожистого материала. Только полусумасшедший техножрец или кто-то, отчаянно старающийся его найти, мог сюда забрести, ведь любой здравомыслящий человек понял бы все намеки и держался бы как можно дальше от этого места.

Она поняла, что приближается — тени в ее боковом зрении начали беспорядочно метаться, а внутричерепное давление возросло до такой степени, что ей казалось, будто голову разрывает двумя гидравлическими цилиндрами. Она стиснула зубы и заставила себя идти вперед, стараясь не отвлекаться на злобные лица, видимые периферийным зрением, которых, как она знала, на самом деле там не было. Когда высокий, многоногий силуэт отделился от стены коридора впереди, она чуть не налетела на него, полагая, что это тоже иллюзия. Громоздкое тело Крация было облачено в робу, накинутую поверх скрипящего металлического панциря, увешанного магическими устройствами и амулетами. Без предупреждения многосуставные механические конечности схватили ее за запястья и оторвали от пола. Лайза висела в воздухе, бессмысленно брыкалась, а в это время из-за толстого прозрачного купола ее изучало лицо отшельника.

— Что это? — проскрежетал голос, искаженный усилителем. — Человек, — продолжил он, как будто вопрос предназначался не девушке. Ее поворачивали туда-сюда, осматривали. — Три семь точка два килограмма. Недоедание. Женщина. Возможно. Процент погрешности один семь точка ноль четыре. Чего оно хочет?

Через мгновение он встряхнул ее, как куклу, и повторил:

— Чего оно хочет?

Похоже, обращались все-таки к ней.

— Мастер… Краций, — выдохнула она. Было трудно дышать, вися на одних руках. — У меня есть… пища.

— Пища, так?

Ее подтащили поближе для более детального осмотра. За защитным забралом Лайза смогла разглядеть сморщенное от старости лицо Крация: брови напоминали белые проволочные щетки, а часть лысого черепа была покрыта клепаным металлом, из которого по отходящим трубкам вытекал какой-то солевой раствор. Должно быть, техножрец удовлетворился увиденным, потому что хмыкнул и отпустил ее. Лайза повалилась на пол.

— Тогда давай, — приказал он.

Она нащупала фляжку с остатками еды. Сегментированное щупальце вынырнуло из-под его одежды, взяло фляжку и скрылось.

— Полагаю, это плата за трату моего времени на какую-то услугу, о которой вы собираетесь попросить, — прохрипел он.

— У меня кое-что есть, — ответила она и показала ему медальон. — Вы можете сказать мне, что это такое?

Он посмотрел на амулет и хмыкнул.

— Возможно. Но сначала… — он погрузил внутрь себя руку и вытащил трубку с иглой для внутривенного вливания на конце. С нее упала вниз капелька синей жидкости. — Вот. Это поможет справиться с галлюцинациями. Защитит мясной мозг.

Лайза посмотрела на иглу. Она ни за что не воткнет ее в себя.

— Я в порядке, спасибо.

Краций пожал плечами.

— Пойдем со мной, — произнес он и зашагал по коридору. От его тяжелых шагов дрожал пол. Она побежала следом, стараясь не отставать. Из пола показались цепкие руки, тянущиеся к ее лодыжкам, но на самом деле их там не было. Девушка сосредоточилась на удаляющейся спине техножреца и последовала за ним.

Коморка мастера Крация была настолько забита техникой, что Лайза не понимала, как он умудряется по ней передвигаться. Там были шаткие груды всевозможных механизмов, проводов, шестеренок, поршней, клапанов, инфопланшетов, даже небольшая пирамида из сломанных серво-черепов и сотни других вещей, которые она не могла идентифицировать. Только в одном месте было свободно: часть стены, которая слегка выпирала наружу и, казалось, была сделана из отличного от всего остального материала — чего-то темного и переливающегося — стенка Кисты. Она был усеяна мозаикой инфопланшетов, соединенных венами кабелей, их экраны были испещрены деловито бегущими глифами.

Техножрец поднес золотой медальон к устройству, похожему на гигантского перевернутого паука на пюпитре, и поместил его в центр. Затем он отсоединил один из кабелей из глубины своего одеяния и вставил его в голову паука, после чего его ноги судорожно сжались и начали исследовать медальон с удивительной деликатностью. Тем временем из-под панциря Крация доносились отвратительные чавкающие звуки — он поглощал ее объедки. Она старалась не обращать внимания на то, как на стене надуваются пузыри, потому что знала, что на самом деле этого не происходит. Она не могла оторвать глаз от ее вздувшейся выпуклости, похожей на живот беременной женщины, наполненный ужасами. Множество бугров поменьше двигались вокруг, как будто что-то на другой стороне, пыталось прорваться, исторгнуться в этот мир…

— Что вызывает галлюцинации? — спросила она, в попытке отвлечься.

— Последовательность. Итерация. Повтор. Ошибка вычислений, — пробормотал он. — Это не тот вопрос, на который ты хочешь знать ответ.

— Разве?

— Не. Только. На этот. Тебе стоит знать, что это место когда-то было заселено гораздо плотнее, чем сейчас. Доказательства этого ты встречаешь повсюду.

Лайза кивнула.

— Иногда мы находим останки. Но не часто. Большинство из них давно сожрали ползуны.

Он повернулся и посмотрел на нее.

— Ты никогда не задумывалась, кто такие ползуны на самом деле?

— Не понимаю. Они просто… ползуны. Порченное мясо.

— Да, но мы вернемся к этому позже… В общем, до того, как Шип стал тем, чем является сейчас, он звался «Spira Tenebris», что значит «Дыхание Тени», и был он боевым кораблем.

Лайза достаточно хорошо знала слово «бой».

— А что такое корабль? — спросила она.

— Не перебивай. Так вот, экипаж «Дыхания» насчитывал сотни тысяч человек. Практически небольшой город…

— Что такое…

Краций сердито взглянул на нее, и девушка замолчала.

— Город, который нужно было снабжать провизией, — продолжал он. — Из кладовых, запасов в которых хватило бы, чтобы кормить четверть миллиона ртов в течение кампании. А это несколько недель.

Лайза продолжала слушать в надежде, что он скажет что-нибудь связное и ценное.

— Следить за этими складами было обязанностью мастер-сержанта по провианту. Это, — сказал он, указывая на медальон, — Печать Провианта, — он ждал, явно ожидая, что она будет впечатлена.

Лайза посмотрела на него:

— И что?

— А то, что он содержит в себе данные о запасах, местоположение и коды доступа ко всем хранилищам еды на борту, невежественная девчонка!

Она выпрямилась.

— Подожди… Ты сказал — еда?

— Да, сказал. И заметь, я говорю не о жареной на вертеле крысе и не об этих крахмальных помоях из трупов, — ее фляжка, теперь уже пустая, выпала из-под его одежды, но она не спешила ее подбирать. Ей даже думать не хотелось о том, где она побывала. — Я говорю о протеиновых батончиках, витаминных добавках, сублимированных пайках, таблетках для очистки воды, энерго-геле… О том, о чем ваши вкусовые рецепторы и мечтать не могли.

— Ну и где же они?

«Паучье» устройство еще какое-то время исследовало Печать, пока техножрец бормотал слова, которые могли быть как молитвами Богу-Машине, так и проклятиями в равной степени. Внезапно центральный янтарный камень ожил, и в воздухе над ним возникло светящееся изображение. Лайза выхватила нож и попятилась.

— Это призрак!

Техножрец покосился на нее.

— В каком-то смысле да. Это «Spira Tenebris», каким он был во времена бабушки твоей бабушки.

Изображение было вытянутым, очерченным сетью ярких геометрических линий, и походило на кусок обожжённой кости с нацарапанными на нем узорами. Изображение не было плоским и вращалось. «Призрак» был не ровным, а хищно заостренным на одном конце, с множеством подсвеченных раструбов на другом, и с большим количеством выступающих угловатых наростов по всей длине.

Он все еще искоса смотрел на нее.

— Узнаешь?

— Нет. А должна?

— Изменить. Ориентацию. Выполнить, — пробормотал он, применив дополнительные настройки, и фантом перевернулся с горизонтального положения в вертикальное, встав острием вверх. — А сейчас?

Лайза пожал плечами.

— Я не знаю, на что я должна смотреть.

Краций раздраженно вздохнул и указал на вершину, которая изгибалась наподобие клыка.

— Здесь находятся покои первого адъютанта и ее арбитров. Ниже — жилые помещения пяти семей. Дальше вниз, за километрами обломков и металлолома, находятся нижние уровни, где гнездятся ползуны, воздух отравлен, и постоянно горят огни джиннов. Много информации утеряно, но либо генераторы гравитации вышли из строя, либо что-то другое произошло в первые мгновения перехода, когда «Tenebris» был открыт для имматериума. Шахты, по которым вы ползаете вверх и вниз, когда-то были залами и галереями, заполненными людьми, в которых была слышна славная песня бесчисленного сонма машин. Теперь все затихло, — пробормотал он. — Все погрузилось во тьму. Это Шип. Наш дом.

Лайза уставилась на него, удивляясь охватившей его странной меланхолии. А затем она расхохоталась.

Голос техножреца превратился в низкое рычание:

— Не думал, что выгляжу посмешищем.

— Прости! — выдавила она из себя, пытаясь совладать со смехом. — Просто то, что ты говоришь…

— Продолжай…

— Ну, ведь это — чепуха, так ведь? Ты сошел с ума.

Вместо того чтобы оскорбиться, Краций, казалось, всерьез задумался.

— Это вполне возможно, — согласился он. — Но в таком случае тебе это не понравится…

Паук совершил свои манипуляции в третий раз, и изображение заполнилось яркими точками, вокруг каждой из которых вращалось крошечное кольцо из цифр и глифов.

— В каждом из них находится хранилище с провизией. Пищей для вас. Конечно, если только я не выжил из ума, — сухо добавил он.

— Но… — произнесла Лайза. — Но их так много!

Еды хватило бы на несколько тысяч человек. На целые века. И дело было не в простом набивании животов. Девушка видела перед собой свободу от тирании, от влачения жалкого голодного существования, свободу от контроля Джааксов над чанами, свободу от ее обязательства выйти замуж за человека, которого она ненавидела.

— Поправка: их было так много.

Одна за другой огненные искры начали гаснуть.

— Нет… — прошептала она. — Нет!

Они исчезали. Она протянула руки к фантому, чтобы остановить их, но ее пальцы просто сомкнулись в воздухе, а огни продолжали неумолимо затухать. Она повернулась к мастеру Крацию.

— Что происходит?

— Печать обновляет свои записи. Твои предки давным-давно разграбили эти хранилища. Но посмотри, — он указал на изображение, и она обернулась. Остались два ярких огонька. Один, который был просто светящейся иконкой без ореола вращающихся цифр, находился в середине карты, рядом со сферой пустого пространства.

— Вот это — она, — сказал техножрец и указал на Печать.

Вторая светящаяся точка была окольцована цифрами и находилась гораздо ниже, почти в самом низу Шипа.

— А это, — сказал он, — склад, который еще не был разграблен. Пока.

Его расположение в глубине объясняло, почему его не нашли раньше. Нижние уровни. Территория ползунов. В опасной близости от огней джиннов. То место, куда не сунуться без защитного снаряжения, оружия и большой команды поддержки. И ничего из этого у нее не было.

— Ну, это… — начала она, но ее прервал пронзительный вопль серво-черепа, который выплыл со своей стойки среди штабелей оборудования; его глаза ярко вспыхнули красным.

— Гости, — прокомментировал мастер Краций. Череп подлетел к нему, и техножрец подключился к нему кабелем. — Твои дружки, — сухо добавил он. — Джааксы и отряд арбитров во главе с первым адъютантом. Большая честь, ты должна быть польщена.

— Ты можешь меня спрятать?

Он покачал головой.

— Между мной и Домицией достигнуто взаимопонимание, но я живу не в залах и не принадлежу к семьям, и потому мое влияние ограничено. Я не стану тебя задерживать — вот все, что я могу для тебя сделать.

— Спасибо за ничего, — она протянула руку. — Я заберу устройство.

Техножрец заколебался, и она взмахнула ножом.

— Тогда давай мы с тобой тоже достигнем взаимопонимания — четверть от того, что я найду, или можем проверить, сколько вреда я успею причинить твоим забавным маленьким трубочкам, прежде чем до меня доберутся арбитры.

Он рассмеялся, и это прозвучало так, словно в ведре загремели камни.

— Половина. Я введу координаты хранилища так, чтобы Печать направила тебя к нему.

— По рукам!

Он внес коррективы в положение переключателей на устройстве, бормоча на непонятном машинном языке, и вернул медальон девушке. Теперь Лайза увидела, что это был и не медальон вовсе, а указатель, закрепленный в кольцах, которые позволяли ему вращаться в трех измерениях.

— Теперь она всегда будет указывать на хранилище, — сказал Краций, а затем добавил с мрачной усмешкой, которая ей не понравилась. — Хотя она и не поможет тебе пройти через то, что стоит на пути.

Визг серво-черепа стал громче, и Лайза убежала.

Значит, вниз. А ведь, если верить мастеру Крацию, «вниз» когда-то был просто «вдаль». Мысль о том, что можно пройти по прямой более десятка метров без препятствий, одновременно завораживала и была настолько чуждой, что грозила захлестнуть воображение Лайзы. Поэтому она отбросила ее в сторону и сосредоточилась на поиске пути вниз, к последнему хранилищу. Если она сумеет найти его, не будучи убитой ползунами, а затем открыть, и если там что-то останется, то, возможно, найдется то, что она сможет обменять с Домицией на свою свободу. Это была лестница из «если» и «возможно», любая ступенька в которой могла выскользнуть из-под ног и отправить ее вниз, навстречу смерти.

Так далеко вниз уходил только один зиплайн, проложенный много лет назад каким-то безрассудным или отчаянным падальщиком, который так и не вернулся, чтобы рассказать о том, что он там нашел. Она молилась святому Геллеру, чтобы трос все еще был там. Девушке было трудно ориентироваться только по слухам и байкам, но ее утешало, что у ее преследователей не было и этой крохи информации, и они продвигались гораздо медленнее ее самой. Лайза поддерживала свечение своих татуировок на низком уровне и положилась на инстинкты.

Несмотря на то, что она велела своему воображению угомониться, продвигаясь по залам, она не могла удержаться от того, чтобы не оглядываться в поисках доказательств, подтверждающих абсурдные рассказы Крация. Они могли бы объяснить, почему все вокруг казалось не предназначенным для людей: дверные проемы иногда были настолько низкими, что приходилось пригибаться, чтобы пройти, а по всему Шипу встречались вертикальные ряды знаков на стенах. Но, так как она не умела читать, она не могла точно сказать, правильно ли они были написаны в принципе.

В конце концов она ее нашла — широкую шахту, такую же заброшенную, как и любая другая, с парой металлических путей, проложенных по одной из стен. Она склонила голову набок и попыталась представить себе, что стена — это пол, а рельсы используются для перемещения чего-то туда-сюда. Да ну, бред какой-то… Зиплайн был на месте, проложенный по стене. Ей стало интересно, как далеко он уходит вниз, кто установил его там и что они видели. Попали ли они в лапы ползунов, видели ли они огни джиннов собственными глазами? А может они даже добрались до самого основания Шипа? До тех пор, пока Краций не показал ей призрак «Spira Tenebris», она и не задумывалась о том, что у Шипа есть дно; казалось, что он простирается вниз бесконечно. А если у него есть дно, то что же находится по другую его сторону? С Внешней стороны? Об этом даже думать было больно.

Вполне возможно, что все это было не более чем шуткой старого техножреца, посылающей ее на верную смерть в поисках чего-то, что никогда и не существовало. Но разве у нее был выбор?

— Будь ты проклят, Краций, — пробормотала она, затем пристегнулась к веревке и перевесилась через край.

Она чувствовала слабую вибрацию, поднимающуюся по тросу, будто там, в темноте, куда она спускалась, рычали массивные старые механизмы. Она продвигалась медленно, не доверяя креплениям старых якорных точек, часто останавливаясь, чтобы прислушаться, понюхать воздух и прочувствовать вибрацию металлических стен. Никаких завалов, слава святому Геллеру, и никаких следов ползунов. Конечно, она знала, что они где-то там. Они, вероятно, наблюдали за ней прямо в этот самый момент и просто пока решили не показываться. Не в первый раз она пожалела, что не захватила с собой приличного оружия. Ее маленький рост и проворство всегда были ее преимуществами, но все-таки неплохо было бы иметь что-то посерьезнее маленького ножа. Она сделала небольшой крюк, заглянув в боковой туннель, отходящий от основной шахты, и нашла там отрезок трубы, который казался утешительно тяжелым. Закрепив его в задних ремнях упряжи, девушка продолжила спуск.

Вскоре Лайза почувствовала поток теплого воздуха, поднимающегося снизу, и это ощущение ей совсем не понравилось. Он мог исходить от огней джиннов, и в этом случае он был ядовит, так что его следовало избегать любой ценой. Поэтому она покинула шахту и направилась к поперечному проходу. Печать указывала ей только примерное направление, и поэтому она раз за разом была вынуждена возвращаться, искать обходы завалов, заклинивших дверей и пропастей, которые неожиданно раскрывались у ее ног. В конце концов, однако, Лайза достигла места, где компас начал колебаться, как будто сбитый с толку. Девушка знала, что находится где-то рядом с хранилищем. Она оказалась перед широкой низкой дверью, очень похожей на любую другую, за исключением того, что в стене над ней было круглое углубление, примерно такого же размера, как и медальон.

Он подошел идеально.

Печать, зафиксированная на месте каким-то сильным магнитом, выскользнула из ее руки, и она в тревоге отступила назад. Концентрические направляющие вокруг камня в центре, пощелкивая, двигались сами по себе, и, наконец, она услышала тяжелый скрежет невидимых шестеренок и сопение поршней — дверь поползла вверх. Ее обдал порыв затхлого воздуха. Проем открылся меньше чем на метр, когда внутри что-то сорвалось, раздался визг гидравлики, по полу прошла ощутимая дрожь. Дверь заклинило.

Она затушила свечение, забилась в угол и стала ждать с бешено колотящимся сердцем.

Ничего не произошло. Никто не выскочил из проема, чтобы ее схватить. Из туннеля не доносилось ничего, кроме шума древнего механизма. Она опустилась на пол и просунула одну руку в щель, широко растопырив пальцы, чтобы активировать биолюминисцентные татуировки, и заглянула внутрь. По ту сторону виднелась какая-то куча, поблескивающая в скудном освещении.

Она скользнула под заклинившую дверь, молясь, чтобы та не сорвалась и не рухнула вниз, разрубив ее пополам, как червяка. Но этого не произошло. Она встала на пол в комнате по ту сторону проема, выпрямилась и изумленно ахнула.

Гора пакетов, запечатанных в какую-то странную, блестевшую, как полированный металл клеенку, канистры, банки, бутылки и контейнеры всех форм и размеров лежали среди обломков стеллажей, с которых они свалились. Многие из них лопнули или разбились, их содержимое вывалилось и испортилось, но большинство, казалось, были целы. Она взяла маленький кусочек чего-то, что лежало рядом, оторвала уголок упаковки и понюхала. На самом деле пахло не так уж сильно и определенно не чем-то гнилым, поэтому она откусила крошечный кусочек. Вкус был насыщенным, тяжелым и сладким, и у нее мгновенно потекли слюнки. Прежде чем она смогла себя остановить, она проглотила содержимое целиком. И присев на корточки, слопала еще три штуки. Из чего бы они ни состояли, энергия хлынула в ее кровь как из аккумулятора, выжигая усталость из мышц и прочищая голову. Ее чувства были настолько перегружены, что она не заметила, как за ее спиной что-то проникло в помещение. Раздался голос:

— Теперь наше.

Она развернулась с ножом в руке, ожидая увидеть Хадзора Джаакса и его людей, которых прикрывают арбитры первого адъютанта.

Вместо этого она увидела армию ползунов.

Они толпились под дверью, заползая в комнату на бледных конечностях. Не было двух одинаковых тварей. Большинство глаз, смотревших на нее, были белыми и слепыми, а те, что не были — сверкали злобой. У многих были ноги, но некоторые ползали по полу и по стенам цепляясь за них широкими, покрытыми присосками руками или крючковатыми когтями. Она видела лица, сплавившиеся с торсами; позвонки, торчащие из-под кожи колючими шипами; фигуры, держащие свои неприкрытые органы перед собой, как подношения; ухмыляющихся тварей с челюстями, широко раскрытыми, чтобы показать многочисленные ряды бритвенно острых зубов и змееподобные языки, хлещущие из стороны в сторону. Некоторые даже были одеты в остатки рваной одежды. Того, который говорил — который, как она предположила, был лидером либо из-за его способности использовать человеческую речь, либо из-за того, что его уродства были самыми экстремальными — несли два его собрата. Часть его черепа отсутствовала, скорее всего была удалена специально, и из оголенного, пульсирующего мозга на нее уставился молочно-белый глаз.

— Мы очень долго ждали, когда эти двери откроются, — сказал он, и Лайза успела поразиться совершенной ясности и чистоте его речи, прежде чем поняла, что у монстра нет рта, и что он транслирует слова напрямую в ее разум. Потрясенная, испытывающая отвращение, она начала отступать назад, продвигаясь вверх по груде пакетов с пайками, спотыкаясь и поскальзываясь.

— Многие хотели тебя съесть, — продолжал он. — Но ты так громко думала о том, чтобы открыть хранилище, что мы решили подождать и посмотреть, удастся ли тебе это сделать. У тебя получилось, за что мы благодарны. А теперь и оно, и ты — наши.

— Благословенный святой Геллер, защити меня, — прошептала она, все еще неловко пятясь и выставив перед собой железный прут для защиты.

Издевательский смех ползуна наполнил ее череп.

— О дитя, ты хоть представляешь, чему ты на самом деле молишься?

— Что… что вы имеете в виду?

— Тогда считай это милостью. Мы выведем тебя из невежества.

По какому-то неслышному приказу они бросились к ней.

Она ударила дубинкой по бледной плоти и почувствовала, как что-то хрустнуло под железным прутом, а затем ее дернули за ноги, и она упала на кучу. На нее навалился ползун, щелкая зубами и пуская слюни, а другой вцепился в мягкие ткани на ее правой икре и принялся их терзать, словно крыса, дорвавшаяся до куска сочного мяса. Пощады просить не имело смысла. Ждать быстрой смерти как от падения или от пули тоже не стоило. Они собирались сожрать ее живьем, пока она будет вопить и наблюдать за процессом. Она задыхалась от их смрада, а тьма помещения заполнилась хриплыми завываниями монстров.

Из коридора донесся грохот выстрелов, и на мгновение все замерло. Что-то издало пронзительный, нечеловеческий вопль, раздался еще один залп, и комната резко пришла в движение — ползуны бросили свою добычу и попытались спастись бегством.

Лайза лежала, пытаясь прийти в себя и прислушиваясь к крикам и грохоту битвы. Только арбитры обладали приличным огнестрельным оружием, а это означало, что первый адъютант Домиция была где-то рядом, без сомнения, Джаакс тоже находился неподалеку. Но в этот самый момент Лайзе было наплевать. Это место и все в нем принадлежало ей по законам падальщиков, так как она нашла это хранилище. А, если ее притязания не будут удовлетворены, за нее поручится мастер Краций, иначе ему не видать своей доли.

Затем проснулась боль в изуродованной ноге, и она закричала. В тусклом свете биолюминесценции ее кровь казалась черной и покрывала ногу от колена до пят. Звуки борьбы стихли, ползуны скрылись в своих туннелях, и Лайза поднялась на ноги, используя железный прут как импровизированный костыль. Когда первый арбитр скользнул под дверь, обшаривая комнату лучом света от фонаря на конце пистолета, она подняла свободную руку.

— Не стреляйте! — крикнула она. — Я Лайза Урреци, первая дочь…

— Да знаем мы, — произнесла первый адъютант Галла Домиция, проскальзывая вслед за своим солдатом и выпрямляясь. — Заставила же ты нас повеселиться.

Она была высокой женщиной, облаченной в боевую броню, с копной коротко остриженных седых волос и резкими чертами лица, которое выглядело так, словно давным-давно разучилось улыбаться. Тем не менее, когда Домиция оглядела комнату и увидела наполняющее ее богатство, ее глаза раскрылись от удивления.

— Заявляю! — объявила Лайза. — Это мое!

Она взяла железный прут обеими руками, хотя это и означало, что ей придется ковылять на одной ноге, и взмахнула им, готовая сразиться со всеми и каждым.

Уголок рта Домиции дрогнул, и она слегка наклонила голову.

— Не бойтесь, ваше требование будет удовлетворено.

Один за другим остальные члены отряда арбитров вошли в комнату и с воплями набросились было на добычу, но Домиция рявкнула на них, заставляя отойти.

— Спасибо, первый адъютант, — Лайза уже почти позволила себе расслабиться, но тут в комнату ворвался последний из группы — Хадзор Джаакс. Его оружие было намного грубее, чем у арбитров — его пистолет выглядел так, словно был собран из водопроводных труб и прочего металлолома, и с такой же вероятностью мог оторвать руку своему хозяину, равно как и поразить цель. Лайза проигнорировала его. Теперь она могла себе это позволить.

— Краций сказал вам, куда я направляюсь, не так ли?

— Да, — ответила Домиция. — Но не сердись на него. Мои каратели не оставили ему особого выбора, и, в конце концов, это спасло тебе жизнь. Он также рассказал нам о Печати. Где ты нашла ее?

Мимолетный взгляд Джаакса, брошенный на Домицию, спас ей жизнь. В нем Лайза увидела, как он взвешивает шансы застрелить либо главного адъютанта, либо ее саму и размышление о том, кого из них ему лучше всего устранить, чтобы избежать раскрытия своей ереси. Лайза, однако, не успела обдумать полученное знание; оно скользнуло прямо в подкорку головного мозга, активируя животный инстинкт «бей или беги».

Пистолет Хадзора переместился, и он выстрелил в нее.

Девушка кинулась в сторону, что-то ударило ее в плечо, но ей удалось пролезть под дверью в коридор снаружи. Пол, усеянный трупами ползунов, был скользким от крови тварей, и Лайза, хромая и поскальзываясь, направилась прочь.

Надо было отдать Джааксу должное, он был быстр. Он попытался выскользнуть вслед за ней, и ему это почти удалось. Каждая клетка ее тела кричала ей бежать, но Лайза переборола себя и обернулась. Первый адъютант что-то возмущенно кричала, и, наверняка, кто-то пытался удержать Джаакса, но тот уже наполовину вылез из-под двери и протянул руки в сторону девушки.

— Маленькая сука! — прорычал он и схватил ее за лодыжку. Он уже поднял пистолет, целясь в нее, но Лайза вырвала Печать Провианта из углубления в замке.

Дверь обрушилась на его тело, раздавив грудную клетку. Из его рта хлынула кровь, глаза вылезли из орбит, руки свело судорогой, отчего пистолет выстрелил, но заряд прошел очень далеко. Джаакс замер.

Лайза, рыдая, упала среди трупов ползунов.

Крики первого адъютанта еле слышались из-за двери.

Придавленное тело зашевелилось.

Только это был уже не Хадзор Джаакс.

Его руки ухватились за нижний край двери и начали толкать ее вверх, что было физически невозможно, потому что она, должно быть, весила целую тонну. А затем кисти его распухли, на пальцах вылезли когти, которые оставляли в металле прорехи, будто в листе бумаги. Все в Джааксе становилось больше и утолщалось, прорастая шипами и рогами, мутируя во что-то новое и ужасное — в кошмар наяву, по сравнению с которым идол, виденный ей раньше, был лишь жалкой тенью. По сравнению с этим чуть не убившие ее ползуны, выглядели жалкими крысами. Не веря своим глазам, Лайза стояла, беспомощно разинув рот. Завороженная его взглядом, она почувствовала то же болезненное восхищение, как и тогда, когда смотрела на богохульную фреску. Он ухмыльнулся ей, просунув длинный язык между черных гнилых зубов.

— Не волнуйся, моя дорогая, — прохлюпало оно голосом Джаакса. — Ты все равно станешь моей невестой, — он встал на колени и с огромной силой плечом толкнул дверь вверх. В комнате, кричали люди, стреляли пистолеты, и шальные пули вылетая из проема проносились рядом с ней. — Но сперва мне надо кое с чем разобраться.

Он нырнул обратно внутрь, закрыв за собой дверь, и Лайза услышала, что темп стрельбы и крики многократно усилились. Их сопровождали влажные звуки разрываемой плоти и смех чего-то, что упивалось своим делом.

Освободившись от влияния его взгляда, Лайза побежала.

Она знала, что долго не продержится. Она всхлипывала, поскальзывалась в собственной крови и спотыкалась на каждом шагу, нога горела от боли, плечо подливало масла в огонь, хотя вся рука и онемела, и ее как будто кололо иглами. Она уже должна была давно упасть в обморок, но то, что она съела, все еще питало ее энергией и разогревало кровь. И все же у нее не было никакого плана — нельзя было привести Внешнего наверх, в жилые помещения, а спускаться ей было некуда; все, что она могла — это проскальзывать в самые маленькие щели и бежать от неизбежного как можно дольше.

Внешний пустился в погоню, возвестив об этом громкими издевками, смехом и выкрикиванием ее имени. По всей видимости, с арбитрами было покончено. Монстр сделает с ее кланом… со всеми кланами, то же, что сделал с самыми хорошо вооруженными из них людьми, и она ничего не сможет сделать, чтобы остановить его.

Внимание Лайзы было так поглощено преследующим ее кошмаром, что она чуть не сорвалась во внезапно открывшуюся перед ней шахту.

Она взмахнула руками и восстановила равновесие. Свет и тепло идущие снизу ударили ей в лицо. Далеко внизу, в шахте, горело зловещее оранжевое свечение, которое могло быть только одним: огнем джиннов. Все истории гласили, что огонь джиннов ядовит, что их дыхание испортит твою плоть и сделает тебя матерью ползунов. Однако сейчас это не имело для нее ни малейшего значения, поскольку казалось очень маловероятным, что она доживет до того момента, когда сможет стать матерью для кого-либо. Должно быть, она сейчас была у самого основания Шипа.

— Лайза, любовь моя, приди же ко мне, и мы сольемся в единое целое в Валгаасте! — взвыл Внешний и захохотал так, что у нее заболели уши. Голос его звучал громче, он неумолимо приближался.

Было так заманчиво просто броситься вниз и покончить со всем этим раз и навсегда, но это означало бы бросить свою семью на растерзание твари, не оказав никакого, даже самого жалкого, сопротивления. Вместо этого она закрыла глаза и вознесла, как она боялась, последнюю молитву святому Геллеру. Затем она повернулась, встав спиной к горящей бездне, и захромала на голос чудовища.

— Нет! — крикнула она. — Ты иди ко мне!

Он выскочил из-за угла, еще крупнее, чем раньше, такой огромный, что ему приходилось нагибаться. Возможно, убийство арбитров придало ему силы. Ей было плевать.

— Ты был жалким мешком дерьма, когда был мужчиной, но теперь стал просто громадным мешком дерьма!

Внешний взревел и бросился в атаку.

Лайза была маленькой — отчасти поэтому она так долго и продержалась в Шипе. Маленькой и шустрой. Она стояла на месте до самой последней секунды, а затем распласталась на полу, в то время как Внешний устремился к ней, раскрыв свои когтистые объятья.

И промахнулся.

Его скорость и масса унесли его к шахте, ноги скребли по гладкому металлу пола, но почти на самом краю он каким-то образом сумел вывернуться и использовать свой импульс, чтобы перепрыгнуть через пропасть. Тварь неуклюже приземлилась с другой стороны.

Пасть Внешнего расползлась было в слюнявой ухмылке, но тут же монстр замер, уставившись на что-то, прилипшее к его груди — комок липкой зеленой слизи и тугая нить, тянущаяся от него к шаромету в руке Лайзы.

— Маленькая сука! — выплюнула она и потянула на себя изо всех сил.

Существо было намного тяжелее ее, и, если бы она дала ему минуту, чтобы восстановить равновесие, он легко смог бы устоять. Но она была быстра, и, как часть разбалансированной системы, прошедшая точку невозврата, Внешний с воем упал в пустоту.

Лайза рухнула на краю, измученная, сломленная и немного раздраженная. Теперь ей придется добыть новый шаромет. Затем, когда огонь бегущий по ее венам развеялся, она начала смеяться — высокий, безумный звук, неотличимый от плача или воя, эхом разносился по извилистым коридорам и пустым галереям Шипа, как крики потерянной и сошедшей с ума души.

Она смеялась, и смеялась, и смеялась…

Мастер Краций критически оглядел ее.

— Запрос. Уточнение: ты уверена, что у тебя все есть?

Лайза, когда-то первая дочь клана Урреци, но с недавних пор не живущая в залах, в третий раз проверила свое снаряжение, скорее чтобы успокоить его, чем из-за необходимости: шаромет, клепальщик, линейный захватчик, магнитные колодки, послание, доставка которого было ее заданием, и подарки, которые облегчат его передачу.

— Все, — ответила она.

— Запрос. Локация: схема тебе понятна?

Она похлопала по сумке, в которой лежал инфопланшет и карта ее маршрута.

— Да, дедушка.

Он нахмурился:

— Не смешно.

Она не могла сказать, что хорошо узнала старого техножреца за то короткое время, что провела с ним, но более всего человечности в нем проявлялось, когда он не сыпал своими машинными терминами в начале фразы.

Он хмыкнул, что для него было неким выражением согласия. По крайней мере, он был более предсказуем, чем Урреци. Когда она вернулась с искаженными до неузнаваемости клановыми татуировками, поздравления и радость быстро сменились шепотками о том, что она заключила союз с Внешним миром, и она ушла, прежде чем шепот превратился в обвинения в ереси. Святилище и идол исчезли, но она ни на секунду не сомневалась, что их последователи никуда не делись.

«Мы сольемся в единое целое в Валгаасте», — сказал тогда Внешний. Она понятия не имела, что это значит, но даже воспоминания об этих словах было достаточно, чтобы вызвать кошмары.

Краций не то чтобы принял ее, скорее просто не вышвырнул, когда она начала спать среди его груд металлолома, и его, казалось, не беспокоило то, как она почти каждую ночь кричала во сне. Со временем она даже доказала, что может быть полезна ему, доставая компоненты из тех мест, куда он не мог забраться из-за своих размеров. А сейчас он дал ей поручение, и оказанное доверие, которое это подразумевало, наполнило ее сердце странным чувством, которое было сродни счастью.

— Тогда вперед, — сказал он и отвернулся, чтобы возобновить работу над одним из своих многочисленных непонятных устройств.

Она ухмыльнулась и направилась во владения ползунов.

Я хожу босиком под безмолвным хищным небом. Стараясь не оставлять следов, осторожно шагаю между хрупкими цветами индиго. Не моргая, смотрю на постоянно дрожащую и исчезающую линию деревьев. Небо вздыхает, и лепестки цветов, размываясь на ветру, превращаются в нечеткие цветные пятна.

Время, словно река, протекает вокруг меня. Я оседаю в его течениях и дрейфую. И, на мгновение закрыв глаза, оказываюсь в другом месте. День уступил место ночи, что в свете луны окрасила невысокую траву в синий цвет. Присев в нее, я становлюсь невидимой.

— Чтобы жить мирно, мы должны оставлять как можно меньше следов, — шепчу я себе.

Словно молитву, я повторяю эти слова снова и снова. Моя мама научила мне этой истине, когда еще я была маленькой девочкой, существом из плоти и крови. В Царстве Смерти, месте, что я однажды назвала домом, нет звуков. Нет ни птиц, ни насекомых… лишь голодное дыхание ветра. Я слушаю. Слушаю, как и всегда.

Вот и они.

От темно-синих теней деревьев отделяются темные фигуры, направляясь по полю вниз, в место, где трава не так высока. Я неподвижна, словно мышь — невозможно уловить мое дыхание. Появляется новый звук — скребущий звук. Он звучит вульгарно, ему здесь нет места. Трое мужчин идут, не скрывая себя, и освещают себе дорогу факелом, что скорее всего взяли из близлежащей усадьбы. Один из них тащит девушку за волосы. Второй теряется где-то в тени на краю поля. Лунный свет, отражаясь от покрытых шипами доспехов, освещает его силуэт. Третий тянет за собой большой топор, украшенный крюками и выступами, что прорезают землю.

Я смотрю, как они заставляют девушку стать на колени в нежно качающейся траве. Она словно птица — такая же тощая и нежная. Ее голые руки и ноги почти полупрозрачны в свете убывающей луны, а лицо скрывают длинные черные волосы. Она не плачет — она все понимает. Пытаясь убедится, что это не сон, я прокусываю до крови губы. Они обнажают ее шею, и я вижу лицо. Широкие, темные глаза ищут меня, и на мгновение ее взгляд встречается с моим. Я вижу, что она — это я, и я — это она. Я — это она, и я сейчас стою на коленях в поле, а они держат меня за волосы. Всего одним взмахом топора они отделяют мою голову от тела, и оно безжизненно падает, словно выброшенная на помойку сломанная кукла. Меня окутывает страх, но боюсь я не за себя.

Я вздыхаю, и трое мужчин поворачиваются, дабы отыскать меня. Я незрима для них. Второй мужчина, схватив мою голову, привязывает ее к поясу. Я смотрю, как они это делают. Вижу, как это повторяется снова и снова. Она — это я, а я — это она. Я ложусь и сворачиваюсь калачиком. Скребущий звук меняется и становится все громче. Я знаю, что теперь, все будет только хуже, и закрываю глаза.

За моими веками из пульсирующей ржавой дымки вырисовывается строение. Циклопическое, безграничное, цвета засохшей крови. Оно похоже на валун, что протаскивают сквозь гравий или разбитое стекло, и это повторяется десять тысяч раз. Я сильнее сжимаю веки, но передо мной открывается монолитная форма — монументальный трон, построенный из черепов в количестве, что мне невозможно познать. Словно зубы, они скрежещут друг о друга под тяжестью обитателя трона — затерявшейся в дымке фигуры, что я не могу разглядеть. И горящий глаз в темных небесах делает меня безмолвной в моем сознании…

Живущим в его царстве не чужда смерть. Я не чужда смерти — она всегда окружала меня. Но это не видение смерти, это…

Насилие. Постоянно повторяющееся насилие.

Даже сейчас, во сне, я вижу трон. Вижу острие зазубренного клинка на хрупкой нежной шее. Вижу горящий, наполненный ненавистью глаз. Я вижу их независимо от того, закрыты или открыты мои веки. Вижу, как они переплетаются с мирской сущностью моего тайного существования — они преследуют меня, когда я собираю траву, хожу под бледным желтым солнцем, нашептываю сквозь доски полов к телам во тьме, смотрю в царстве безмолвных криков из разбитых окон своего разрушенного дома, когда сплю одна под холодными безжизненными звездами…

Дни и ночи пролетают незаметно. Грань между ними затуманивается, будто ты смотришь сквозь каплю дождя, и вспоминаются, как сон при пробуждении — реальный и в тот же момент несвязный. Я тоже размытая, словно нечеткая фигура или расплывчатая форма. Ограниченное бытие — это фуга, сон — и я, словно призрак, плыву сквозь него. Живи невидимым, но как можно жить без надежды? Скорее это не жизнь, а существование. Тяжелый клинок прорубает борозду в свежей обработанной почве, и под его тяжестью дробятся черепа. Я остаюсь бессвязной и погрязаю в безумии. Неизвестно, как много времени уже прошло, и интересно, закончится ли оно хоть когда-нибудь.

Я утратила часть своей души.

Открыв глаза, я вижу дневной свет. Я нахожусь в обугленных останках своего рушащегося дома и стою у своего любимого разбитого окна, что выходит на поле, где ничего не растет и не пасутся животные. Стекол уже давно нет, но нет и ветра, что мог бы потревожить меня, и я более не чувствую холода. Я питаюсь скупо, но меня редко посещает голод — вместо еды я завариваю чай в тяжелом железном котелке, что наполняется сам собой и висит над скромным костром. Вода закипает, и я добавляю больше трав, чем в прошлый раз — щепотка корня мургаста придает вкус горечи, а слишком большая доза может вызвать паралич или же привести к смерти. Заваренный до нужной кондиции чай забирает мои мечты, и заменяет их путаницей небытия. Но с каждым днем мне требуется все больше и больше, и каждый день мечты возвращаются, словно выращенные глубоко в моей голове инвазивные корни травы.

Мургаст встречается повсюду в этом тихом уголке Шаиша, и я собрала достаточно, чтобы покончить с собой сотни раз.

Смогу ли я убить себя? Дело даже не в том, что я хочу жить, а в том, что просто не могу решить. Мне нужно, чтобы кто-то направил меня. Раньше мне было на кого положится, но теперь, потеряв часть своей души, я словно дрейфующий корабль, что качается на волнах приливов и отливов. Я решаю жить или же умереть…

На краю поля из тени выходят три фигуры. Быстро выпив чай, я сразу чувствую его воздействие. Фигуры размываются и мир перед глазами плывет. Мой разум бредит и ускользает. Стой. Стой. Я возвращаюсь к реальности из невозможной, безмолвной глубины. Что-то потревожило мой сон, из-за какого-то первобытного инстинкта мое сердце трепещет в груди, словно на меня легла тень хищника. Я слушаю, лежа на своей кровати. Что-то приближается… Моих ушей достигает грубая песня, что поет мужским голосом. Он гулко откликается в этой безмолвной мертвой земле. Это что-то новое. Ранее в моих грезах не было песен…

Я иду к разбитому окну. Стараясь двигаться осторожно, дабы не потревожить покоящиеся подо мной тела, ступаю босиком на цыпочках по огненно-черным доскам, что скрипят и раскалываются под каждым моим шагом. Я не могу определить утро сейчас или же вечер. Отбрасывая бледный свет, солнце медленно плывет по жидкому небу, всегда пепельно-серому, засеянному серебряными звездами. Поля окутывает погребальная пелена тумана, и я не вижу ничего и никого, но все равно слышу песню. Вульгарное, жесткое песнопение, что не может родится в этих землях. Стоя в дверях, я смотрю, как тени сливаются воедино, и из тумана выходит человек.

Высокий, высокомерный, одинокий. Он приближается ко мне, напевая свою варварскую песню на незнакомом мне языке. На нем надеты красные доспехи захватчиков настолько глубокого цвета, что изначально кажутся черными.

— Чтобы жить мирно, — шепчу я. — Жить мирно… — мой голос затихает. Это в новинку для меня. Я судорожно пытаюсь сообразить, что же мне делать. Мне следовало спрятаться и скрыться от его глаз, но вместо этого я продолжаю стоять у окна и смотреть, как он поворачивается и идет к дому. Мне следовало бы взять копье своей матери, но я не смогла додуматься до этого, и просто закрыла глаза, а когда открыла их вновь — он приблизился. Он — новое видение. Значит, хоть что-то здесь меняется. Какая-то часть меня испытывает облегчение. Прикусив губу, я чувствую металлический привкус крови, но не просыпаюсь.

— Открой глаза, — говорю я себе. — Открой глаза.

Они и так открыты. Мне следовало убежать, но вместо этого, меня посещает мысль:

«Для меня было бы лучше умереть сейчас».

Схватив меня за волосы, он тащит меня обратно в разрушенный дом, продолжая напевать свою песню. Нанося свободной рукой удары по своему нагруднику, он сопровождает пение грохотом ударов. Я смотрю на не мигающие на небе звезды. Смотрю, как в тяжелом железном котле на тлеющих углях моего костра закипает чай. Неужели я вечно буду видеть свою смерть? Нужно решиться сражаться, решиться умереть — но даже сейчас это так трудно…

Он бросает меня вперед, и я неуклюже падаю около кровати, расцарапывая голые колени. Воин вытаскивает меч, что висит у него за спиной — уродливый клинок с зазубренным лезвием. Он снимает шлем — я вижу, что он не намного старше меня. Он замолчал. Под его скрытой черной спутанной бородой челюстью зияет плохо зажившая старая рана. Он говорит что-то на языке, что я с трудом понимаю — гортанный, рычащий акцент захватчиков так сильно отличается от моего родного, но я знаю, что он произносит.

Я снова стою на коленях.

Все повторяется, но каждый раз по разному. Время циклично. Существование — это цепи, звенья которой бесконечно протекают сквозь мои руки. Снова и снова он хочет забрать мою голову. Из-за этой мысли внутри меня просыпается доселе незнакомое чувство — гнев. Крошечная капелька — капелька нового чувства в бассейне на дне глубокого, темного колодца. Возможно, мне удастся им воспользоваться.

Ступая по хрупким поврежденным пламенем доскам, он начинает приближаться. Он идет не так аккуратно, как следует, как должно быть. Я слышу треск. Почти улыбаясь, я смотрю, как он приближается. Наконец, под его весом ломаются половицы. Он падает в темноту, к трупам.

Я осторожно дотрагиваюсь до своей шеи, но она осталась неповрежденной. Наклонив голову, начинаю прислушиваться, ожидая скрежета, что возвещает видение трона черепов, но он не приходит. Случилось что-то новое. Человек ранен — возможно, сломал кости при падении. Раздаются проклятья и стоны — уродливые слова и звуки, коим здесь нет места. Мне следовало бы отступить и спрятаться в укромном месте, но вместо этого я свешиваю ноги в темноту, усевшись на краю дыры, и наблюдаю за ним. Человек изо всех сил пытается высвободить прижатую балкой конечность — она пригвоздила его руку к полу. Его нога согнута не в ту сторону.

— Пожалуйста, успокойся, — шепчу я. Но он не слышит меня и продолжает издавать ужасный шум. Просидев в раздумьях некоторое время, я встаю и разжигаю угасающее пламя.

Добавив новые связки хвороста, что я собрала в зарослях возле дома, и черенки серого дерева, что храню в корзине у двери, я жду, пока огонь разгорится и вода в котле закипит. Затем толкаю котел так, чтобы он излил свое содержимое в дыру. Раздаются громкие крики.

Затем наконец наступает тишина.

Я наблюдаю, как последние капли воды стекают по разбитому полу. Кап, кап, кап. Затем, вернувшись к своей кровати, я засыпаю.

Позже, лежа в постели, я пробую поговорить с ним. Спрашиваю, что же случилось с его челюстью, но он не отвечает. Лежа, я смотрю на звезды и представляю, как он получил свое ранение в битве с каким-нибудь жестоким противником. Пытаясь вспомнить слова его песни, я пробую насвистывать ее, но она звучит совсем неправильно. Прошло уже много времени, с тех пор как я последний раз навещала его — возможно, несколько дней, — здесь так легко потерять счет времени…

Иногда стоны возобновляются, но они не такие долгие, чтобы мне вновь пришлось кипятить воду. Оставив котел возле дыры, я более не завариваю чая. Я чувствую себя по другому, чувствую, что меняюсь день ото дня.

Однажды ночью он заговорил со мной. Его голос стал совсем тихим. Лежа в постели, я широко раскрыла глаза, пытаясь слушать его.

— Я не хочу умереть здесь. Не хочу умереть вот так, — он невнятно произносит слова. Пытаясь понять его, я сосредоточилась.

— Мы уже были здесь раньше. Год назад или даже больше. Мы убили тебя, — произносит он. — Мы убили тебя… я и мои братья.

— Да, — шепчу я в ответ.

— Кто ты такая? Ты что, призрак? Дух? Мне уже приходилось встречать тебе подобных в этом странном мире.

— Я призрак, — шепчу я. — Разве я похожа на духа?

— Мы убили тебя. Мы отрубили твою голову!

— Ты отрубил мою голову, — шепчу я. — Ты отрубил мне голову, и теперь я хочу ее вернуть.

На следующий день я решилась. Встав с кровати, я беру копье матери и спускаюсь в подвал. Босиком пробираюсь мимо обломков и тел. Он все еще прижат обломками, и каждый раз, когда пытается подняться, они разрывают его кожу и мышцы руки. Его нога вывихнута. Он сорвал с себя большую часть деталей доспеха, и теперь его голое тело пересекают кровоточащие следы ногтей там, где он исцарапал свои волдыри. Лицо побледнело, а спутанная борода запачкана рвотой. Он рычит на меня, и я втыкаю широкий бронзовый наконечник копья в его босую ногу.

Раздается крик.

— Мы убили тебя, мы убили тебя, — застонал он. Из темноты за нами наблюдают тела, но я стараюсь не думать о них.

— Сегодня ты расскажешь мне, куда дел мою голову, — шепчу я и поворачиваю копье в его ноге.

Со временем он рассказывает мне все.

Позже мы просто спокойно сидим. Он говорит о том, что не хотел бы умереть так, но я погружена в свои мысли. Я не слушаю его. Его дыхание становится все более странным и прерывистым. В конце концов он замирает. Я обдумываю его слова, и наконец, сама решаю, что же мне делать.

— Я знаю, — говорю я телам в темноте, — я чувствую себя совсем по-другому. Как бы ни было грустно, но мне придется вас покинуть.

Собрав кое-какие вещи в своем доме, я забираю копье матери. Я взяла мешок со скудной провизией и травами, хотя уже давно не пила чая. В тот же день, серым вечером я направилась в сторону заходящего солнца туда, откуда несколько дней назад пришел человек.

Я ухожу из земель, где когда-то решила спрятаться моя мать, и прихожу в земли, что некогда принадлежали моего отцу и его народу. Иду по знакомым с детства полям, и по другим, что никогда не видела ранее. Все недвижно и мертво — как и должно быть. Я прохожу сквозь рощу скелетообразных пепельно-белых деревьев и достигаю пляжа из бесцветного песка, что простирается вдаль.

Каждый мой шаг поглощает туман, что исходит из огромного озера или моря, и только идя у кромки воды, мне удается не потерять направления. Позади меня мои следы стираются, беззвучно плещущейся у берега, молочно-белой водой.

Мне неведом мой путь.

Идя вдоль берега, я добираюсь до каменного столба — вертикальной колонны из обсидиана, что вдвое выше меня. Я провожу пальцами по бритвенно-острым краям камня. На его стеклянистой поверхности выгравирована восьмиконечная звезда и еще одна фигура в виде грубого черепа, что повторяется снова и снова. Колонна не принадлежит этому миру, и каким то образом я знаю, что она не принадлежит и этого царству — ее принесли сюда захватчики.

Оставив позади себя свет Азира, я поворачиваюсь к призраку убывающей луны и ступаю в теплую воду. Мелководное море сливается с туманом и теряется за горизонтом. Его воды густы и непрозрачны, а воздух пропитан запахом соли. Я чувствую ее вкус на губах. Проходит время, и вот я уже стою по колено в молочно-белой воде и кажется, что море не становится глубже. Берег уже давно затерялся в тумане позади меня, а вокруг царит прекрасная бледная безмятежность. Остановившись, я задумываюсь, что могла бы потерять себя в этих краях, забыть о своем доме… Растворится в этой безмятежности. Я закрываю глаза. Слышу, как в безжизненную воду капает кровь с головы, что я несу за спутанную бороду.

Я вспоминаю, зачем пришла, и что ищу.

До моих ушей доносится далекий приглушенный скрежет костей. Я направляюсь к нему по воде.

Воины разбили лагерь в костях огромного морского существа. Из воды поднимаются кости почерневшей и разорванной грудной клетки. В самом центре останков пылает огонь, что рассеивает туман вокруг, а рядом снуют размытые фигуры. Пытаясь скрыться от их взглядов, я спускаюсь в воду так низко, что видны лишь мои глаза. Я вновь становлюсь невидимой. Здесь слишком мелко, чтобы плыть, и вместо этого, ища опору внизу, я погружаю свои руки в мягкий ил и ползу по дну.

Медленно приближаясь к лагерю, я продолжаю наблюдать за ними. Вода около берега вспененная и полная движения. Я понимаю, что на мелководье бьется какая-то безумная рыба. Нет, не рыба — угри.

Собравшись у костей и борясь за пропитание, они, словно мотки промасленной веревки, извиваются и сплетаются друг с другом. Отрывая куски черного мяса от туши огромного морского существа, угри уносят его обратно в пену. Понаблюдав за ними, я замечаю, как от стаи отделился угорь, и схватил что-то с берега своими челюстями — отрубленную человеческую руку. Вокруг железного котла для приготовления пищи валяется еще множество частей тела. Я вижу, как один из мужчин, подойдя к груде плоти, нанизывает на мясницкий крюк туловище, и, вытащив его, опускает в котел.

— Так это сюда меня притащили, когда я лишилась головы?.. — удивляюсь я. — Неужели мое тело валялось в этой груде? Мои тощие маленькие ручки, ножки и бедный маленький обрубок шеи… Но куда же они тогда дели голову?

«Подожди», — думаю я про себя. — «Как такое вообще могло случится со мной? Я же еще здесь и все еще жива. И чувствую себя живее, чем когда-либо».

Я замечаю рядом с собой движение. По воде скользит огромный черный угорь, и, поднимая облако белого песка, он поворачивает свое тело ко мне. Он бросается в мою сторону, его острые зубы впиваются в мясо моей руки, из-за чего я роняю голову, что несу. Затем угорь отпускает мою конечность и возвращается к остальным. Последовав за ним, я присоединяюсь к извивающейся массе. Вокруг меня кипит жизнь — это бодрит. Угри кусают мою плоть, но быстро отпускают, и я позволяю им развлекаться. Я полагаю, что моя кровь слишком горька и полна ядовитого корня мхургаста. Они вьются вокруг меня, и я словно желанный гость среди морских тварей… словно я одна из них. Улыбка озаряет мое лицо. Я принимаю решение.

Теперь мне так легко это сделать.

Выбравшись на берег, я проползаю на животе среди трупов. Мое тело покрывает белый ил, и оно истекает водянистой кровью от десятков крошечных укусов. Я все еще сжимаю в руках копье матери, а на моем поясе закреплен мешочек с корнем мхургаста. Его достаточно, чтобы убить меня сотни раз.

Мужчины в лагере придаются жестоким играм и дуэлям. Я вспоминаю о сломанной челюсти человека, что теперь лежит в подвале моего дома и думаю о его суровой жизни, понимая, что и мою наполняло только насилие. Я думала предложить его жизнь в обмен, но более это не имеет значения. Я кидаю три пригоршни ядовитой травы в котел. Прежде чем утонуть, они какое-то мгновение плавают в пене на поверхности вонючего гниющего тушеного мяса.

Я ложусь среди расчленённых тел.

Приглушенное туманом ворчание и ругань мужчин продолжается до поздней ночи; они прерываются только для того, чтобы предаться каннибальному пиру. Закрыв глаза, я слышу как кости скрежещут друг о друга, и перед моим взором предстает трон из черепов.

Меня все еще не заметили среди трупов.

— Чтобы жить мирно… — шепчу я.

Я чувствую что-то теплое в своей груди — что-то новое, хрупкое, чуждое. По прошествии времени меня осеняет, что этот тлеющий уголек со временем может превратится во что-то хорошее, и, лежа среди тел, согретых затухающим жаром костра, я лелею его внутри себя. Воины засыпают.

Я так устала… Мой разум уносит меня в даль.

Наутро я была единственной, кто проснулся.

С наступлением нового дня все меняется, и я не сразу осознаю, где нахожусь. Вокруг этого злого места собралось облако удушливого песка, а пульсирующий красный свет безжалостного солнца окрашивает все пространство в цвет ржавчины. Пробираясь сквозь туман, я прохожу мимо черных костей лагеря. Не оставляя после себя следов, осторожно ступаю босиком среди лежащих вокруг людей. Некоторые из них живы: их грудь поднимается и опускается, глаза открыты, но они не могут пошевелится и просто смотрят на меня. Впрочем, большинство уже умерло. Стараясь не потревожить их тела, я крадусь на цыпочках.

Я начинаю напевать песню, что пел бородач, пока тащил меня за волосы. Мне не удается с точностью ее повторить, и она звучит запутанно и искаженно, но моя версия мне кажется более мелодичной.

В самом центре лагеря на грубо сделанном троне из черного стекловидного камня ссутулился один из захватчиков. У его ног лежит огромный топор, покрытый жуткими крючьями и шипами. Зрачки в его налитых кровью глазах следят за мной, пронзая туман. Он дергает пальцами, а мышцы на шее так напряжены, что кажется, что они вот-вот лопнут. Словно жующая жвачку корова, он медленно двигает челюсти из стороны в сторону. Во времена, когда я была еще младенцем, у моего отца был скот. Он пытается заговорить, и я терпеливо жду.

— Что ты такое? — невнятно произносит он. — Что за странное видение? Ты что, демон? Подойди ко мне, рожденный в крови. Я поприветствую тебя.

Я осматриваю себя: покрывающий меня белый ил высох, потрескался и покрылся пятнами крови.

Я смеюсь, и этот звук пугает меня — он такой громкий!

— Я демон? Нет. Я всего лишь девушка.

На мгновение воцаряется тишина. Борясь с параличом, он судорожно сжимает пальцы, пытаясь вернуть контроль за своим телом. Его глаза полны ненависти и ярости. Как, должно быть, это чудесно — чувствовать так сильно, вызвать такие эмоции из ничего!..

Вокруг нас продолжает сгущаться красная дымка. Вскоре она затуманивает все вокруг миазмами песка цвета засохшей крови — мы остаемся единственными существами на свете.

— Просто девушка… — прохрипел он. — И что же ты тут делаешь, девочка? Ты пришла, чтобы умереть?

Я задумываюсь над его словами, но мне нелегко ответить на этот вопрос.

— Ты что, не узнаешь меня? — спрашиваю наконец я. — Ты забрал мой череп. Отрубил мою голову своим уродливым топором. Я здесь, чтобы вернуть ее.

Продолжая говорить, я осознаю, что мои слова не верны — они сбивают с толку, и, словно полузабытая мелодия, не имеют формы.

Нет. Я тяжело вздыхаю. Это все не верно.

Я падаю на песок, и скрестив ноги, обхватываю голову руками.

Не мой череп. Моей сестры. Моего близнеца.

Мы родились в один и тот же день с разницей в несколько мгновений. Наша мать говорила, что у нас одна душа на двоих. Сестра родилась всего на несколько секунд раньше, но как много ей удалось узнать за те несколько мимолетных ударов сердца, прежде чем я присоединилась к ней! Какая же она была мудрая! Я всегда на нее смотрела снизу вверх! Временами мне казалось, что мы разделяем одно тело, и смотрим мы одной парой глаз…

— Ты отрубил ей голову! — воскликнула я. — А я могла только смотреть за этим!

Вокруг меня начинает эхом отдаваться скрежет костей. Я чувствую его своим затылком. Ощущаю привкус насилия в воздухе. Еще когда я была ребенком, оно отравляло этот потаенный уголок королевства. Насилие проникло в нашу жизнь извне, его принесли с собой захватчики.

Моему отцу не удалось это пережить. Моей матери удавалось какое-то время прятать нас. Но моя сестра… каждый раз, как я не могла чего-то понять, самостоятельно принять решение или же выжить… в эти моменты она всегда была моим проводником. Сестра направляла, а я всего лишь следовала за ней. Она была так храбра и несла это бремя, а я… я была грузом на ее шее, и даже хуже — обузой. Еще будучи ребенком, я ощущала в воздухе запах насилия, его вкус, и поэтому я не испытывала к нему ненависти.

Воин снова заговорил, но я не слушаю его. Медленно поднявшись, я беру топор и тащу его за собой к первому трупу, к первому из людей, чьи тела разбросаны по лагерю. Оружие настолько большое, что я с трудом поднимаю его над головой. Оно сделано настолько тяжелым, чтобы разрубать кости. Это нелегко, и мне не всегда хватает одного удара. Некоторые из воинов еще живы, но единственное, что они могут сделать — наблюдать за мной, пока я к ним приближаюсь. Их глаза полны ненависти и чего-то, что можно принять за страх. Разве моя сестра удержала бы мою руку? Я удивляюсь. Мою сестру переполняла доброта и сострадание, но я никогда по-настоящему не понимала этих вещей.

Я собираю их головы. Это занимает большую часть дня. Головы всех, кто посмел прийти сюда — захватчиков в царстве мертвых. Я часто останавливаюсь и отдыхаю. Мне тяжело, но я должна это сделать. Собрав их головы, я несу их к центру лагеря.

— Ты хочешь сделать подношение, — рычит сидящий мужчина. — Так и должно быть.

Его голос стал более уверенным. Поворачивая голову, он следил за моими движениями, пока я отсекала головы его воинов.

— Подношение, — отвечаю я. — Я предлагаю это в обмен на череп моей сестры.

— Ты должна стоять на коленях… — сказал он голосом, полным ненависти и презрения. По краям его рта потекла кровавая слюна. Он начинает вставать. — Я рассмотрю твою просьбу, только если ты будешь умолять.

— Оно предназначено не для тебя! — восклицаю я. Прежде чем он успевает подняться, я вонзаю острие копья моей матери в мягкую плоть между его ребрами, и, пока лезвие пронзает его сердце, смеюсь над шоком в его глазах. Даже в смерти он продолжает ненавидеть меня. Повалившись на свой трон, он сваливается на пропитанный кровью песок.

Скрежет костей поглощает меня, подавляет…

— Бог Насилия! — выкрикиваю я. Мне приходится вопить, дабы мой голос услышали в сокрушительных волнах ужасного шума. — Бог Насилия, я подношу их тебе! Твоих людей, твоего чемпиона. И все это во имя твоего имени!

В темных небесах, высоко вверху, кроваво-красное солнце превратилось в горящий глаз, что с ненавистью смотрит на меня. Я не прячусь от его взора и понимаю, что моих подношений недостаточно.

— Бог Насилия! Я так мало могу предложить тебе!

Я вдавливаю рукоять копья в песок, пока оно не упирается в скальную породу, наклоняя голову к его наконечнику. Он все еще такой острый… Лезвие с легкостью пронзает мою кожу, и на песок падает капля крови. Я понимаю, что это не сон. Теперь мне так легко принимать решения… Мои родители гордились бы тем, кем я стала.

— Прощай, мама! Прощай, отец! Прости, что побеспокоила тебя… и прости, что не навестила тебя там внизу, в темноте. Сестра моя, душа моя, мы скоро вновь будем вместе!..

Я плачу. Какой же это прекрасный дар — испытывать такие эмоции!

— Все, о чем я прошу — чтобы мы вновь могли видеть друг друга!

И темные небеса пожимают плечами в знак согласия.

Дрожащими руками я крепко сжимаю древко копья. Изо всех сил толкаю себя вперед, толкаю, и толкаю, и тол…

Мой череп пронзает шум, что слышу в костях за глазами. Звук, словно бы кто-то тащит валун по гравию или же битому стеклу. Он повторяется десять тысяч раз. Черепа трона черепов скрежещут друг о друга, безостановочно. Вечно.

И мы опять вместе.

Кэвел Трейк присел меж грядок нафара и вздохнул, увидев толстую, кроваво — красную лозу, что удавкой обвивала стебли.

«Проклятье», подумал он. Именно этого он и боялся, с тех пор как увидел поникшие обесцвеченные листья своей жатвы.

— Кажется бойцовская травка добралась до нашей фермы, Рамиэль, — сказал он.

Он посмотрел на Рамиэля, который молча стоял посреди поля, уставив свои слепые металлические глаза в горизонт за Кэвелом. Кэвел построил Рамиэля из обломков металла, дерева и соломы, чтобы отпугивать стаи вораков-падальщиков, которые пытались есть посевы по ночам. Он не мог вспомнить, когда именно он начал разговаривать с пугалом (и даже когда дал ему имя), но это было достаточно давно для того, чтобы уже не казаться странным. Да и с кем тут ещё говорить? Рамиэль был его единственным товарищем. На ферме больше никого не было, а значит никто бы не принял его за чокнутого за разговоры с пугалом.

Возможно он и был чокнутым. Десять лет одиночества и пьянства вполне могли повредить рассудок.

Кэвел знал, что рано или поздно бойцовская травка поразит его посевы, но это не умаляло его злости. Клятой травы вообще не должно было быть на Прогоне Болларда. Это был инвазивный вид, чьи споры попали в этот мир на судне снабжения и очень быстро распространились по всей планете, причиняя неописуемый ущерб, убивая урожаи и высасывая все питательные вещества из почвы. Биологусы наверняка имели собственное непонятное название для него, но фермеры Прогона Болларда называли его бойцовской травой из-за того, что при попытках вырвать её она так вцеплялась в почву, что казалось, будто она отбивается.

Кэвел взялся за пучок травы и потянул так сильно, как только мог. Потребовалось несколько минут и вся его сила, чтобы выдернуть её. К несчастью, вместе с ней вырвался и кусок нафара. Он вздохнул и отбросил комок овощной мякоти. Один росток вырван, но сколько их ещё? Травка уже расползлась по всей его ферме. Она была быстрой и прожорливой. В конечном счёте она захватит его поля и убьёт всё остальное. Избавиться от неё можно будет только спалив поля и посадив новые растения, но он не мог себе этого позволить. Урожаи нафара едва удерживали его на плаву.

Его внимание привлек громкий рык взлетающего с космопорта на западе огромного вооруженного грузового корабля. Он смотрел, как тот улетает в сумеречное небо с трюмом, набитым пищей для голодных желудков сотен имперских миров, и исчезает среди первых звезд, показавшихся в небе. Кэвел никогда не покидал планету, но он об этом и не жалел. Он слышал истории о том, что там. О том, что намного хуже бойцовской травки.

Мгновение он стоял пошатываясь, пытаясь сохранить равновесие, но потом упал лицом в грязь. Спустя столько лет он думал, что привык к металлическому цилиндру, заменившему его правую ногу ниже колена, но всё же не сжился с ним. Дурацкая штука заставляла его споткнуться столько раз, что он потерял счёт. Ещё одна причина радоваться тому, что он жил один — никто не видел, как он падал. Никто кроме Рамиэля, который ни разу даже не заикнулся об этом. Медик, который поставил протез, уверял его, что лучше жить без правой ноги, чем умереть от гангрены, но иногда Кэвела охватывали сомнения.

Он попытался встать, но так как было не за что держаться и некому помочь, он снова упал. Полная бутылка амасека, выпитая предыдущей ночью, тоже не улучшала положение. Он сильно оттолкнулся от земли и в этот раз смог подняться.

«В варп этот день», подумал он и поплёлся в небольшое строение, которое называл домом.