Абсиртус пылал. На какое-то мгновение пламя скрылось под покровом густого мрака планетарной атмосферы. С орбиты поверхность мира было не видать, а начальная фаза испепеления началась в куда более глубоком месте. Стоявший на командной палубе штурмового барка «Четвёртый всадник» Мортарион созерцал планету, которую осудил. Он знал, что происходило там, внизу, ведь всё это разворачивалось в полном соответствии с его приказом. В скором времени он сможет узреть плоды своего осуждения.

Абсиртус пылал изнутри. «Четвёртый всадник» выпустил двухступенчатые циклонные торпеды. После столкновения ракет с поверхностью заработали колоссальные мелта-резаки, прорезавшие путь к самому сердцу планеты. Торпеды продолжали спускаться сквозь планетарную кору и мантию, при этом жар от их продвижения превышал температуру окружающей среды.

Мортарион знал, когда торпеды достигнут ядра. Он знал, не отсчитывая мгновений и не сверяясь с хронометром. Знал потому, что именно он и был смертью Абсиртуса, в то время как ракеты — всего лишь продолжением его воли, его руки. Он владел ими столь же безраздельно, как и своей косой.

— Сейчас, — прошептал примарх, возвещая о детонации циклонных плазменных зарядов в ядре планеты.

Расположившаяся по соседству Кинис кивнула, в почтительном молчании наблюдая за этой манифестацией правосудия. Крепостная была скорее любимой ученицей, нежели служанкой. Она усвоила все уроки Мортариона и обучила его заповедям тысячи смертных, трудившихся во благо легиона. Рождённая не на Терре и не на Барбарусе, она символизировала единство всех аспектов Гвардии Смерти, и её уровень понимания оных был весьма глубоким.

Смерть выплеснулась из ядра Абсиртуса. Она поднялась, когда ядро дестабилизировалось, и силы разрушения ударили вовне. Планетарная кора была наиболее тонкой и хрупкой из покровов планеты, и она рассыпалась под яростным воплем нутра Абсиртуса. Короткое время, отведённое жизни на поверхности для того, чтобы осознать приближение конца и убедиться в его справедливости, истекло.

— А теперь… — продолжил Мортарион, поднимая руку.

В ответ на его жест атмосфера вспыхнула ярко-оранжевым, пронизанным проблесками ослепительного света.

А затем ощущавшийся на далёком расстоянии вопль исчез в пустоте. Сквозь главный армированный смотровой экран Мортарион наблюдал за крошечным солнцем, сияющим в миг своего рождения и практически одновременной гибели. И когда это сияние померкло, а белое сменилось ярко-красным, стали видны осколки планеты, разлетевшиеся, словно кометы в подобных слезам огненных полосах, которые тянулись вслед за постепенно исчезавшей во мраке кувыркающейся твердью.

— Сделано, — закончил Мортарион. Абсиртус исчез, как и все его прегрешения. Мир, посвятивший себя колдовству, спасти было невозможно. — Скажи мне, — обратился он к Кинис, — что ты видишь там, снаружи?

— Вижу отлично выполненную работу, милорд, — ответила Кинис. Правая сторона её лица представляла собой металлическую реконструкцию, в связи с чем её голос отзывался эхом. Правая нога тоже была бионической, без искусственной плоти, способной улучшить внешний облик или же скрыть ненатуральную природу конечности. Вместо руки с той же стороны тела торчал механодендрит, и она научилась весьма выразительно скручивать его или же растягивать на всю длину.

— Извлекла ли ты урок из произошедшего? — поинтересовался Мортарион.

— Очередное подтверждение, милорд, — отозвалась Кинис, — того факта, что вы выполняете то, что должно — как и всегда.

— Как и всегда, — повторил Мортарион себе под нос. Абсиртус стал испытанием, притом необходимым. Здесь он попытался пойти иным путём. Сдерживал свои силы во время первой планетарной высадки. Предоставил местному населению больше шансов, чем дал бы в прошлом. Поначалу казалось, что Абсиртус с готовностью пойдёт на уступки и что его эксперимент увенчается успехом. Но капитуляция оказалась ложной, всего лишь предлогом для того, чтобы сберечь убеждения, от которых её народ никогда не откажется.

Мортарион попытался идти по пути, навязанному его братьями. Он поступил неправильно. С уничтожением Абсиртуса он стёр свою ошибку и терзавшие душу сомнения.

— Мы — коса Императора, — изрёк он. — Остановить нашу руку — всё равно что попытаться остановить длань самой Смерти. Это неестественно.

— Вы позволите говорить свободно, милорд? — попросила Кинис.

— Позволяю.

— Вы выглядите таким… — Кинис запнулась, подбирая верное слово.

— Я бы советовал тебе не говорить «таким довольным», — предупредил Мортарион, — уничтожение Абсиртуса не назовёшь поводом для радости. Но тогда… что же это?

— В смерти нет радости, — ответила Кинис, — но есть необходимость.

— А в признании необходимости есть место удовлетворению. Верно. Продолжай.

— Я хотела сказать, милорд, что чувствую в вас новую форму решимости.

— Решимости, — повторил Мортарион. Примарх хмыкнул, и это выражение эмоций было максимально близким к веселью за всю его жизнь. Решимости, да. И своего рода определённости. Но наряду с уверенностью оставались сомнения и вопросы. Некоторые из них появились год назад. Другие таились в его сердце гораздо дольше, но тогда он только начал их формулировать, и все они вели к ответам, лицезреть которые было нельзя. Пока что.

Мортарион оглядел мостик «Четвёртого всадника». Это был славный корабль, славный и жестокий. «Всадник» сослужил примарху добрую службу на Галаспаре, и это само по себе было уроком, хотя осознание данного факта пришло к нему только сейчас.

— Да! — сказал Мортарион. — Моя решимость была испытана и отточена. Абсиртус знаменует собой конец дискуссии.

— С кем, милорд?

— С самим собой. И с остальными. — «Дискуссии, — подумал он. — До чего же неверное слово». — Тебя не было на этой самой дискуссии, Кинис. Она началась во время моего возвращения на Галаспар. — Челюсти примарха сжались от гнева, столь же свежего, как и в тот день, когда это произошло. — Моего триумфального возвращения, — примарх буквально выплюнул последние слова, и каждый их слог сочился ядом.

Мортарион шагал по коридорам корабля, и члены экипажа спешили убраться с его пути, словно птицы, спасающиеся от бури. Он только что вернулся на борт и держал путь из ангаров к своей каюте. Примарх остановился на мостике, чтобы дать краткие инструкции капитану корабля, и «Коса жнеца» направилась по новым координатам, оставив позади остальные флотские силы Гвардии Смерти. И теперь, пока Мортарион ступал, перед повелителем XIV легиона расступалась тишина, а за ним тянулся шлейф тревоги. Он был холодным гневом и обещанием смерти, что проносилось сквозь мрак сводчатых залов его флагмана. Даже сыновья Четырнадцатого примарха знали, что в эти минуты лучше не приближаться к нему. Все они видели гром на его бледном челе, и потому предоставили ему возможность оставаться во власти ярости.

Все, за исключением Каласа Тифона. Он последовал за Мортарионом с самого мостика. Примарх знал о том, что Калас движется в паре шагов позади. Тифон уважал гнев Мортариона, но вместе с тем сохранял настойчивость. Наконец, у дверей в свои покои Мортарион остановился и обратился к воину.

— Задавай свой вопрос, — сказал он. Они были одни. Голос Мортариона отразился эхом от белых, словно кости, колонн, которые торчали подобно рёбрам гигантского зверя вдоль всего главного коридора.

— Почему мы возвращаемся на Галаспар, милорд? — спросил Тифон.

— Потому что этого хочет Император.

Тифон выглядел сбитым с толку.

— Но ведь его покорение закончилось. Галаспар уже приведён к Согласию.

— А вот уроки, что мы должны извлечь из этого — ещё не усвоены.

Тифон какое-то время хранил молчание. Его глаза задумчиво сузились, тёмные глаза, глубоко запавшие, расположенные под тяжёлым лбом. Борода наполовину закрывала рот легионера. Тифон умело скрывал свои собственные мысли, и мало кому было под силу прочесть его, если он сам того не желал.

Наконец, он ответил.

— Я бы подумал, что это мы преподаём другим уроки Галаспара.

Другим. Тифон попал в яблочко. У него было некоторое представление о том, кто может ожидать встречи с «Косой жнеца» у Галаспара. Мортарион задался вопросом, о скольком ещё его сын догадался и старается не говорить.

Примарх подумал о том, что бы он мог рассказать Тифону, но не стал этого делать. Не стал говорить о своей встрече с Отцом на борту «Буцефала».

Мортарион никогда не чувствовал себя комфортно на борту боевой баржи своего прародителя. Золотой корабль являл собой истинного колосса славы, великолепие, созданное в равной степени воинской силой и гением ремесленника. Прогулка по залам «Буцефала» означала возможность лицезреть физическое воплощение силы и искусства. Даже сам внешний облик могучего корабля был обещанием Великого крестового похода и мечты Императора для человечества, и Мортарион сам приложил руку к воплощению этой мечты. Однако эта роль, как он её понимал и как в неё верил, имела мало общего со славой. Золото было роскошью, а роскошь оставалась чуждой Мортариону. Ей не было места ни на Барбарусе, ни в потребностях самого примарха.

Так что он не ожидал триумфальных лавров, когда прибыл на «Буцефал», чтобы встретиться с Отцом после своего первого завоевания. Мортарион покорил Галаспар, потому что это было необходимо не только для дальнейшего продвижения Великого похода, но и для него самого. Он сокрушил эту порочную империю не в надежде на отцовскую похвалу.

Чего он не ожидал, так это печали.

Это удивило его. Смутило его.

— Разве я не сделал того, о чём меня просили?

В ответ — медленный кивок Императора. Признание того факта, что Мортарион выполнил свою задачу, всё верно. Но вот только эти глаза… Глаза золотого существа, которое во многих отношениях оставалось для Мортариона столь же чуждым, как и в тот день, когда Он впервые появился на Барбарусе. Глаза, глядевшие на примарха с печалью. И с новой заповедью.

— Возможно, мы и доставим наш урок, — сказал Мортарион Тифону, зная, что ни один из собеседников не верит в это. — Там нас будет ждать парочка моих братьев.

— Пустошь, — произнёс Сангвиний исполненным печали голосом, — кругом лишь пустошь да разруха.

Гор не мог не согласиться со словами брата. Повелитель Лунных Волков и его ангелокрылый родич обозревали масштабы опустошения, стоя на гребне из слипшихся друг с другом обломков. Уровень радиации вокруг был смертельным, оказавшийся в подобной среде простой человек расстался бы с жизнью за считанные минуты. Небеса бурлили коричневым и зелёным, со стоячими маслянистыми слоями всех цветов радуги, что парили в воздухе и напоминали плывущие болота. Кратеры буквально накладывались один на другой, окружённые искорёженными останками боевых машин. На равнине раскинулись танки, многие тысячи танков. Их остовы, почерневшие, разорванные и расплавленные, сливались друг с другом, формируя простиравшуюся до самого горизонта паутину застывшего металла.

— Мы практически созерцаем скульптуру, — мягко заметил Сангвиний. — Почти что произведение искусства по дизайну. Любопытно, что бы подумал Фулгрим, — выдержав паузу, примарх продолжил, — впрочем, не думаю, что он бы её оценил.

На мгновение Гор задумался, не шутит ли Сангвиний. Он бросил взгляд на брата, отметив его мрачно сжатые губы и озабоченный взгляд.

— Пустошь, — изрёк Сангвиний ещё раз.

— Что, хуже лун Ваала? — поинтересовался Гор.

— По-своему да, хуже. Наши пустоши — суть наследие ушедших эпох, болото, из которого наш Отец вытащил каждого из нас. Но они появились отнюдь не сегодня, и уж тем более не являются плодом наших трудов, — он взмахнул рукой, — и над ними не трудились целенаправленно.

Братья-примархи находились в нескольких километрах от внешних стен центрального улья Галаспара. С момента окончания войны прошло несколько месяцев, однако дым всё ещё продолжал извергаться из башен аркологии. Конусообразная громада улья тоже оплыла, город деформировался под ударом молота, которым орудовал Мортарион. Сейчас примархи располагались не с той стороны города, чтобы узреть весь масштаб разрушений, но Гор успел оценить их во время перелёта на поверхность с борта «Волчьего ока», своей личной «Грозовой птицы». Масштабы опустошения были колоссальными.

Затем показались горы тел. То были предгорья громады самого улья, около пятнадцати метров высотой, и по ним карабкались многочисленные рабочие в костюмах радиационной защиты, не занятые — по мнению Гора — никакой конкретной работой. Новые холмы продолжали расти по мере того, как всё больше и больше трупов вывозились из города на борту грузовых транспортов или же стаскивались с равнин бульдозерами.

— Что он натворил? — вопросил Сангвиний.

— Ну, мы здесь как раз для того, чтобы понять, — отозвался Гор.

— Мы уже в состоянии понять, что здесь была бойня.

— Во всяком случае, так кажется, — с ноткой осторожности заметил Гор.

— Кажется?

— Не забывай о причинах, по которым Мортариона отправили сюда. Борьба за Согласие звёздного скопления Галаспар могла бы стать куда более долгой и обойтись ещё дороже.

— Не понимаю, какая война могла бы обойтись Галаспару ещё дороже, — ответил Сангвиний.

— Именно, — сказал Гор. — Мы пока не понимаем. Мы не можем судить предвзято в отсутствие всей необходимой информации. Вдобавок мы только-только сюда приехали.

— Приехали, чтобы рассматривать горы трупов.

— Я знаю, — сказал Гор. Он поморщился и положил руку на плечо Ангела. — Однако наше решение не должно быть поспешным. Я понимаю соблазн. Поверь, я испытываю схожие чувства. Уверен, именно поэтому наш Отец и отправил нас с тобой встретиться с Мортарионом. Нам под силу сдерживать первичные порывы друг друга, не причиняя обиды.

— Думаешь, нам придётся взять Мортариона под контроль?

— Понятия не имею. Но вот в чём я абсолютно убеждён, так это в том, что хочу понять — что здесь произошло, и почему. — Гор раскинул руки, окидывая взглядом окружающую разруху. — Возможно, с учётом природы Ордена, это лучший образец достижения Согласия.

— Ты что, действительно в это веришь? — задал вопрос Сангвиний. Гор заколебался, и он продолжил. — Послал бы нас сюда наш Отец, если бы Его порадовало произошедшее?

— Я знаю, во что у меня есть соблазн поверить, — ответил Гор, — Между знанием и пониманием лежит долгий путь.

— Ты прав. Но правильно и то, что мы выражаем своё собственное отношение ко всему этому безобразию.

— Согласен, — отозвался Гор, — и как по мне, хорошо, что у нас есть время подумать об этом до прибытия Мортариона.

На лице Сангвиния расцвела улыбка.

— Нам лучше сдерживать свои первичные порывы?

Гор улыбнулся в ответ.

— Мне кажется, будет лучше, если мы поприветствуем его спокойно, а?

— Я думаю, он вряд ли будет в хорошем расположении духа, раз его отзывают обратно. — Сангвиний снова окинул взглядом рабочих, копошащихся среди холмов из мертвецов. — Чем же они занимаются? — пробормотал он.

Мортарион решил познакомить своих братьев с былым Галаспаром. Если его настоящее так огорчает их, он заставит родичей взглянуть на прошлое этого мира. Мортарион привёл обоих примархов к высочайшему шпилю центрального планетарного улья, Протаркоса. Внутри него располагался первичный командный центр. Точнее сказать, оболочка того, чем он был когда-то. Несколько проводов свисали с остатков потолка, едва ли напоминая о всевидящем невральном центре, который контролировал тридцать миллиардов жителей на одной лишь столичной планете империи. Пол потрескался, а потолок расплавился, оставив залу открытой потокам ядовитого ветра.

Повинуясь кивку Мортариона, техноадепты пробудили к жизни прошлое Галаспара. Они возродили картины прежних времён с помощью десятка сервочерепов, проецирующих видео — и пикт-потоки на ещё функционировавшие экраны разрушенного паноптикума. Сервочерепа обладали полным доступом к архивам Ордена — записям на всех возможных носителях, избыточных и дублирующих друг друга; таков был памятник мелочности тиранов, переживший созданную ими империю. Архивы представляли собой автопортрет цивилизации, находившейся в смертельном застое, и Мортарион приказал сохранить их. Эти доказательства сберегут память о прегрешениях Ордена даже после его уничтожения.

Примархи собрались вокруг экранов, впитывая потоки изображений, звуков и текстовых данных, что помогали им сформировать образ мира в своём сознании.

— Вот что здесь царствовало, — произнёс Мортарион. — Вот что я пришёл уничтожить.

Повинуясь командам примархов, сервочерепа продолжали воспроизводить архивную информацию. Поначалу природа власти Ордена над Галаспаром проявлялась лишь в общих чертах, но затем сформировалась в более мелких крупицах страданий.

Со своей орбиты Галаспар выглядел грязно-коричневым шаром, его атмосфера изобиловала твёрдыми частицами, а сернистые облака были насыщены промышленными отходами. За покровом облаков простирался мир, начисто лишённый океанов и пахотных земель. Открытые водоёмы и зелень больше не были даже мифами — об их существовании попросту забыли, а их смерть не оплакивали. Воздух был ничем иным, как средоточием ядов. Земля же представляла собой потрескавшуюся скалистую пустошь, заваленную вокруг ульев множеством обломков и покрытую растущей топографией нечистот.

Дышать воздухом Галаспара было равносильно смертному приговору. Планета веками оставалась необитаемой, за исключением тридцати миллиардов душ, забитых в аркологии, покрывавшие поверхность мира подобно вулканическим конусам.

Ульи вздымались высоко, их шпили врезались в мутные облака планеты. Окон в наружных стенах не было. Прошли столетия с тех пор, как жители планеты — за исключением, разумеется, элиты — взирали на окружающий пейзаж. Ульи заточили внутри себя тела жителей Галаспара. Орден сковал их разум.

Внутри шпилей процветали хозяева империи. В них концентрировалось богатство планеты. И царила роскошь. Иерархия Ордена была твёрдой и структурированной, подобно ступеням пирамиды. Наиболее крупные и величественные помещения, равно как и наибольшее богатство принадлежали тем, кто обладал наибольшей властью. Это было не просто неизбежным результатом неравного распределения власти. Таков был закон.

Если бы и существовала идеология, изначально руководившая созданием Ордена, некая система верований, которая оправдывала бы действующую форму империи и облачала эту самую форму в одеяния чего-то, претендующего на роль морали, об этом давным-давно забыли — как и о существовании океанов. Никто не помнил, как именно развивался Орден, как он пришёл к власти и что он мог собой когда-то представлять. Даже составленные в явной одержимости хроники его правителей не уходили так далеко в прошлое. Орден превратился в идеальную тавтологию понятия силы. Те, кто находился у власти, были там просто потому, что были. Их права не могли подвергаться сомнению, ибо концепция «прав» была чуждой для Галаспара.

О собственности, впрочем, сказать подобного было нельзя. Собственность на планете не могла быть определена как право — точно так же, как нельзя было сказать, что камень имеет право быть твёрдым. Собственность была абсолютной. Власть этого понятия казалась безраздельной. Собственность была кодифицирована и регламентирована планетарной бюрократией, действовавшей единственно ради вечного существования себя любимой и поддерживающих её структур.

Расположившиеся на вершине социальной пирамиды именовались контролерами Ордена. Они жили на вершинах шпилей, в залах, отмеченных прямолинейной роскошью.

— Как я вижу, понятие искусства на Галаспаре вымерло, — заметил Сангвиний.

Не было ни статуй, ни картин, ни фресок, украшающих обиталища контролеров. Искусство существовало вне категорий и измерений бюрократа. Его нельзя было полностью контролировать единицами потребительской стоимости, и потому спустя столетия оно исчезло из воображения Ордена. Его игнорировали до тех пор, пока не забыли совсем.

Мортарион хмыкнул. Его не беспокоило отсутствие произведений искусства. На Барбарусе его тоже не было. В жестоком, полном нужды существовании населения его родной планеты не нашлось места для развития искусства. Когда примарх думал об Ордене, в его душу возвращался гнев, но совсем по другой причине.

— Искусство — суть роскошь, — сказал он своим братьям. — В истинных потребностях между жизнью и смертью для неё нет места. Хотя вы, само собой, не согласитесь.

Короткий взгляд, который Мортарион бросил в сторону Сангвиния, показывал, что ему плевать на возражения Ангела.

Сангвиний ничего не ответил.

— Тем не менее, Орден роскошью располагал, — проворчал Мортарион низким рычащим голосом.

Роскошь на Галаспаре была измеримой. Она определялась площадью полов и высотой потолков. Определялась размером кроватей, а также количеством еды и одежды. И в первую очередь она определялась количеством трудоспособных единиц, находившихся в непосредственной собственности каждого контролера. Это были средства для обретения большего богатства и большей власти. Распоряжение этими средствами превратилось в обязанность. Понятие «свободного времени» не знали даже верховные контролеры Галаспара. Они жили, чтобы увековечить свою власть, а власть эта существовала единственно ради своей преемственности.

— Рабочие единицы, — отметил Гор, повторяя термин, которым пользовался Орден в отношении гражданских лиц.

— Рабы, — возразил Мортарион. — Воспринимаются как числа, и ничего более. Смотри на них. Смотри. Под занятыми контролерами шпилями располагались сотни уровней административных чиновников. Миллионы трудившихся здесь создали Орден таким, какой он стал. Бюрократия в своём наивысшем, прогнившем насквозь воплощении.

Повелитель Гвардии Смерти запустил кадры складов с низкими потолками, каждый столь же безлико-серый, как и все остальные.

— Вот вам, — продолжил примарх, — и паутина рабочих мест. Жизнь чиновников не имела иного определения, кроме как вечное однообразие. Директивы спускались сверху, указы дробились и подразделялись по мере того, как они просачивались вниз по иерархии, а задачи делегировались, будучи разбитыми на такое количество задач, что сами по себе вообще не имели смысла. К примеру, в конце одной цепочки обязанность рабочего могла ограничиваться вычёркиванием стилусом каждой третьей строки пунктов на длинном пергаменте, прочитать который он не мог. Они рисовали линию за строкой час за часом, день за днём, без понимания и без любопытства. Именно здесь, среди всех этих крючкотворов, и зародились химические зависимости.

Примарх говорил спокойно и холодно, живописуя кошмары Ордена с беспощадной ясностью.

— Обязательные дозы наркотиков были намного меньшими, чем на уровнях ниже, но распространены они были повсеместно. Капсулы требовалось принимать вместе с пищевым рационом перед каждой восемнадцатичасовой сменой. Они притупляли чувства — не настолько, чтобы сделать рабочих бесполезными, но достаточно, чтобы привить им послушание. Они стояли на своих постах, их сознание было неспособно выйти за рамки непосредственных задач. Они не могли думать наперёд. Не могли представить себе будущее, не говоря уже о революции. Орден являл собой всю суть их существования. Люди делали то, что требовалось, и в этом была вся их жизнь. Они исполняли то, что им диктовалось, и приводили в движение нижестоящие части механизма.

Мортарион с отвращением зашипел. По его словам, человеческий механизм приходил в движение, и умеющие писать чиновники составляли отчёты об этих движениях. Власть осуществлялась, и её действия тщательно фиксировались.

— А теперь взгляните на бесконечные каракули бюрократов. Взгляните на влияние каждого нацарапанного символа и каждого заверенного указа. С каждой зачёркнутой строкой умирали люди. За каждым дегенеративным действием сверху следовали страдания внизу. Здесь-то и воцарились величайшие из кошмаров Ордена. Под миллионами стояли миллиарды «рабочих единиц». Вещей, чьё передвижение, расположение, назначение и распределение контролировалось перемещением бумажек туда-сюда и росчерками стилусов.

— Миллиарды влачили существование в нижних, наиболее широких ярусах ульев. Заметьте, я говорю «влачили существование». Жизнью это никак не назовёшь. Ложась спать, люди сворачивались в крошечных нишах внутри стен, словно личинки в сотах, или же вовсе сваливались друг на друга в переполненных накопительных резервуарах, смердевших потом, грязью и страданиями.

— Словно какие-нибудь муравьи, — отметил Гор.

— Гораздо хуже, — возразил Мортарион. — Муравьи трудятся во имя цели. Муравьи — это коллектив. А эти люди не были даже личинками, ведь они даже не располагали свободой полакомиться плотью планеты. Они были ниже ничтожнейшего из насекомых. Они были собственностью. Рабочие единицы трудились каждый сознательный час в душных мануфакторумах Галаспара, производивших всё необходимое для нужд ульев. Они шили одежду для народа, от необработанной мешковины бедняков до шёлковых мантий контролеров. Они штамповали роскошную мебель. Продукцию изготавливали в куда большем объёме, чем это было необходимо для использования. Многое из того, что производилось на одном мануфакторуме, каталогизировалось для отчётов, а затем транспортировалось на другой завод, где ломалось на части и выбрасывалось вместе с горами других отходов за пределами ульев. А теперь взгляните сюда, — попросил Мортарион.

На экране появились кадры из системы видеонаблюдения мануфакторума. Рабочие на записи трудились как проклятые посреди гигантских машин, словно мухи на фоне пасущихся бегемотов. Основное внимание на кадрах уделялось выходящей из машин продукции. Из механической пасти хлынул поток вязкой серой жижи. Конвейерная лента неторопливо понесла тяжёлые железные контейнеры в сторону извергавшего смесь зёва. Контейнеры наполнялись, а затем перемещались в другой цех мануфакторума. Они не располагались чётко по центру конвейера — извергавшаяся жидкость настолько сильно била по внутренним стенкам некоторых из них, что они резко дёргались и смещались. Один даже слетел с удерживающих ремней и рухнул на пол мануфакторума, расплескав повсюду серую жижу, через которую с трудом пробирались работники. Под контейнером остались пятеро рабов Ордена, раздавленные весом рухнувшей на них ёмкости.

Подъёмные машины приблизились к месту несчастного случая, подняли контейнер и переместили его обратно на ленту, чтобы тот прошёл через «пасть» во второй раз.

Из закреплённых на стенах вокс-передатчиков прогремел голос. «Предупреждение о наличии неэффективных рабочих единиц. Немедленно удалить все неработоспособные устройства».

Другие рабочие с трудом подошли к мёртвым и потащили их прочь. Тела странно дёргались, пока их передвигали — удар контейнера раздробил кости в пыль.

— У этих рабочих расфокусированный взгляд, — заметил Гор.

— Химически усиленная покорность, — пояснил Мортарион. — Гораздо большие дозы наркотиков, чем на более высоких уровнях. Эти люди едва ли более разумны, чем сервиторы.

Движения рабочих были вялыми, нечёткими. Голод, нищета и химическая заторможенность превращали увечья и гибель рабов в привычное дело, видеотрансляции были полны малоприятных картин, демонстрирующих несчастные случаи на производстве. Действия силовиков делали подобные «инциденты» ещё более частыми. Одетые в униформу надсмотрщики подгоняли рабочих трудиться быстрее с помощью кнутов и электрошоковых дубинок. Мелкие тираны буквально упивались ничтожными осколками власти, которыми их наделил Орден. Контролировать их с помощью химии не было ни малейшей необходимости, однако такие меры всё же были приняты. Вместо успокоительного силовики принимали препараты, повышающие агрессию, в результате чего испытывали натуральный экстаз от насилия и жестокости. Надсмотрщики набрасывались на бессловесный человеческий скот в нездоровом, кровавом рвении.

Следующая видеозапись показывала, куда увозили мёртвых.

— Это другой цех? — спросил Сангвиний.

— Другой конец той же самой машины, — отчеканил Мортарион.

В соседнем помещении мануфакторума размером со склад располагалась последовательность огромных измельчительных машин. Находившиеся на возвышении рабочие сбрасывали трупы в воронку, стенки которой покрывали брызги засохшей крови. Вокруг раструба воронки не было никаких ограждений — процесс утилизации следовало сделать максимально быстрым. Платформа была скользкой и блестящей, словно полы на скотобойне, так что время от времени «рабочие единицы» из числа утилизаторов теряли опору и сваливались в голодный зёв воронки, прямо к вращающимся ножам измельчителей. Вопли рабочих были единственным проявлением эмоций, которые могли выразить несчастные.

Тела сбрасывались только в одну из воронок. В остальные текли отбросы и отходы со всего улья. Тяжёлые трубы смешивали органическое сырьё вместе с химическими успокоительными средствами.

— Пища для народных масс, — отметил Мортарион.

— Этот шлам? — удивился Сангвиний.

— Да. Производится на подобных заводах и распределяется среди ульевиков. Многое из этого возвращается, так или иначе, чтобы быть переработанным заново.

— Это совершенно не похоже на мечты нашего Отца, — с отвращением сказал Сангвиний.

— Вот что я пришёл остановить, — ответил Мортарион. Экраны потемнели. Таково было прошлое Галаспара. Простой просмотр записей вновь разжёг угли ненависти Мортариона к Ордену. Возможно, теперь его братья куда лучше понимали, почему следовало действовать именно так, как поступил он. Возможно, нет. В таком случае их вина была бы на них. Для Мортариона правда оставалась кристально ясной. — Галаспар сам призвал клинок, что обрушился на него.

— В таком случае настало время взглянуть на последствия удара твоего клинка, — заметил Гор.

— Очень хорошо.

Мортарион запустил другие записи. «Вы сказали, что стремитесь понять. Я покажу вам всё». И он начал свой рассказ.

Рассказ Мортариона начался с событий, предшествующих кампании на Галаспаре. Он начал с событий, заставивших его осознать свою первую роль в качестве одного из командиров Великого крестового похода.

Начальником центра связи улья Протаркос была женщина средних лет. Она носила такую же оливково-зелёную униформу, что и все связисты под её командованием, а волосы — стригла до такой же короткой щетины, как у каждого из них. Её статус в иерархии отмечали символы на лацкане и положение в оперативном центре. Рабочее место первого из связистов Протаркоса располагалось на высокой колонне посреди задней стены. Все остальные окружали платформу концентрическими полукольцами. Глава центра связи могла видеть всех своих подчинённых с первого взгляда, и каждый из них чувствовал на себе её взор.

В данный момент она говорила с главным контролером Управления Обороны. Произошло событие, отреагировать на которое самостоятельно женщина не могла по причине отсутствия необходимых полномочий.

— Мы получили сигналы с границ основной системы, главный контролер, — сказала она. — Сообщение, предназначавшееся непосредственно для Галаспара.

— Повторите сообщение.

— Империум Человечества приветствует вас. Мы прибыли ради нашего с вами воссоединения. Согласие с законами Императора послужит гарантией вашей свободы.

Повисла пауза. Запись утонула в волне статики.

— Последует ли ответ? — Даже если бы она знала, что последует, возможности принимать решение самой у неё никогда не было, да и не будет. Инструкции должны исходить из соответствующего источника в иерархии Ордена. Нарушение цепочки подчинения, даже самое банальное, было преступлением, караемым смертью. Без Ордена повсюду воцарился бы хаос.

— Ответьте следующим образом. «Скопление Галаспар находится под защитой Ордена. Вы не обладаете разрешением пересекать границы его пространства. Убирайтесь вон или будете уничтожены». Повторите то, что я сказал.

Начальник связи так и сделала, слово в слово.

Лорд-контролер Эвальд Стиванг приступил к утренней трапезе в обществе Стувы Юваллиат, верховного контролера космического флота, и двух их детей, Венна и Изы. Брачный союз между лордом-контролером и одной из наиболее могущественных верховных контролеров являлся многовековой традицией Ордена, способом укрепления вершины власти. Венн и Иза уже были взрослыми, но ни один из них не имел ни официального места в структуре Ордена, ни звания, которое они могли бы назвать своим собственным, ни власти, которой можно было бы распоряжаться. Всё, что у них было — это ожидание силы. Титул контролера по умолчанию передавался по наследству, однако лишь при условии проявленной воли и ратификации титула Генеральной Ассамблеей Контролеров. Кроме того, ни одной семье не позволялось иметь больше наследников, чем наследуемых титулов. Орден придерживался практики стабильного самовоспроизводства. Если какой-то из потомков по той или иной причине оказывался ненадёжным, им могли распорядиться точно так же, как и любым другим имуществом контролеров.

Подобно всем остальным помещениям квартала, принадлежавшего Стивангу и Юваллиат, зал для завтраков представлял собой громадное декадентское пространство. Мебель внутри ограничивалась столом и четырьмя стульями, расположенными метрах в тридцати от стен. Голоса участников трапезы отражались от стен и настолько высокого потолка, что он практически скрывался из вида во мраке наверху. Слуги неслышно ступали на мягких подошвах. Они принесли кушанья своим господам и в полном безмолвии удалились.

Стиванг взял ломоть хлеба, откусил кусок, тщательно его прожевал — и нахмурился. Затем лорд-контролер повернулся в сторону Юваллиат и приподнял бровь.

— Ты уже пробовала сегодняшний хлеб?

— Конечно. Ожидала, заметишь ли ты что-нибудь.

— У него другой вкус, — проворчал Стиванг. — Совсем не на том уровне, что вчера.

— Согласна.

Стиванг нажал на кнопку, расположенную в углублении стола по правой стороне. Мгновение спустя явился домашний контролер Бефессен, ступавший так же бесшумно, как и каждый из слуг. Он остановился у плеча лорда-контролера и наклонился, чтобы выслушать его распоряжения.

Стиванг поднял ломоть хлеба и уронил его на тарелку, словно бы само прикосновение к выпечке было для него оскорблением.

— Это совершенно неприемлемо, — процедил он. — Наймите новых пекарей. Уничтожьте показавшие свою бесполезность рабочие единицы.

— Будет исполнено незамедлительно, лорд-контролер, — пообещал Бефессен и удалился, чтобы проследить за нахождением замены и приведением смертного приговора в исполнение.

— Одобряешь? — спросил Стиванг Юваллиат.

— Разумеется.

— Благодаря свежим единицам получается свежий хлеб, — отметил Стиванг, довольный своей формулировкой. Демонстрация смертоносной дисциплины также была уроком для Венна и Изы.

Юваллиат решила убедиться, что урок был усвоен должным образом.

— Вы осознаёте необходимость приказов лорда-контролера?

— Да, — ответила Иза, и Венн тоже кивнул.

— Докажите мне, что осознали, — она указала на Изу. — Говори.

— Исправление — это слабость, — начала Иза. — После того, как рабочая единица приобрела навыки, необходимые для выполнения той или иной задачи, любое снижение качества работы говорит о потере навыков, попытке мятежа или о двух этих факторах одновременно.

Юваллиат подняла палец, заставляя Изу замолчать. Верховный контролер коротко кивнула, после чего повернулась к Венну.

— Твоя очередь.

— Если рабочая единица исправилась, это даёт ей возможность скрыть свои недостатки и в конечном итоге нанести ещё больший вред.

— Хорошо, — резюмировала Юваллиат, после чего вернулась к своему завтраку. — Исправление — это слабость, — подтвердила она, не глядя на собеседников. — Вот почему я не нуждаюсь в исправлении, как и лорд-контролер, — затем она подняла глаза, устремив безжалостный взгляд на сына и дочь, — поэтому крайне важно, чтобы никто из вас не действовал так, словно нуждается в исправлении или ожидает его.

Близнецы промолчали. Им не давали разрешения говорить свободно.

— Вы понимаете? — обратился к ним Стиванг.

— Да, — ответили они хором.

Чудесно. Время от времени напоминать наследникам о ненадёжности их собственного положения было мудрым решением. Это показывало близнецам, насколько опасно мыслить об ускорении их собственного прихода к власти.

Неожиданно взвыла сигнализация.

Венн поперхнулся водой, Юваллиат вскочила со своего места, роняя на пол столовые приборы. Нож и вилка зазвенели от удара по камню, но эхо удара тут же исчезло в электронном вое сигнала тревоги. Стиванг застыл на несколько долгих секунд. Мозг лорда-контролера отказывался воспринимать то, что он слышал. Ему было известно, какие чрезвычайные обстоятельства способны вызвать активацию сигнализации, но подобных обстоятельств никогда не возникало. Сигналы тревоги никогда прежде не активировались.

Это было фундаментальным нарушением привычной рутины. Нарушением порядка. Сигналы тревоги означали нечто невообразимое.

— Ошибка… — промолвила Юваллиат.

Произнесённые слова подарили Стивангу надежду и заставили его мыслить здраво. Он ухватился за неотвратимость возмездия за подобную «ошибку».

Если же ошибки не было, лорд-контролер страшился узнать то, что скрывалось за сигналом тревоги.

Но он должен был знать об угрозе, бросившей вызов Ордену, и бороться с ней.

Стиванг поднялся из-за стола, после чего вместе с Юваллиат выскочил из зала для завтраков, оставив своих отпрысков позади.

Стиванг больше не мог усидеть на одном месте. Сквозь нарастающую пелену паники и гнева он понимал, что должен сохранять спокойствие, оставаясь непоколебимым средоточием власти, пока остальные будут демонстрировать свою слабость. Вот чем он должен был заниматься. Лорд-контролер являл собой наивысшую точку порядка Ордена, но вместо этого, будучи не в состоянии сохранять спокойствие, поддавался опасной слабости.

Ему было плевать, как и всем остальным верховным контролерам. То, что грозило обрушиться на Галаспар, оказалось слишком ужасным, чтобы оставалось место для каких-то там политических расчётов.

Стиванг расхаживал вокруг гололитического стола командного центра. Он смотрел на расположившихся в несколько рядов техников, перескакивая взглядом с одного экрана на другой, пока проходил мимо, словно желал каким-то образом узнать о происходящем как можно больше и как можно раньше, после чего предпринять соответствующие действия. Вокруг слонялись другие верховные контролеры, столь же беспомощные, как и сам Стиванг, все они шаркали ногами и пытались убраться с его пути, когда он проносился рядом. Техники рапортовали о переменах в ходе сражения, их голоса превращались в повторяющийся хор, в то время как значки на гололитическом столе приближались всё ближе и ближе к самому Галаспару.

— Мониторы-крепости отстают, — произнесла Юваллиат дрогнувшим голосом. — Им не под силу держать скорость врага.

— В таком случае Галаспар самостоятельно остановит эти корабли. Здесь, на поверхности, у нас есть свои средства защиты. — Он повернулся к ближайшему технику. — Открыть огонь из всех орудий. — Наземная оборона находилась в его непосредственной юрисдикции. — Уничтожить этот флот до того, как он выйдет на орбиту. Огонь! Стреляйте сейчас же!

— Лорд-контролер, — запротестовал техник, — в данный момент мы не располагаем возможностью наведения на эти корабли. Их блокируют астероиды на переднем крае.

— Так уничтожьте их!

— Если мы подождём ещё немного, сумеем навести орудия и ударить по их флангам, — заметила Юваллиат.

— И насколько близко к нам в таком случае они окажутся? Будет слишком поздно. У нас тут есть своя собственная артиллерия. — Он ткнул пальцем в сторону первого попавшегося техника. — Астероиды в пределах досягаемости? — потребовал ответа лорд-контролер, нисколько ни заботясь о том, известно ли об этом оператору.

— Секунду, лорд-контролер, — подал голос техник слева от Стиванга.

— Уничтожьте же их! — рявкнул Стиванг. — Стреляйте из пушек! Я приказываю!

— Открываем огонь, — протянул техник.

Стиванг остановился и перевёл дыхание. Он отдал приказ, а приказ подразумевал действие. Так будет легче думать. Пушки Галаспара остановят вражеский флот. Неважно, какие корабли прибыли в систему. Им не удастся противостоять канонаде многих тысяч орбитальных и наземных орудий.

— Откройте купол, — велел Стиванг, — настало время засвидетельствовать мощь Ордена.

Потолок первичного командного центра загрохотал, обнажая купол из прочного армированного стекла. С тяжёлым механическим скрежетом центр пола начал приподниматься, пока не навис над рядами станций. Теперь верховные контролеры оказались внутри купола, и взорам благородного собрания открылась окружавшая столичный улей территория.

Хотя правительственная башня была высочайшим из шпилей улья Протаркос, она могла похвастаться и наиболее мощной защитой, будучи крепчайшей из всех галаспарских твердынь. Центральный шпиль устремлялся ввысь из самого сердца улья, эффективно защищённый окружавшими его со всех сторон многокилометровыми стенами. Несмотря на свою высоту, башня производила впечатление всего лишь приземистого выступа — настолько массивной была окружавшая её ферробетонная крепость.

Открытие купола немного успокоило нервозность остальных верховных контролеров. Жители Галаспара редко выглядывали наружу, если только необходимость не вынуждала их покидать свои покои. С этого угла обзора, совсем неподалёку от вековечной пелены облаков, они могли созерцать окружающие земли на десятки километров во всех направлениях. Вокруг Протаркоса концентрическими кольцами растягивались мусорные холмы. На горизонте вырисовывались далёкие силуэты других ульев, а между ними, от одного поселения до другого, вздымались целые ряды галаспарских пушек.

Купол едва закончил открываться, как весь мир ощутимо затрясло. Гром выстрелов артиллерийских орудий сотряс стены и пол первичного командного центра. Весь улей загудел от новых залпов. Жерла орудий изрыгали пламя, снаряды тридцатиметровой длины улетали роем в туманное небо. Пушки подскакивали в своих корпусах, исполинские поршни лязгали, пока автомат заряжания готовил их к новому выстрелу.

Снаряды устремились ввысь сквозь облака. Серо-коричневые небеса пылали яростным красным оттенком тысяч инверсионных следов.

Стивангу показалось, будто бы свет едва погас, когда техники объявили о попадании. Гололитический стол расцвёл в очередной раз, изображения разрывающихся снарядов перекрывали друг друга настолько интенсивно, что превратились в однотонное свечение, имитирующее силу взрывов в пустоте.

Стиванг представил себе, как снаряды молотят по астероидам.

— Вот как мы приветствуем врага на Галаспаре, — выпалил он. — Вот как умирает захватчик. Сначала астероиды, а затем и флот. Орудия не остановятся, пока от врагов не останется ничего.

— Но у них тоже есть орудия, — прошептала Юваллиат.

— О, у нас их куда больше.

Руководство ходом войны выскользнуло из рук Юваллиат. Мониторы-крепости провалили свою задачу, а значит, и она тоже. Ему придётся отдалить её от своего дома, как только кризис подойдёт к концу.

— Разве мы не должны?.. — начала Юваллиат.

Катастрофические взрывы заглушили её голос. Они наслаивались друг на друга в нарастающем рёве уничтожения. Купол был изолирован от звуков, но грохот звучал с такой силой, что Стиванг взвизгнул и заткнул уши.

Раньше свечение в небесах казалось ничтожным. Теперь же оно пылало по-настоящему. Облака взметнулись вспышками белого зноя и огненными бурями от горизонта до горизонта. Лорд-контролер поспешил отвернуться от слепящих вспышек.

— Наведение на цель отсутствует! — крикнул техник.

— Что происходит? — потребовал объяснений Стиванг.

— Астероиды взорвались.

— Мы раскололи их?

— Никак нет, лорд-контролер. Они взорвались. Сквозь обломки не видно ничего.

— Их падение на нас неизбежно, — предупредил другой оператор.

— Продолжайте стрелять, — потребовал Стиванг.

— Расчёты не видят целей.

— Продолжать стрельбу, я сказал!

Взревели пушки, но затем их ужасающие голоса превратились в шёпот пред яростью грянувшей бури. На поверхность планеты обрушился огонь — метеориты и обломки брандеров летели вниз, смертоносный дождь из металла и горящего камня пролился над галаспарскими землями. Улей вновь содрогнулся, а затем ещё раз, и ещё — с каждым новым ударом Протаркос трясло. Облака пыли поднимались из свежих кратеров, а земля за пределами купола исчезала, поглощённая пронизанным огнём чистилищем. Стиванг затаил дыхание в ожидании того мига, как новый метеорит обрушится на шпиль. Он попытался отдать приказ убрать купол, но сама мысль об ожидании во тьме, где не видно даже дыма и огня, страшила его ещё больше.

А затем на гололитическом столе возникли полосы нового пламени и взрывов, после чего техник объявил:

— Вражеский флот начал бомбардировку.

Теперь Стиванг не видел ничего. Пыль, клубы дыма и огонь поглотили всё. Окружающий мир исчез. Ему пришёл конец. Рёв от взрывов был непрерывным, но даже посреди бесконечного гула Стиванг всё ещё чувствовал грохот отдельных ударов. Задыхаясь, с широко раскрытыми глазами, лорд-контролер откинулся на спинку кресла. Его младшие коллеги вопили, но он не слышал ничего, кроме всепоглощающего рёва. Кричал и сам Стиванг, пускай никто не мог услышать его, но он продолжал раз за разом выкрикивать свой последний приказ — это было всё, что оставалось делать, пока его мир горел, а улей содрогался.

— Продолжать стрельбу! Продолжать стрельбу! Продолжать!

Он повторял эту мантру раз за разом, и это было необходимо, ибо в противном случае, если бы он перестал формировать слова, его крик потерял бы всякую форму и превратился в бессмысленный вой ужаса и гнева. Целеустремлённость покидала разум лорда-контролера. Орудия продолжали палить вслепую, но он должен был надеяться, что их число всё ещё достаточно велико, и что даже ненаправленный огонь окажется столь интенсивным, что хотя бы во что-нибудь защитники планеты точно попадут. Стиванг ни за что бы ни поверил в беспомощность Галаспара, но поверить в скорый конец родного мира теперь было ужасающе легко.

А затем посреди хаоса и огня возникла фигура, слишком огромная, чтобы хоть что-то могло её скрыть. Она спустилась прямиком с пылающих небес. Пред взором контролеров предстал корабль длиной в несколько километров, настоящий монолит самой войне, и эта громадина приближалась прямо к их улью.

Солдаты Ордена обрушились на Гвардию Смерти очередной волной. Их глаза были тусклыми, но лица искажались гримасами гнева. В противостоянии с керамитовыми доспехами легионеров оружие галаспарцев оказалось столь же бесполезным, как и у каждой предшествующей волны их собратьев. По всей длине одиннадцатитысячной колонны прогремели залпы болтерного огня, и очередная волна разбилась о строй Гвардии Смерти. Расколотый пол пещеры скрылся из вида под ковром из мертвецов. Легионеры Четырнадцатого практически достигли дальнего конца каверны, где лабиринт коридоров вёл к самому сердцу улья.

— Это не солдаты, — сообщил Барразин по воксу Мортариону и Терсусу, — а натуральные автоматоны из плоти.

Мортарион резко дёрнул Безмолвием, стряхивая с косы лишнюю кровь и ошмётки внутренностей. Затем примарх оглянулся. Барразин и Терсус взяли командование над третью легионеров каждый, и части единой колонны Гвардии Смерти разделились, готовясь к предстоящему вскоре ещё большему рассредоточению.

— Не думаю, что офицеры, которые ими командуют, хоть когда-то сражались с настоящим врагом, — заметил Терсус. — Хотя это не значит, что они не способны адаптироваться.

Боевой капитан уважал мастерство и беспощадность Барразина, равно как и то, что тот лучше всех терранских офицеров понимал, во что Мортарион стремится перековать Гвардию Смерти. Терсус куда сильнее ценил прошлое легиона, но он хорошо командовал и умел внушить верность каждому из своих людей. Кроме того, командир Седьмой великой роты отличался сообразительностью, а это качество Мортарион желал видеть в битве за Протаркос.

Однако до сих пор Орден прибегал лишь к одной-единственной стратегии — попытке раздавить неприятеля одним лишь численным превосходством.

— Они что, надеются задушить нас трупами? — спросил Барразин. — В противном случае всё это пустая трата нашего времени и их плоти. Они не представляют ни малейшей угрозы.

— Точно, — без промедления отозвался Мортарион, не переставая наносить смертоносные косые удары своим Безмолвием. Ужас, что вызывали действия примарха, пробился сквозь наркотический туман в головах ближайших к нему вражеских солдат, сломив их и вынудив спасаться бегством, однако все они встретили смерть. — Помните, что вызов, который представляют собой враги, кроется именно в потере времени. Мы не можем позволить Ордену обрушить на нас всю свою мощь и закрепиться на родной земле.

И он зашагал быстрее.

Сопровождавшие примарха с флангов на шаг позади воители Савана Смерти, облачённые в терминаторские доспехи «Катафракт», продвигались вперёд с методичностью метронома в бесстрастной, ужасающей тишине. Их силовые косы рвали жалкие доспехи солдат Ордена в клочья. Лезвия буквально взрывали вражеские торсы, разбрасывая во все стороны куски человеческих тел. Фронт свежей вражеской волны рухнул. Солдаты, впервые за всю свою жизнь испытавшие подлинный ужас, визжали и затаптывали друг друга в стремлении сбежать.

Саван Смерти не позволил выжить никому.

Ступая по трупам своих товарищей, вперёд устремились новые солдаты, отчаявшиеся и уже изрядно напуганные. Мортарион извлёк из кобуры свой «Лампион» и начал быструю стрельбу, барабанный магазин оружия напитывал энергией каждый новый выстрел. Передние ряды врага скосило, словно артиллерийским огнём.

— Орудия планеты возобновили огонь, сдерживая наш флот, — отчеканил он. — День и ночь, отпущенные нам на захват Протаркоса, начались. Как только это время истечёт, нас атакуют миллионы.

С того момента, как последний из легионеров Гвардии Смерти сошёл с трапа «Четвёртого всадника», битва длилась всего несколько минут. Десятки тысяч врагов уже лежали мёртвыми посреди сотворённой штурмовым барком пещеры. «Хорошее начало, но это всего лишь начало». Наступила пауза, когда воинство Мортариона достигло дальнего конца каверны, где располагались сотообразные коридоры, ведущие вглубь улья. К этому моменту атаки Ордена прекратились. Враг затаился в глубинах катакомб, готовясь к бою. Теперь места будет меньше, и борьба станет тяжелее. Более того, сами масштабы лабиринтов улья сыграют на руку защитникам. Легиону придётся рассредоточится.

— Идите, — передал по воксу Мортарион одиннадцати тысячам бойцов. — Никакой пощады к тем, кто поднимет на вас оружие.

За камерой доступа располагались широкие проспекты и ещё более запутанные коридоры, что во всех случаях вели наверх и обязательно оказывались переполненными солдатами Ордена, которые неизменно бросались вперёд, навстречу бойне, безо всякого успеха. Прогресс XIV легиона был достоин похвалы, однако от них требовалось куда большее. День подошёл к концу, и у Гвардии Смерти оставалась лишь ночь на то, чтобы положить конец правлению Ордена над Протаркосом.

Мортарион и Саван Смерти разгромили ещё одну засаду, и сразу же после этого Барразин и Терсус сообщили, что они тоже обнаружили и зачистили входные камеры.

— В какой-нибудь из ваших комнат есть пути, ведущие вниз? — спросил Мортарион.

— Так точно, — отозвался Барразин. — Здесь у нас платформы гравилифта, достаточно крупные, чтобы вместить сотни человек разом. Галаспарцы задействовали их сразу же, как мы здесь оказались, и собирались отправить против нас ещё один батальон.

— Похоже, что они отчаянно стремятся удержать нас подальше от генераторов, — заметил Терсус.

— Их отчаянье ведёт нас к победе, — отчеканил Мортарион. — Первый капитан Барразин, собери все силы своей роты и спускайтесь вниз. Уничтожьте генераторы. Вонзи свою косу прямо в сердце врага.

— Как прикажете, лорд Мортарион.

Примарх продолжил движение. Зал, в котором они находились, тоже устремлялся вверх. Поднимаясь всё выше, Мортарион заметил, что стены коридора покрыты коркой грязи, воздух внутри улья отличался зловонием множества тел и отдавал вкусом страданий.

Мортарион подумал о другом восхождении сквозь токсичный воздух.

Он думал о Барбарусе и Галаспаре.

Однако различия между двумя мирами были велики. Галаспар смердел промышленными отходами, своим плачевным состоянием этот мир был обязан собственным обитателям. Он не входил в число миров, чья враждебность по отношению к человеческому роду была врождённой. В свою очередь, Орден являл собой человеческое зло. Могильные владыки Барбаруса играли со смертными, подобно богам. Лидеры Ордена не могли похвастать подобными вещами. В них не было ничего богоподобного, кроме высокомерия. За исключением численности, они были слабы.

«Тогда зачем же их сравнивать?»

Всё дело в тирании. Тотальном угнетении и присвоении права собственности. И Орден, и Властители одинаково относились к жителям своих планет. Угнетённые должны были использоваться во имя удовольствия господ, и в этом заключался общий смысл их существования.

Кроме того, что касается различий, то Мортарион не освободил Барбарус. Император выполнил эту работу за него.

На Галаспаре всё будет иначе. Он сам выбрал эту планету. Примарх увидел необходимость вмешаться и пришёл сюда. Он уничтожит эту тиранию, пускай и человеческую, но столь же абсолютную, как и царивший на Барбарусе ужас.

Такова была задача, которую предстояло выполнить примарху. Его собственная миссия.

Обратный путь от генераторного зала оказался долгим. Теперь, когда гравилифты утратили работоспособность, единственным для роты способом вернуться наверх стал длительный пеший марш. В северо-восточной части зала прямо наверх уходила шахта, металлические лестницы огибали её стены бесконечной головокружительной спиралью. Примерно через каждые пятнадцать метров лестница проходила через вентиляционную камеру или же узкую дверку технического обслуживания.

Барразин повёл своих людей вверх по лестнице, и Калас Тифон не отставал от командира.

— Долгий подъём навстречу войне, первый капитан, — заметил Тифон.

— Разделяю твоё разочарование, боец. Надеюсь, что она сама придёт нам навстречу.

Барразин ускорил шаг, словно бы и сам ощущал близость этого гипотетического рандеву. Тифон последовал его примеру. Он верил в своего командира. Барразин с честью провёл Первую великую роту через бойню Протаркоса и никогда не сдерживал свою руку. Тифона одолевали сомнения, что терранская половина Гвардии Смерти сможет быть настолько безжалостной, как того требовали ситуация и сам Мортарион. Калас знал, что на данный момент в рядах Четырнадцатого нет ни одного ротного капитана с Барбаруса — эти должности занимали куда более опытные терранцы, и в своих осторожных предположениях опасался, что они окажутся чересчур мягкотелыми. Барразин наглядно продемонстрировал Тифону, насколько сильно тот заблуждался. Первая великая рота сражалась как единое целое, словно продолжение руки самого Мортариона. Дух примарха вселился в Четырнадцатый легион.

«Ведь мы все до единого — его сыновья».

Звук взрыва раздался издалека, приглушённый стенами, но всё-таки слишком близко, чтобы быть результатом действий сражавшихся в верхней части улья подразделений Гвардии Смерти. Шахту начало трясти, толчки становились всё сильнее и сильнее, а температура воздуха возрастала. Барразин остановился; это был первый момент неуверенности, который Тифон видел у своего боевого командира.

— Что такое? — спросил Тифон.

— Я не знаю.

Грохот стал оглушительным, а вместе с ним пришло шипение обезумевшей змеи.

В тридцати метрах выше шахту осветило ярко-красное свечение.

— Все вон с лестницы! — взревел Барразин. — Выбрать любой ближайший выход! Похоже, что они взорвали один из своих очистительных заводов!

В шахту хлынул поток расплавленной руды — чудовище явилось, чтобы сожрать Первую роту.

Ближайшая к Тифону дверь техобслуживания осталась в нескольких метрах позади. Он помчался вниз по лестнице, перепрыгивая по четыре ступеньки за раз. Барразин двигался сразу же позади него, крича в вокс и призывая легионеров своей роты увеличить скорость. Тифону казалось, будто он очутился в жерле вулкана. Авточувства его шлема замерцали предупреждениями. Завывающая, ревущая и шипящая руда подступала всё ближе и ближе, а дверь располагалась слишком далеко.

Стены шахты раскололись. По правую руку от Тифона разверзлась трещина, и он бросился прямо в неё. Когда легионер прыгнул, вокс наполнился воплем агонии Барразина, а затем на Тифона обрушился поток оранжевого расплава. Ослеплённый болью Гвардеец Смерти влетел в разлом и моментально устремился внутрь, сквозь распадающуюся структуру стены. Следом за ним полз узкий поток руды. Тифону удалось пробиться, заставив металл лопнуть, но сразу же после этого легионер рухнул во тьму, а вслед за ним полетели полосы руды. Калас ударился о смятую груду металлолома, и на него посыпались обломки. Он оттолкнул груду мусора, с трудом дыша из-за её веса, и изо всех сил стараясь не оказаться раздавленным и обожжённым.

Наконец обрушение закончилась, и блеск просачивающейся сквозь трещины руды потускнел до угрюмо-красного оттенка.

Металл заскрипел по броне легионера, давящий, словно длань божья. Тифон успокоил дыхание и попытался пошевелиться. Он ничего не видел. Циклическое движение воспроизводилось линзами шлема как рассеянные тепловые узоры, и ничего более. Однако как только Тифон пополз вперёд, на его пути оказалось открытое пространство. Для существа габаритов Астартес его едва хватало, и всё-таки это был путь, так что Гвардеец Смерти выбрал его.

Вокс царапал ухо Тифона взрывами раздражающих помех. Легионеру показалось, будто бы он уловил фрагмент передачи, слог или два, чей-то крик. Он попытался выйти на связь, но никто не ответил. Пожары и повреждения блокировали связь. Калас остался один.

Тифон понятия не имел, насколько глубоко он провалился и где находится относительно своих товарищей. Он двигался по единственному доступному маршруту, становясь бочком и наклоняясь, поднимаясь и опускаясь, извиваясь взад-вперёд до тех пор, пока полностью не потерял ориентацию. Всё это время легионер продвигался через кромешный мрак. Всё это время он находился на грани.

По прошествии некоторого времени окружающее Гвардейца Смерти пространство расширилось, и он смог двигаться быстрее. Внезапный наклон застал его врасплох, и Тифон упал. Некоторое время он летел сквозь открытое пространство, а затем приземлился во что-то, напоминающее воронку. Тифон скатился по всей длине одного из её бортов, поднимая брызги солоноватой воды.

Когда он наконец-то остановился, появилось немного света — вполне достаточно, чтобы его линзы смогли усилить своё восприятие и показать владельцу шлема, где же он находится. Как оказалось, Тифон приземлился посреди громадного мусоросборника. Покрытые холмами нечистот, гниющей органики и всяческих обломков борта спускались к резервуару смердящей грязи, забитой плавающим мусором. Удушливая вонь казалась настолько густой, что ощущалась даже на вкус. Над грязью проплывал тонкий слой фосфоресцирующего зелёного тумана.

Воронка заставила Тифона прокатиться на полпути вниз по склону. Он посмотрел наверх. В нескольких сотнях метров от его позиции пол выравнивался, что предоставляло определённую надежду выбраться отсюда.

Гвардеец Смерти начал подниматься, но оступился, когда скользкие обломки под его ногами зашевелились. Холм на полпути к цели обрушился, и вдруг из-под него выскочил гражданский. В мусорщике едва ли можно было распознать человека. Его покрытая грязью кожа отличалось бледностью и пористой фактурой, как у грибов. Она слишком плотно облегала его долговязое тело, заставляя конечности и углы суставов казаться чересчур длинными и неестественными. Череп галаспарца был длинным и лысым, во рту не осталось ни единого зуба, а почерневший язык то и дело облизывал тонкие, гноящиеся губы. Зрачки мусорщика расширились, заполнив глазные яблоки и превратив их в блестящие чёрные шары. Из его рук выскользнул кусок капающей материи, которую он жевал, и галаспарец склонил голову набок, а затем улыбнулся.

— Милости прошу к нашему шалашу, — пробулькала тварь полным мокроты и веселья голосом. — Раз уж ты пришёл сюда, стало быть, все мы в сборе наконец. — Мусорщик хихикнул, явно довольный избранной формулировкой, после чего указал на Тифона. — Я тебя знаю! А я тебя знаю!

— Не думаю, — пробурчал Тифон и пошёл дальше.

— Но я говорю, что знаю! — мужчина рассмеялся. — Правда это или ложь? — Обращался ли он к самому себе, Тифону или собственному лоскутному разуму — было непонятно, однако всё же ответил самому себе распевной чепухой. — Может, так, а может сяк, нить судьбы совьёт дурак.

Тифон ускорил шаг. Мусорщик старался не отставать.

— Но, — начал он. — Но, но, но! Вопрос не в том, откуда я тебя знаю. Вопрос в том, откуда это знание снизошло на меня. Ответ же — в том, что ты отказываешься познать самого себя.

Тифон замер. Его рука дёрнулась в порыве направить закреплённый на руке огнемёт в сторону мусорщика. Уродливый галаспарец склонил голову набок и опять улыбнулся, словно читая его мысли, и Тифон почувствовал, как нечто скребётся у него в голове в попытках залезть внутрь.

Мусорщик был псайкером, и прошёл по этой тропе весьма далеко. «Вот почему Мортарион наложил запрет на колдовство. Вот что получается, если не подавлять психический недуг». Тифон знал, что должен продолжать двигаться вперёд, но извращённое любопытство удерживало его на месте. Внутри отстойника больше никого не было, так что никто не увидит, как он общается с мутантом. Несколько лишних секунд не повредят.

— Что ты имеешь в виду?

— Что я имею в виду?

— Почему ты говоришь, что я отказываюсь познать самого себя? — это обвинение обеспокоило Тифона. Ему не следовало оправдываться перед этим существом. И всё же легионеру хотелось, чтобы мусорщик признал свою неправоту.

— Это я сказал? — напряжение оставило голову Тифона, когда собеседник обратил свой допрос на самого себя. — Точно. Как же грубо. Не об этом, не об этом стоило мне говорить. Ох, как всё-таки непросто свить как надо эту нить, — псайкер покачал головой, резко шлёпнул себя по щеке и убежал прочь. Через несколько шагов груда мусора под ним рассыпалась, и фигура мутанта исчезла из виду под горой мерзости.

Тифон уставился на то место, где только что находилось существо. Свечение завертелось вихрем, но затем успокоилось. Совсем рядом послышалось жужжание неистовой тучи мух.

Тифон продолжил своё восхождение, стараясь не обращать внимание на пульсацию в висках. Достигнув вершины воронки и ступив на ровную поверхность, он вновь приблизился к грохоту войны. За стенами отстойника рычали двигатели и грохотали взрывы. В стене напротив Тифона располагалась ангарная дверь, и он побежал к ней.

Стена взорвалась, в помещение ворвался огнемётный танк, а за ним ещё один. Первый изрыгнул в сторону легионера пламя с близкой дистанции.

Всё вокруг окрасилось красным. Чудовищный ветер поднял Гвардейца Смерти в воздух и швырнул наземь. Ошеломлённый Тифон ничего не слышал и не видел несколько долгих секунд. Затем боль в голове прошла, и к нему вернулась ясность мышления. Звук двигателей тоже исчез. Вокруг потрескивало пламя.

Тифон поднялся на ноги. Дверь в отсек мусоросборника была выбита взрывом, между ним и выходом лежали тлеющие остовы танков. Он не мог сказать точно, сколько их было. Они как будто бы сплавились воедино, превратившись в расплавленную, искривлённую массу металла, из которой ручьями стекал пылающий прометий.

«Ты отказываешься познать самого себя».

Слова показались ему не столько воспоминанием, сколько шёпотом на ухо.

Калас Тифон выбежал из комнаты, в равной степени желая избежать шёпота и найти своих братьев. Он вышел в широкий коридор, и с обеих сторон к нему подбежали две группы легионеров.

— Твоя ловушка сработала наилучшим образом, брат, — сказал один из них. — Они бы ещё какое-то время блокировали наше продвижение.

— Удачный момент, да ещё взрывчатка, — отозвался Тифон. — Ты бы сделал ровно то же самое, брат.

«Лжец. Его собрат по легиону нипочём не сделал бы подобного».

«И я тоже не стану. Никогда больше».

Стиванг наблюдал за тем, как пересекаются линии на гололитическом столе. Рассказываемая ими история подтверждалась донесениями Тосаррата. Наступил рассвет, и вместе с ним настал день победы.

Остальные верховные контролеры стояли вокруг стола, наблюдая за происходящим с точно таким же вниманием, как и первый среди них. Они практически не двигались, давно привыкнув к подобному положению. Последние ночные часы властители Галаспара провели в изучении карты боевых действий, прислушиваясь к звукам приближающихся к командному центру захватчиков и массированным залпам начавшей обстрел Протаркоса артиллерии Ордена. Сердцебиение каждого из людей отсчитывало секунды до того, как произойдут те или иные события. Они знали, что захватчики идут. Иных способов узнать о том, насколько близка эта опасность, у верховных контролеров не было. Правителей бросало между крайностями страха и надежды, изнурявшими их души.

— Вот, — заметил Стиванг, удовлетворённо постучав по столу. — Тосаррат здесь, а мы всё ещё держимся.

— Очень скоро мы услышим начало конца этой войны, — отозвалась Юваллиат.

— Куда они ударят в первую очередь? — спросил Реставан.

— Повсюду, — ответила Юваллиат. — Орудий для этого у них предостаточно.

Стиванг кивнул, представив себе разрушения, вызванные массированным огнём тысяч стреляющих одновременно танковых орудий.

— Артиллерийский обстрел основания башни неизбежен, — продолжала Юваллиат. — Вероятно, именно там будет располагаться наибольшая концентрация вражеских сил.

Стиванг нахмурился. Прежде успокаивавшая лорда-контролера тишина за пределами командного центра потихоньку превращалась в причину для беспокойства.

— Им уже следовало быть там, — сказал он. — Мы знаем, сколь мало средств, которые мы бросали против врага, могли их замедлить. Подкрепление уже должно было прибыть в город.

— Отчего вы думаете, что это не так? — спросила Белльтав.

— Почему мы не слышим звуки взрывов от разрушения зданий? Почему не слышим их попыток добраться до нас? — К тому времени лорд-контролер ожидал ощутить приглушённый шум тщетности, барабанный бой, сопровождающий смертный приговор вражеским войскам, которые растрачивают энергию на укрепление позиций, с которых они так и не смогут ни дать отпор, ни уцелеть под шквалом галаспарских снарядов. Вместо это не было ничего.

Тревога лорда-контролера оказалась заразной. Пламя свечи близкого триумфа, такое эфемерное и драгоценное, погасло.

— Где они? — потребовал ответа Стиванг.

Реставан развернулся к операторам, работавшим на своих станциях.

— Почему не сканируете? — воскликнул лорд-контролер, хотя и знал, что они делают это постоянно. — Покажите нам записи с камер!

На экране, нависшем над гололитическим столом, отображалась последовательность изображений, снятых немногочисленными работоспособными камерами наблюдения Протаркоса. Большинство из них находились внутри командного центра, его вентиляционной системы и пары резко изгибающихся коридоров, предназначенных для аварийного входа и выхода, настолько узких, что в них с трудом мог протиснуться один человек.

Несмотря на осознание лордом-контролером бессмысленности требований Реставана и достойной работы операторов в условиях нависшей над ними угрозы гибели, Стиванг взирал на записи в страхе воочию увидеть врага. Но это было бы невозможно. Захватчики не могли телепортироваться через более чем сотню метров сплошного скалобетона. Ведь не могли же?

Шахты и эвакуационный зал были пусты. Стиванг выдохнул, но тревога его отнюдь не уменьшилась.

— Так где же чужаки? — спросила Юваллиат, такая же обеспокоенная, как и сам Стиванг. — Если они не пытаются прорваться, чем они там заняты?

Стиванг хмыкнул, поражённый неприятным осознанием.

— Снаружи, — хрипло произнёс он. — Они снаружи.

— Там наши объективы не работают, — напомнила Юваллиат.

— За исключением тех, что на турелях. — Стиванг бросил взгляд на станции, управлявшие турелями. Экраны операторов демонстрировали одно лишь пустое небо, турели вращались взад-вперёд, пытаясь отыскать цели.

— Выдвинуть орудия настолько далеко, насколько возможно, — распорядился лорд-контролер. — Все до единого. Заставьте их целиться вдоль стены.

Операторы повиновались, и угол обзора изменился. На главном тактическом экране появилась свежая серия снимков. Изображения на них казались разочаровывающе фрагментарными, бросавшими вызов законам перспективы, когда орудия выходили на пределы точек наведения.

— Вот оно! — крикнула Юваллиат, хватая за плечо ближайшего к ней оператора. — Верни назад.

Оператор повиновался, и в поле зрения появились вражеские солдаты. Ровно десять великанов карабкались по внешней стороне стены, пробираясь к вершине бункера командного центра.

— Так мало? — удивилась Юваллиат. — Где же все остальные?

Кровь отхлынула от лица Стиванга, когда он осознал, насколько тоньше стал скалобетонный щит над его головой.

— Это не имеет значения! — прокричал он, хотя, конечно же, это имело значение, и весьма серьёзное, но в данный момент лорд-контролер мог думать лишь о той опасности, которую видел здесь и сейчас — угрозу, с которой можно бороться. — Стреляйте по ним! Сбросьте их со стены. Всем турелям, огонь! Огонь!

Мортариону никогда ещё не доводилось наблюдать за бомбардировкой планеты флотскими силами легиона, находясь на поверхности. Он подумал о том, что солдатам, оказавшимся на её пути, происходящие события наверняка казались делом рук разгневанных богов, стремившихся подвергнуть Галаспар тотальному уничтожению. По сравнению с яростью небес все артиллерийские обстрелы и грохот орудий планетарной обороны не значили ровным счётом ничего.

Правосудие обрушилось с небес. Тридцатиметровые снаряды с воем пролетали сквозь атмосферу и били по земной тверди с мощью землетрясения. По всей равнине как будто пробудилась целая сеть вулканов. Исполинские кратеры накладывались друг на друга, и внутри них оставались лишь жалкие останки того, что было разрушено. Повсюду расцветали огненные шары, оставлявшие после себя грибовидные клубы дыма. Звучал невиданный прежде грохот, затмевающий всё, что было прежде — то были звуки раскалывающегося мира.

Бронетехника Ордена прекратила обстрел в тот самый момент, когда на них обрушилась ярость флота Гвардии Смерти. Пехота попыталась бежать, танки — отступить, но кому из них было под силу избежать гнева небес?

Как только равнина подверглась удару, легионеры Мортариона перестроились в линию по обе стороны от неё. Победа в сражении обошлась дорогой ценой. Половина из десяти тысяч легионеров нашла свою гибель в смертельном котле. Но как только другая половина вновь встала единым строем, она превратилась в серую стену мрачной неизбежности. Они были смертью, и никто не мог их остановить.

— Галаспар пал, как вы и говорили, лорд Мортарион, — раздался голос Тифона в вокс-передатчике.

— Да, — отозвался Мортарион. — Галаспар теперь наш. Некоторые из огрызков Ордена могут ещё не осознавать этого, но они проиграли. Впрочем, наша работа пока что далека от завершения, и пока мы её не выполним, освобождение Галаспара не может считаться завершённым.

Он не покинет этот мир, пока лично не поднимется на величайшую из вершин этого мира и не убьёт её последнего, так сказать, «Властителя».

Земная твердь Галаспара содрогнулась от убийственной мощи обстрела. Даже за пределами зоны обстрела равнина расступилась паутиной трещин. Там, куда падали снаряды, не было видно ничего, кроме одного свирепого восхода солнца за другим. Между Гвардией Смерти и областью абсолютного уничтожения лежала узкая полоса земли. Там расположилось то, что уцелело от всей армии Ордена. Там всё ещё оставалась сила, значительная и хорошо вооружённая — однако начисто лишённая боевого духа. Воля галаспарских солдат к продолжению борьбы исчезла полностью. Окружающий катаклизм пересилил подпитывающие их боевые химикаты, и при виде бомбардировки они возопили. Бойцы сворачивались клубком прямо на земле, умоляя, чтобы этот кошмар прекратился. Танки вместе с пехотинцами исчезали в расползающихся трещинах. В рядах воинства Ордена воцарилась паника, и пока всё больше и больше танков пытались уйти в противоположных направлениях, всё больше из них сталкивались между собой. Тонкая серая линия Гвардии Смерти перед армией Ордена вызывала не меньший ужас, чем опустошение, что обрушивалось с небес по тылам галаспарцев. Два источника страха были едины, словно два клинка в руках одного убийцы.

Грохот наконец-то закончился, и застилавший равнину из стекла и кратеров дым начал рассеиваться. Уцелевшие солдаты решили, что перед ними открылся путь к спасению, и начали отступать.

— Не дайте им сбежать, — передал Мортарион всем Гвардейцам Смерти. — Не оставляйте в живых никого.

Линия воинов устремилась вперёд в идеальной синхронности — двигаясь, как один, легионеры сформировали длинное лезвие косы, которое в буквальном смысле прошло сквозь боевые порядки Ордена. Гвардейцы Смерти обстреливали отступающие вражеские подразделения болтерным огнём и выпускали химические боеприпасы. Пехотные части и бронетехника Ордена вновь столкнулись с ужасом рад-бомб и фосфекса.

А затем, после дождя из снарядов, небеса низвергли дождь из железа. Чёрные слёзы в облике тысяч десантных капсул обрушивались на стеклянистую гладь поля битвы.

Орден не имел ни единой возможности отступить.

Примархи перебрались на крышу бункера командной башни, чья поверхность утратила былую ровность — впрочем, в настоящий момент слегка покосился весь улей целиком. Примархов овевали порывы сильного ветра, ядовитый туман клочьями клубился вокруг каждого из трёх братьев и стекал в дыру, которую Гарро пробил в крыше. Приближался вечер, и свет менял оттенок с коричневого на тёмно-серый. Картина разрушений посреди равнин не смягчилась с приходом полумрака. С этой высоты остовы разбитой бронетехники сливались воедино, формируя в ассоциациях образ кладбища.

У южного края крыши парил «Грозовой орёл», его боковые двери были открыты.

— Мы увидели достаточно, — изрёк Сангвиний. — Мы могли бы потратить годы на изучение архивов данной кампании, но всё-таки, как мне кажется, мы узнали то, ради чего пришли.

— Стало быть, настало время вынести мне приговор? — полюбопытствовал Мортарион, глядя на Ангела. В глазах Жнеца читался вызов.

— Мы здесь не для того, чтобы заковать тебя в кандалы.

Мортарион посмотрел на Сангвиния с прищуром.

— Это не ответ, а малодушное уклонение. Я слышу приговор в твоём голосе и в твоих словах, братец. — Он подошёл к краю крыши, после чего развернулся лицом к свои судьям. — Нет, вы не мои тюремщики. Вы мои судьи. Но знайте вот что: я весь ваш, но ваше собственное лицемерие обнажено предо мной. Понимаем ли мы друг друга?

— Думаю, что да, — ответил Сангвиний.

— У меня есть последний вопрос, — вмешался Гор. — Я всё ещё размышляю насчёт тотальной чистки Ордена. Быть может, имелся практический смысл сохранить жизни некоторым из чиновников среднего звена? Или ты не согласен?

— Ни в коем случае, — отрезал Мортарион. — Каждый оставшийся в живых чиновник Ордена стал бы сохранившимся кусочком его структуры. Даже малейшие фрагменты этой мерзости были бы куда более токсичны, чем здешний воздух. Я не взялся бы за уничтожение Ордена, имея хотя бы малейшую вероятность того, что он каким-то образом обретёт былую форму.

Гор выглядел так, словно собирался сказать что-то ещё, но промолчал.

— Меня беспокоит подсчёт, — заметил Сангвиний.

— Над ним трудятся миллионы, — пояснил Мортарион. — И они выполнят приказ. Тут нет ничего невозможного.

Сангвиний посмотрел на Гора, который с огорчённым видом кивнул.

— Так мы договорились, Сангвиний? — спросил он. — Есть ещё вопросы, или мы можем сказать, что понимаем?

— Можем, — промолвил Ангел.

— Очень хорошо, — сказал Гор с мрачным выражением лица. Он шагнул вперёд. — Мы прибыли во имя понимания, как и говорилось прежде. И теперь мы понимаем.

— Ну и ну, я прямо-таки поражён, — улыбнулся Мортарион.

— Ты не понял. Это вопрос к тебе. Осознаёшь ли ты последствия своих действий на Галаспаре?

— Ещё бы. Я осознавал их с того самого момента, как взялся за выполнение этой задачи. Галаспар в том состоянии, что вы видите — вот результат, которого я добивался. Правильный результат.

— То, что ты намеревался сделать, вовсе не означает, что ты видишь всю картину целиком, — возразил Гор. — Впрочем, цена блокады и последующей длительной осады для Империума и скопления Галаспар оказалась бы намного выше.

— Что, Сангвиний, даже ты согласен с этим? — полюбопытствовал Мортарион.

— Согласен, — ответил Ангел.

— Тебя это удивляет? — спросил Гор.

— Не без этого.

— Тогда ты видишь далеко не всё. Есть ещё кое-что, один важный момент, который тебе следует принять во внимание, — в глазах Гора присутствовало нечто от печали, которую Мортарион наблюдал в глазах их общего Отца.

— О чём речь? — настороженно спросил Жнец.

— Об иной цене.

— Для кого?

— Жителей Галаспара.

Мортарион недоверчиво хмыкнул.

— Они освобождены.

— Физически — да, — согласился Гор. — Но во всём остальном — нет. Они лично наблюдали за Смертью, что пронеслась по их миру. Им неведомо само понятие «свободы». Да и как могло быть иначе? Откуда они могли узнать о ней? Сила, что угнетала их, была сметена ещё большей силой. Всё, что они знают — это разрушение, — Гор сделал паузу, после чего указал на гору мёртвых тел. — Вдобавок ко всему эти твои подсчёты. Местные жители занимаются ими потому, что им дали такой приказ. Они видят в этом единственный смысл — в послушании, а не в сути подсчётов. Я не знаю, что с ними будет, когда они выполнят свою задачу и столкнутся с отсутствием иных приказов. Понимаешь? — голос Гора звучал так, будто бы он умолял своего брата. — Освобождение — это не просто уничтожение угнетателя. Мы не вправе заменять одну тиранию другой.

Гор выдержал паузу, и его последняя фраза поразила Мортариона, словно отравленный кинжал. Он ощутил, как эффект от высказанных слов распространяется по его венам — леденящая правда, слишком масштабная и ужасная, чтобы её можно было осознать в одно мгновение.

— Вот чего хочет наш Отец — чтобы ты осознал это, Мортарион, — продолжал Гор. — Он хочет, чтобы ты понял необходимость нюансов в нашем Крестовом походе. Нельзя всё время орудовать косой. Посмотри вниз, брат. Посмотри на груды тел. Их видно даже отсюда.

Мортарион оглянулся и устремил взор вниз, к далёкой земле и грудам мертвецов. Среди месива мёртвых тел освобождённые им люди копошились, подобно личинкам в падали, занятые безустанным подсчётом. Было ли это подлинным освобождением?

«Мы не вправе заменять одну тиранию другой».

Эта фраза продолжала звучать в его голове, создавая эхо, которое он не желал слушать. Он заставлял себя прислушиваться к словам Гора, которые брат желал донести. Быть может, Гор прав. Быть может, горе Отца образовалось не на пустом месте.

«Взгляд Его глаз…»

Присутствовало ли в них что-нибудь помимо печали? Была ли надежда, что Мортарион обретёт более достойную судьбу, чем то, что уготовил для него первый отец?

Жнец отбросил прочь эти мысли и сопутствующую им слабость, вновь устремив взор на Гора.

— Я вижу народ Галаспара, — процедил он. — Я вижу, что именно я сделал. И я поступил бы так снова. Моей рукой положен конец тирании, которая сковывала их. Подсчёт мертвецов — это работа для людей, которые должны видеть и знать, что их хозяева и в самом деле сдохли. Что до цены? У всего на свете есть цена. Как думаете, что было бы, если б Империум согласился сойтись с ценой блокады и осады? — Мортарион фыркнул. — Будет ли свобода этих людей раем земным с девственными кущами? Возможно, такие, как Робаут, поверили бы образу подобного будущего, но я не такой дурак.

— Такой, если воображаешь себя уникальным в своём опыте жизни на смертоносном родном мире, — вмешался Сангвиний. — Такой, если считаешь, что цель твоего завоевания оправдывает любые средства. Ты явился на Галаспар как Ангел Смерти, Мортарион, а вовсе не как освободитель. Вот в чём суть дела.

Если Великий Ангел и заметил в своих словах некоторую иронию, то не подал виду.

— Тебя это не устраивает, Сангвиний? — поинтересовался Мортарион. — Похоже, что нет. Возможно, полезно будет использовать меня для полировки своего собственного образа.

— Ты транслируешь казнь лорда-контролера миллиардам людей, — произнёс Сангвиний. — Ты принёс смерть в этот мир и со смерти начал то, что называешь моментом освобождения.

— Восьмой легион тоже сеет ужас всеми возможными способами. Тоже транслирует свой собственный процент казней. Что-то я не заметил их осуждения.

— Хватит! — крикнул Гор. — Довольно, — сказал он ещё раз, уже куда тише и с заметным чувством сожаления. — Всего этого намного больше, чем достаточно. Мы видели достаточно, и достаточно знаем. Мортарион, ты сделал достаточно. — Гор на мгновение опустил голову, а затем поднял её, с сожалением и в то же время решимостью. — Наш Отец добивается Согласия всех обитаемых миров целям и мечте Империума. В этом мире есть Согласие, да вот только не той мечте. Вместо неё — лишь пустошь с населением, поглощённым страхом перед Империумом, перед воплощением смерти.

— Услышь и меня, Мортарион. Покорение Галаспара навеки останется трагедией Великого крестового похода. Его никогда не станут отмечать, как праздник. Империум будет трудиться поколениями, чтобы исправить всё то, что ты здесь натворил. Ты подвергнут осуждению, Мортарион, и твоё первое свершение будет отмечено трауром.

Жнец не сказал ничего. Он был спокоен в своём гневе, холодным, словно могила. «Это я тоже предвидел».

— Прощай же, Мортарион, — закончил Сангвиний. — Я прощаюсь с тобой. Сомневаюсь, что ты мне поверишь, но я не испытываю ни малейшего удовольствия ни от осуждения, ни от выполнения этой задачи. Надеюсь, что когда мы встретимся в следующий раз, ты согласишься, что наше решение в этот день было правильным.

Ангел поднялся на борт «Грозового орла». Гор, в свою очередь, задержался ещё на один миг.

— Пожалуйста, извлеки из этого урок, Мортарион. Пойми, что для тебя есть и иной путь.

Мортарион буравил взглядом своего брата, ожидая его ухода, и наконец Гор отвёл глаза и присоединился к Сангвинию на борту корабля. Тот с рёвом унёсся прочь, быстро набирая высоту.

Мортарион остался на месте, наедине со своим замогильным гневом.

Вокруг бушевал порывистый ветер, яд рябил в вечерней серости. Мортарион созерцал раскинувшийся внизу пейзаж с бескрайними просторами кратеров и обломков. Всё вокруг обратилось в руины, однако руины всё-таки были лучше Ордена. В подобном разрушении присутствовала своего рода чистота.

Что-то промелькнуло за спиной у Мортариона. Он развернулся и увидел двух освобождённых им людей, две прежние «рабочие единицы» Ордена — мужчину и женщину, чьи тела покрывало изрядное количество грязи. Мужчина поддерживал женщину, половина тела которой представляла собой мешанину шрамов от ожогов. Её правая рука превратилась в почерневший обрубок; правая нога была иссохшей и инфицированной, в скором времени её ожидала ампутация. Впрочем, некоторое лечение она всё-таки получила. Конец её руки скрывался под постоянной повязкой, а с ноги свисали слои рваных бинтов. Дегенеративное развитие её ран удалось замедлить, но не остановить до конца. Повреждения явно были результатом воздействия фосфекса. Женщина была одной из немногих выживших, проклятых тем, что они оказались достаточно далёко от дикого зелёного огня, чтобы тот не прикончил их и не положил тем самым конец их страданиям.

Мортарион услышал в своём разуме обвиняющий глас Сангвиния. «Посмотри только, что ты здесь натворил».

Рабочие остановились в нескольких метров от примарха; мужчина явно был слишком напуган, чтобы подойти ближе, и женщина отпустила его руку.

— Можешь идти, Скребок, — произнесла она невнятным голосом, ибо только левая сторона её рта двигалась. Мужчина отступил, поклонившись Мортариону, а затем убежал. Женщина, пошатываясь, сделала ещё несколько шагов, а затем упала на колени, прижавшись лбом к скалобетону крыши. — Мой господин, — начала она, — вы вернулись. Вы примете мой подсчёт?

— Твой подсчёт, — повторил её слова Жнец.

— Я выполнила отведённую мне задачу. Я считала каждый день и хранила надежду, что вы вернётесь, и я смогу доказать свою верность вашей заповеди.

— Можешь предоставить мне свой подсчёт, — позволил Мортарион. «Если бы ты только мог это видеть, Сангвиний. Для неё подсчёт имеет значение. Что бы ты сказал ей? Прогнал бы за то, что она не разделяет твой ужас?»

Она говорила, и её здоровый глаз источал слёзы благодарности. Представленное ею число было велико, внушительно для одного человека с её ранами.

— Ты отлично справилась, — похвалил женщину Мортарион. Ему было интересно чувствовать благодарность к этой оставшейся в живых несчастной. Она служила живым доказательством его правоты.

«Для тебя есть иной путь». Слова Гора обеспокоили Жнеца. Эта женщина, так отчаянно стремившаяся поделиться с Мортарионом результатами своего труда, продемонстрировала ошибочность братнина мнения, не правда ли?

Женщина потянулась, словно желала схватиться за край его плаща, но тут же отдёрнула изуродованную руку, не смея быть столь самонадеянной.

— Мой господин… — начала она.

— Тебе чего-то хочется? — поинтересовался Мортарион.

— Возьмите меня с собой, господин, — взмолилась женщина. — Примите к себе на службу. — Она подняла взгляд, сверкая здоровым глазом. — Пусть все, кто увидят меня, познают вашу заповедь.

Мортарион посмотрел на неё сверху вниз, и его душу переполняла смесь благодарности и гордости. «Эта смертная, такая маленькая и слабая, станет оправданием для моих поступков…»

«Она станет моим апостолом и выучит мои заповеди. Почему бы и нет? Они справедливы не только в отношении моих сыновей».

— Как тебя зовут? — спросил примарх.

— Орден отметил меня номером.

— Этого номера больше нет. Не желаю и слышать об этом. Ты предоставила мне свой подсчёт, и это единственное число на Галаспаре, которое имеет значение, поскольку оно знаменует собой конец того, что было раньше.

Рабочая сделала тяжёлый, прерывистый вдох.

— Другие зовут меня Копалкой.

— Ты решила оставить это имя?

Она покачала головой.

— Оно недостойно той службы, которую я ищу.

— Недостойно, — согласился Мортарион, — зато достойна ты. Итак, я нарекаю тебя Кинис[3] и принимаю твою службу.

Кинис зарыдала от благодарности и сумела подняться на одной здоровой ноге. Пускай её тело превратилось в развалины, она обрела свободу от оков Ордена.

«Вот тебе и ответ, Сангвиний. Вот тебе оправдание, Гор».

Ветер усилился, и его вой был частью триумфа. В пейзажах Галаспара не было никакой трагедии. Они символизировали победу.

«Величие опустошения».

Там, где прежде находился колдовской мир Абсиртус, ныне осталась только пустота. Чистота мрака, отсутствие, подобное смерти. Мортарион задержался перед основным смотровым экраном. Тьма перед «Четвёртым всадником» наполняла его душу бальзамом. Здесь он сработал на славу. Действовал решительно. В этом и заключалась ещё одна задача. Абсиртус исчез, равным образом как и сомнения примарха в истинности избранного им пути.

— Вы сказали, что дискуссии конец, милорд, — заметила Кинис. — Вы расскажете остальным о том, что здесь случилось?

Знакомый гнев пронёсся по душе Мортариона дыханием могилы.

— Нет, — отрезал примарх. Он говорил спокойно, но холод в его голосе заставил Кинис отступить на полшага назад. — Мне больше нечего сказать своим братьям по этому поводу. Я знаю, что они ошибаются. Они узнают о моей решимости по действиям моим. Они узнают истину о Гвардии Смерти через деяния нашего легиона.

— Они ошибались, пытаясь изменить ваш образ жизни, — добавила Кинис.

— Наш образ жизни.

— Разумеется, милорд. С ваших слов — ко всем, кто служит вам. Наш образ жизни.

— Мои братья ошибались, устроив своё судилище — равно как и я, когда позволил слабости их чувств омрачить своё собственное суждение, — изрёк Мортарион. «Их чувства и их порочное судилище». — Абсиртус стал необходимой коррективой. Здесь была продемонстрирована ошибочность умеренности. Лезвие косы ни в коем случае нельзя сдерживать, — следующую фразу Жнец произнёс так, словно приносил клятву, — и мы всегда будем оставаться косой.

Высказанные слова явно были тем самым, что следовало услышать Кинис. Она поклонилась и удалилась.

«Мы всегда будем оставаться косой».

Это было обещанием и самому себе. Он никогда не отклонится от следования этой максиме. Попытка действовать иначе оказалась ошибкой. Мортариону повезло, что он предпринял попытку закалить себя на Абсиртусе, мире, где он вовремя сумел увидеть ошибку. Словно сама Судьба привела его сюда.

«Возможно, нас притягивает к тем самым кампаниям, где наши умения послужат наилучшим образом». Возможно, существуют миры, где потребуется участливость Вулкана. Или же великодушие Сангвиния.

«Но тем планетам, что окажутся у меня на пути, этого не видать. — Мортарион подумал о словах, сказанных совсем недавно объединившейся Гвардии Смерти. — Погибель обрушится на тысячи миров».

Да будет так. Таким образом распорядилась сама Судьба.

Или же его Отец. Кампании Великого крестового похода, в том числе и те, что вёл Мортарион, определялись планами Императора.

«Чем же был Галаспар?»

Печалью в Отцовских глазах. Уроком, который Гор пытался преподать Мортариону от имени Императора.

Иным путём, которым — в соответствии с надеждами своего Отца — последует Мортарион.

Выходит, что Отец тоже способен ошибаться.

Funereus — в переводе с латыни «Похоронный».

Maestus — в переводе с латыни «Скорбный».

В переводе с латыни, а равно и высокого готика, Cinis значит «пепел».