Гаррет сегодня бросился прям в мясорубку. Видела это собственными глазами по пути на перерыв. Он болтался в футе от залитого кровью пола. Повис над свиными лезвиями, как одна из танцовщиц нижнего улья. При других обстоятельствах меня бы это повеселило. Он будто замер в ожидании, когда соберутся зрители. Честно говоря, в тот момент я даже не поняла, что произошло. Я окликнула его.

— Гаррет, что, во имя Трона, ты делаешь? — но он не ответил. — Надзиратель Банден ждет в конце коридора. Возвращайся к нему, ты, мек-башка! — я была уверена, что он услышал меня. Гаррет повернулся и взглянул на меня широко раскрытыми и безумными глазами. И я увидела в них… пустоту. Человека, ослепленного адреналином, страхом и трепетом. Тогда-то и пришло понимание, в чем тут дело.

Он упал, ногами вперед, вытянувшись, словно полоска для определения уровня глюкозы, скрестив руки, как один из мучеников-за-стеклом, которых можно лицезреть в часовнях. Прямо на лезвия.

Зубчатые колеса предназначались для мягкой плоти лабораторных свиней, поэтому мясорубке потребовалось время, чтобы перемолоть хрящи и кости его ног и нижней части туловища. Явно больше времени, чем он ожидал. Выражение его лица, о, Трон… Они никогда не останавливали производство, даже чтобы произвести очистку механизмов. Нельзя рисковать производительностью, учитывая войну и все такое.

Когда я вернулась домой, Адар готовил сосиски.

Я сразу легла спать. Предпочла остаться голодной.

Сон ускользает от меня. Грохот от обстрелов с каждым днем все ближе. Он не дает мне спать по ночам. Далекие вспышки. Тихий, где-то даже мягкий треск, словно град стучит по скалобетону. Я чувствую, как нервы понемногу сдают. Из-за постоянного стресса аугменты на моих ногах начали шипеть и дергаться. Несколько глотков амасека поправили положение, но недосып определенно сказывается на моем организме. Моя беспокойность тревожит Адара, поэтому сплю я теперь на матрасе на кухне. Как скоро война доберется до нас?

В общественных зонах моего жилого блока прошел слушок, будто северные ульи вот-вот падут. Сосед Тони поделился сегодня, что слышал, как два молодых офицера из оборонного корпуса говорили об этом в кафеинном баре, где он работает. Мол они даже месяца не протянут, а как только падут, мы будем следующими. Я стараюсь сохранять позитивный настрой. Может молодые офицеры просто пытаются запугать местных жителей, и все это и вправду не более чем слухи?

Не очень-то я уверена.

Я стараюсь мониторить обстановку, но вещание в улье и все инфолинки молчат, разве что скармливают нам обычные сводки из Комиссариата, уверяющие, что все в порядке, да ставят монотонные песнопения Экклезиархии, сопровождающие нас от дома до рабочего места.

Изо дня в день я гребу по коллекторной реке. Три мили спустя — или около того — я попадаю в доки рядом со скотобойней. Чем ближе я подхожу, тем сильнее запах крови и силоса, и тем чаще я отвожу глаза от существ, которые то всплывают на поверхность, то шныряют обратно под воду, легонько подталкивая мою лодку. И каждый раз это повторяется, изо дня в день, сколько я себя помню. Три мили туда, три мили обратно.

Иногда, по утрам, особенно зимой, на сточные воды опускается туман, и кроме реки я ничего больше не вижу. Я закрываю глаза и, на мгновение или два, перестаю грести.

В эти минуты тишины я даю волю своим мыслям, но, как и всегда, ничто не занимает мою голову. Ничто, кроме нее.

Всегда. Целую вечность.

Легкий топот детских ножек по полу жилой кухни. Счастливый визг. Сал, прыгающая в объятия Адара. Благодаря ее мягкому сопению мы спали допоздна, вместе, прижавшись друг к другу, чтобы согреться в холодные зимы.

Кажется, что это было так давно.

Единственный визг, который я теперь слышу, доносится через реку, подкрепленный постоянным жужжанием мясорубки, которое то и дело прерывается в зловещем стаккато.

Скотобойня похожа на язву в земле. Вряд ли кто поверит, но полы там все еще деревянные. Я думала, администрация улья уничтожила все деревянные здания много лет назад, чтобы снизить количество пожаров. Судя по всему, они плохо сказываются на производительности. И все же дерево здесь осталось — темно-красного оттенка, прямо как кровь убитых свиней.

Сегодня опоздала. У ворот меня поймал надзиратель Банден. Составил на меня рапорт и уменьшил паек вполовину. Хотя пришла я всего несколькими секундами позднее.

Я так устала. Чуть не вырубилась в бактерицидном душе, простояла там так долго, что у меня начало щипать глаза.

Через дорогу от скотобойни стоит маленькая, ветхая часовенка. Обычно она пустует, так как запах свиней гонит людей подальше. Большинство из моего жилого сектора ходит в собор возле здания Министорума, но меня и та, что по соседству вполне устраивает. Там тихо. После смены я захожу туда, зажигаю свечку и молюсь о безопасности улья, но в ответ получаю лишь тишину. Неужели о нас позабыли?

Я не должна была этого писать. О Трон, смилуйся надо мной, я не должна была этого писать.

Я выжгла из себя все богохульство. Пять секунд, тыльная сторона ладони, над духовкой. Боль отвлекает меня от мыслей о голоде и истощении. Адар услышал мой сдавленный крик и бросился ко мне, но я только отмахнулась от него. Он попытался промыть ожог, но я не позволила ему прикоснуться. Думаю, он понимает, что я сделала это намеренно. Не могу только понять, что вижу в его глазах — сочувствие или отвращение. В прихожей теперь пахнет плотью. Я должна хранить свою веру в чистоте. Я знаю, что происходит в противном случае.

Император защищает.

Надзиратель Банден снова ждал меня у ворот скотобойни, скрестив руки, с рожей игрока, который только что проиграл в карты.

— Опоздала! Опять опоздала!

Напротив. Я пришла на две минуты раньше. Времени, конечно, оставалось немного, но мне бы его хватило, чтобы занять свое рабочее место. Я не стала препираться с ним. Да и о чем тут можно спорить? Не собираюсь я снова сидеть на половинчатом пайке, поэтому я лишь пробормотала в ответ: «Извините, босс. Больше не повторится».

— Чертовски верно, дряная ты псина.

Он заметил ожоги на моей руке, ухмыльнулся и схватил ее, чтобы поглядеть поближе. От боли у меня заслезились глаза.

Когда мне удается заснуть, в те короткие промежутки между нескончаемым чувством тревоги, мне снится только убийство свиней.

Скотобойня — это обычная машина. Ты приходишь, залезаешь в бактерицидный душ, облачаешься в дневную спецодежду, вводишь свой рабочий номер, а затем двенадцать часов сидишь в одной и той же кабине для убийства. Одна и та же кабина, каждый день. Перед тобой две вещи: конвейерная лента и гвоздомет, снаряды в который подаются по пневматической трубе, свисающей с потолка, словно нить от марионетки. Свиньи подвергаются генному скрещиванию для неестественно быстрого роста. Инкубируют их в биомешках за скотобойней. Только что родившихся подвозят на конвейере. Загоняешь им гвоздь в основание черепа или промеж глаз, потом извлекаешь гвоздь, и свинья движется к мясорубке, а затем фарш поступает на продовольственный завод. Все отходы перерабатываются на генетический материал и используются в лабораториях для размножения.

Круговорот жизни.

Большую часть произведенного увозят с планеты на пропитание славных армий Императора, да благословит Терра его имя. Улью остается самая малость.

Теперь я посещаю часовню каждый день, без исключения. Звуки обстрелов в темноте становятся все ближе и ближе, и я слышу марш войск, подступающих к внешним стенам. Я закрываю глаза и представляю Сал, Адара и то время, когда между нами была еще какая-то нежность.

Это время давно прошло.

Я молю о втором ребенке, но наши письма об усыновлении отклоняют снова и снова. В условиях войны у нас нет ни шанса. Министорум слишком занят, хотя приюты переполнены как никогда. Я испытываю такой… гнев. Я жажду указаний от Императора, но меня по-прежнему встречает только тишина. Одна и та же тишина изо дня в день. Порой мне кажется, что я застряла на конвейерной ленте.

Опять не могу заснуть.

Мне все еще приходится щипать себя, чтобы убедиться, что сегодняшний день действительно произошел. Я не знаю, как это объяснить, но я попробую.

Я опоздала, снова. Должно быть, я проспала, вырубившись слишком поздно. Я была настолько измотана, что мой будильник объявился во сне в виде непрекращающегося капанья крана на кухне. Адар встряхнул меня, и на мгновение мне подумалось, что улей наконец взяли в осаду. Когда я взглянула на часы, внутри у меня все сжалось. Времени на завтрак не было. Я оделась и поспешила за дверь. Вниз к докам. Через реку.

Банден снова ждал меня, прислонившись к кованным железным воротам скотобойни. Надзиратель ухмыльнулся, когда я приблизилась — он делал так, лишь когда знал, что поймал меня с поличным. Взял мою хронокарту и пропустил ее через когитатор, сверкнув своими стальными зубами.

— Половина от твоего половинного пайка. Опоздаешь еще раз, и я поставлю в известность Комиссариат.

Я затаила дыхание, чтобы не ляпнуть лишнего.

Когда проходила мимо мясорубки, мысли в голове буквально заметались. Будет ли быстрее, если я не стану повторять за Гарретом и прыгну головой вперед? Возможно, я могла бы и Бандена с собой прихватить. Возможно…

Я никак не могла избавиться от этой навязчивой мысли. До кабины добиралась, словно паря в пяти футах над собственной головой.

Уличу момент. И прямо в мясорубку.

Банден пойдет на перерыв одновременно со мной. Я бы могла застать его на переходе над станком, у меня появился бы шанс. Когда сам станешь сосиской, до половинных пайков даже дела не будет. По крайней мере, тогда я принесу пользу, стану обедом какого-нибудь чистильщика жилого сектора и с легкостью проскочу по его кишечнику. Закончу где-нибудь в сточных водах, глубоко в реке, куда снаряды точно не достанут.

Я бы вернулась к Сал. Наконец-то мы были бы вместе.

Вот и все. Я решила.

Свинья, гвоздь, вынуть гвоздь, убрать тушу. Шесть часов до перерыва. Свинья, гвоздь, вынуть гвоздь, убрать тушу. Три часа до перерыва. Свинья, гвоздь, вынуть гвоздь, убрать тушу. Сорок минут до перерыва. Свинья, гвоздь, вынуть гвоздь, убрать тушу. Пятнадцать минут.

Лента конвейера заскрипела, везя очередную свинью на смерть. Я проверила свой наручный хронограф. Десять минут. Я молилась. Я молилась и молилась, и молилась, обращаясь ко всему, что могло меня услышать. Ожоги на тыльной стороне моей ладони словно горели. Лента конвейера остановилась, и я поняла, что мои молитвы были услышаны.

Следующая лабораторная свинья была совсем… мелкой. Поросенком. Детенышем. Ошибка в лаборатории. Такое случается время от времени, но они всегда уродливо деформированы, так неправильно сложены, что их убийство кажется милосердием. Но это… Что я могла с ним сделать?

Оно смотрело на меня. Я приставила гвоздомет ко лбу. Время, отведенное мне на убийство, почти истекло. Если я задержусь, надзиратель получит уведомление, и тогда мой план провалится.

Я не хотела его убивать, но выбора не было.

Я зарядила гвоздь. Нажала на спусковой крючок. Почувствовала, что-то влажное на окровавленных руках.

Но когда опустила глаза, то вместо свежей крови увидела, что треклятый поросенок лижет плоть между костяшками моих пальцев.

Он остался жив. Гвоздомет заклинило.

Часы обратного отчета на забой остановились, как это обычно бывает, когда механизм выходит из строя. У меня было две, может три минуты до того, как появится механик, который починит его. Я посмотрела вниз на поросенка и увидела знакомые красновато-коричневые глаза, пристально смотрящие на меня. Этого не могло быть, не так ли? Я знала, что это из-за усталости, стресса, голода. Но я клянусь, эти глаза тоже меня узнали.

Я почувствовала, как какая-то старая рана на сердце начала снова зудеть.

Я услышала шаги механика, спускающегося по коридору. Если меня увидят с этим маленьким созданием в руках, то подумают, что я хочу украсть его для себя. Продовольственная кража в военное время, когда повышают квоту, сулит больше, чем смертный приговор. Они сделают из меня пример. Я чувствовала, как скачет мое сердце, и ощущала вкус адреналина на языке.

Механик вошел в мою будку без единого слова, как раз в тот момент, когда конвейер подал следующую рослую свинью. Он выхватил у меня из рук гвоздомет и в считанные секунды починил его. Вернул мне пистолет и махнул на новую свинью. Не раздумывая, я всадила гвоздь в ее левый глаз. Туша, которой едва была минута от рождения, содрогнулась и завизжала, когда мышцы вокруг диафрагмы выдавили воздух из ее легких. Механик кивнул, взял свои инструменты и вышел.

Я опустилась на колени, просунула руку за кровоотводный шлюз, расположенный ближе всего к стене под моим рабочим местом. В темноте ничего не было видно, но я почувствовала маленький язычок на ладони.

Я спала. О, как я спала! Я спала, и видела сны, и проснулась от какого-то странного ощущения, одновременно совершенно чуждого мне и в то же время необходимого. Я поняла, что это была надежда. Надежда, как новый росток в мертвом саду. Всю ночь мне снилась это маленькое создание, спрятанное за крышкой шлюза внутри моей рабочей кабины. Сам Трон ниспослал мне его. Эту новую жизнь. Новую жизнь!

Перед уходом на смену Адар приготовил мне завтрак. Я выбросила сосиски в мусоропровод, но взяла обе углеводные лепешки и сунула их в карман. Я с нетерпением ждала своей смены. Пока я гребла, запекшаяся кожа на моей ладони потрескалась, начала кровоточить, а затем снова запеклась. Боль поддерживала мое внимание, заставляла сосредоточиться на движении вперед.

Я пришла на сорок минут раньше. Банден поймал меня на входе. Долго смотрел на меня с подозрением, но я улыбалась невинной улыбкой. Было видно, что его это нисколько не удовлетворило. Я добралась до своей кабины и вошла. Конвейер запустился, но прежде, чем успела появиться первая свинья, я потянулась вниз и отодвинула крышку шлюза под своим рабочим местом. Целое мгновение не было ничего, и я испугалась худшего. Неужели это был всего лишь сон? Затаив надежду, я отломила кусочек лепешки. Я почувствовала, как шершавый язычок лизнул мои ладони, и успокоила себя. Не сон. Не сон. Слава Императору.

Теперь мои дни наполнились смыслом, а сон приносит новую энергию, но те счастливые сновидения первых ночей померкли.

Я снова и снова переживаю тот день. Сал крепко посапывает на подушке, вся скорчившаяся от недомогания, охваченная пергаментной лихорадкой. Адар ушел тем утром, отправившись на свою смену, и я осталась присматривать за ней.

Лихорадка Сал отступала. Мы были уверены в этом, не так ли? Я разбудила ее и отвела в ванную. Ее бросало в жар. Она дрожала и плакала. Я искупала ее в старой алюминиевой ванне, наполнив ее самой холодной водой, какую только смогла набрать. Ее маленькие ручки обхватили мою спину, когда я опускала ее в ванную, и на мгновение я заметила на ее лице облегчение от прохладной воды. Мы сидели рядом. В тишине. Я была счастлива.

В моих снах звонок переговорного устройства сродни грохоту обстрелов. Банден. Вызвал меня на смену, настоял на том, что требуется мое личное присутствие. Я рассказала ему о Сал. Напомнила, что у меня отпуск. Двухдневный отпуск. Он ответил, что аннулировал его, что Сид из кабинки напротив лишился рук, разжимая мясорубку. Я обещала Адару, что останусь с Сал. Я обещала. Но Банден, он требовал и угрожал. И стоило признать, нам нужны были деньги. А Сал и вправду становилось лучше. Всего несколько месяцев и ей исполнится пять. Если уложу ее на кровати, то к моменту, когда я вернусь или вернется Адар, она все еще будет спать.

Поэтому я ушла. Уложила ее в постель и закрыла дверь, так тихо, как только могла. Я отработала смену, а когда вернулась домой, обнаружила муниципальных санитаров у своей дверь, дверь — открытой, Адара — умоляющим Сал дышать, просто дышать, пожалуйста, пожалуйста.

Я вижу ее лицо во сне, и оно медленно превращается в морду свиньи.

Проснулась, обливаясь потом. Посмотрела вниз и увидела, что корка на руке снова треснула и залила кровью простыни. Эти сны — знамения. И они говорят мне, что впереди еще много работы.

На улей сегодня упали первые снаряды, словно капли дождя перед бурей. Говорят, что с высоты верхнего улья, откуда открывается вид на внешние стены, армии врага выглядят словно тучи вздувшихся мух. Город затаил дыхание. Сосед Тони говорит, что молодые офицеры из кафеинного бара выглядят бледными и говорят шепотом.

Я беспокоюсь о поросенке. В другой раз я бы, наверное, с радостью восприняла идею о том, что в скотобойню прилетит снаряд, особенно если это означает, что Бандена больше не будет. Ни душевых, ни мясорубок, ни деревянного пола, замаранного кровью.

Но сейчас, с новой жизнью, которую приютила скотобойня, я не могу представить себе ничего хуже.

Скотобойня все еще стоит, хотя от часовни напротив остались лишь обгоревшие остовы. Я стояла там и смотрела на тлеющие останки перед работой. Все мои молитвы, вся моя преданность — теперь лишь пепел.

Поросенок растет, его бока уже начинают прижиматься к стенкам шлюза. Думаю, он был рад увидеть меня, а я — его. Боюсь, на скотобойне больше не безопасно.

Мне нужно что-то придумать. Поросенка надо защитить.

Война действительно пришла. Весь день и всю ночь я слышу только грохот артиллерии. Ощущаю его с той же силой, с которой слышу, то, как он отдается в моей груди.

Вчера Адара призвали в армию. Мы не говорили много за ужином, но я видела крохотные корочки в тех местах, где он кусал свои губы. Новобранец Адар. Прямиком на фронт, сказал он. Прямиком в окопы внутри внешней стены улья. За всю свою жизнь он ни разу не уходил так далеко от дома. Он и район-то свой ни разу не покидал.

Я ему не завидую.

Он пообещал мне, что вернется, но я поняла, что это была лишь слабая попытка убедить самого себя. Утром он ушел, не попрощавшись.

На жилой дом сегодня упал снаряд. Я почувствовала, как задрожала земля. От такого удара мне заложило уши. Окна взорвались прямо у меня на глазах. В секторе зазвучал сигнал тревоги. Я осмотрела наш коридор, закашлявшись от поднявшейся пыли и оседающей крошки скалобетона. В дальнем конце я увидела зияющую прореху.

До меня донесся знакомый запах. Кровь.

Я подобралась ближе к тому месту, где когда-то стояли дома. Среди обломков я заметила лишь куски плоти. В тот же миг меня поразила мысль: все мясо такое одинаковое.

Этим утром налетели мухи. Целые тучи, густые и необъятные, каждое насекомое размером с ноготь большого пальца, и с собой они принесли чуму. Лазареты забиты больными. Тела просто укладывают вдоль улиц.

Без Адара ночи превращаются в испытание. Тревога пронизывает меня, как лихорадка. Я то и дело вижу сны, каждый из которых так ярок, что едва ли отличим от реальности.

Я не могу объяснить это. Я вижу… цветы. Сад. Клянусь, я слышу шаги позади, детские шаги, и смех, детский смех. Но я просыпаюсь, так и не взглянув за спину.

Один и тот же сон, ночь за ночью. Он должен что-то значить. Моя рука все еще не зажила. Рана стала сочиться гноем.

Поросенок теперь настоящая свинья, он явно перерос шлюзовое отверстие, выходящее под моим рабочим местом. Я чувствую, как его плоть прижимается к стали. Трение вызывает раздражение на коже.

Я должна забрать его в сектор. Но как сделать это незаметно?

Сегодня тот самый день. Свиной детеныш будет в безопасности, если только я смогу незаметно перевезти его с рабочего места в жилой сектор.

Я пришла на полчаса раньше и поспешила через главные ворота. Мухи сновали повсюду и садились везде, где только могли найти себе место. Рабочие задрали воротники, словно готовились к шторму, и трудились, не открывая рта, чтобы не проглотить никакую живность. Я поспешила к своей кабинке и энергично принялась за работу, периодически протягивая руку вниз, чтобы нащупать шершавый язычок поросенка-ставшего-свиньей.

Смена подошла к концу. На четвертом уровне располагался цейхгауз, практически заброшенный, полузабытый. В помещении было темно, как на спине у трупной мухи. В какой-то момент я услышала шепот. Он обращался ко мне, твердил, что здесь безопасно, что время пришло. Я схватила один из небольших контейнеров, проверила, что колеса прокручиваются, и высыпала ржавое содержимое на пол. Затем подкатила его к своей кабине. Свинья ждала меня.

Крышка шлюза свисала с петель, поросенок лежал на спине, его жирное тело контрастировало с атрофированными ногами, и он уже не походил на того поросенка, каким был еще несколько дней назад. Я опустила его в тележку, накрыла брезентом и выкатила из кабины.

Не заметив ни души, я вышла через черный ход и спустилась к причалу. Да и кому здесь быть? Жители улья коллективно опустили головы. Все знали, что конец близок.

Я подготовила лодку. Открыв брезент, я увидела, что свинья спокойно смотрит на меня. Ее глаза были неестественно… понимающими. Я всегда думала, что свиньи — умные существа, но это меня все-таки насторожило. Это был уже не тот поросенок. Его живот раздулся, а плоть покраснела от постоянного контакта с кровью.

Трон. С чего я вообще взяла, что план был хороший? От мысли, что когда-то я увидела связь между этой… тварью и Сал, меня затошнило. От нехватки сна мой рассудок помутнился. Именно тогда я поняла это, стоя у коллекторной реки и глядя в глаза свинье.

Именно тогда я впервые заметила это. Из брюха свиньи росло… лицо. Полный набор зубов, два налитых кровью глаза. Свинья перевернулась на спину, и из ее пасти раздался низкий, гортанный смех. Я потеряла сознание.

Очнулась я в постели, одна, после ночи снов и видений. О саде, о бесконечном саде такого великолепия, что на мгновение я потеряла дар речи. И там, в этом саду, я увидела лицо самого доброго человека, которого когда-либо встречала. Он ухаживал за садом, он ухаживал за своими детьми. А когда он повернулся, чтобы улыбнуться мне, то в его руках я увидела Сал. Мою прекрасную Сал.

Старик смотрел на меня, и я видела лицо чистой добродетели. Я хочу быть там, в этом саду. Я хочу…

Я снова проснулась. Меня бросило в жар. Уверена, последние несколько дней были наваждением. Как я попала домой? Они не потеряли меня на скотобойне?

— Адар? — позвала я. Но ответа не последовало.

Моя рука горела. Я опустила глаза и увидела, что ожоги сочатся каким-то темным гноем. Мои мышцы свело судорогой.

— Адар!

И снова ничего. Я встала с кровати и, спотыкаясь, стала слоняться по дому. Очень хотелось пить. Во рту пересохло. Внезапно я услышала сопение. Я направилась в ванную и обнаружила свинью в ванне. Никакого лица на брюхе. Никакого смеха. Просто свинья.

Я проверила время. До моей смены оставалось четыре часа.

Вернулась в постель.

Это просто свинья.

Эпидемия распространилась по всему жилому сектору, и теперь тела приходится сжигать в общей куче.

Тони умер вчера, на южной лестнице, обделавшись до смерти. Его тело не убрали, и теперь он не мигая лежит там. Трупов слишком много. Через громкоговорители безостановочно играет монотонная песня Экклезиархии. Думаю, они пытаются заглушить стоны умирающих и треск трупных костров. Вокруг пламени, сжигающего тела, собираются толпы людей, поскольку это единственное место, где не кружат мухи. Да, мухи теперь повсюду, и я едва могу разглядеть сточную воду на своем ежедневном пути — насекомые, словно колышущейся пеленой, окутывают всю поверхность. Проглатываю явно больше, чем хотелось бы.

На работу гребу под нескончаемый грохот артиллерии улья и ответный огонь противника. В трехстах футах от скотобойни уже вижу нанесенные ей повреждения. Ночью в нее попал зажигательный снаряд. Причалила и подошла к воротам. Потрепанные и изможденные, рабочие собрались на площади, чтобы послушать Бандена. Он читает какую-то проповедь, переданную сегодня утром из верхнего улья, но его никто не слушает. Я думаю, что он и сам себя не слышит, раскачиваясь взад-вперед с бутылкой амасека в левой руке.

Я прохожу мимо, не останавливаясь.

Моя лихорадка все еще не прошла. И днем, и ночью чувствую себя, словно на смертном одре. Работа не помогает. В подсекторе отключили электричество, а вместе с ним и оборудование скотобойни. Теперь мы забиваем животных вручную и вручную крутим мясорубку.

Большую часть времени я думаю о свинье. Я должна кормить ее. Я должна сохранить ей жизнь.

Враги уже в стенах улья. Они всего в двух секторах от нас. Обстрелы теперь сопровождаются бесконечным треском лазерного огня.

Но мы все равно продолжаем работать. В чем смысл? Люди начали умирать, от истощения, от этой новой чумы. Даже Бандена больше нет — во время сегодняшней проповеди ему осколком все лицо разворотило, — а вместе с ним и половины этажа 4А. Мне его не жаль.

Я едва могу держать свой нож. На убийство каждой свиньи уходит уйма времени, и смерть их мучительна.

В своих снах я продолжаю видеть сад. Я вижу ухмылку на брюхе свиньи. Все время вижу лицо Сал, счастливую, в объятиях старика.

Я должна найти способ раздобыть еду.

Свинье нужна еда.

Сегодня я снова потеряла сознание, как тогда, на берегу реки. Когда меня подняли — следующая смена должна была вот-вот начаться, — мне показалось, что воздух стал прогорклым. Разбудивший меня парень, Рекс, расплылся, а затем совсем растаял. Комната закружилась, и я упала.

Я лежала на мягком дерне и чувствовала, как меня обдувает ветерок. Вокруг пели птицы. Сильная рука схватила мою собственную, потянула вверх, и я оказалась лицом к лицу со стариком. Он усмехнулся и возложил свои ладони на мои. Когда я опустила глаза, то мне показалось, что руки наполнились каким-то сиянием.

— Ты должна остаться здесь. У меня в саду. Он весь твой, если пожелаешь.

— Да, Дедушка.

Он указал мне на маленькую ветхую хижину напротив нас.

— Она ждет. Там. Иди к ней.

Я споткнулась, когда перед моими глазами начала расцветать боль. Нет, не боль. Умиротворение. Едва ли не наслаждение. А может, все-таки боль, но я уже не могла отличить одно от другого. Я добралась до хижины. Дерево оказалось серым, гнилым, покрытым каким-то мхом. Я отворила дверь, которая со скрипом покачнулась на петлях.

Внутри оказалась ванна. Я не хотела идти дальше, но не могла заставить ноги остановиться на месте. Пара бледных рук вцепилась в алюминиевый борт. Ногти свисали вниз. Сал села и взглянула на меня. Она была синей, распухшей, на месте ее глаз копошились скрюченные личинки. Она взглянула на меня и принялась визжать, как недобитая свинья.

Я проснулась. Я снова оказалась на скотобойне. Рабочие смотрели на меня со смесью страха и отвращения. Мои руки словно бы окунули в расплавленный металл. Со смены меня отпустили пораньше.

Я гребла по реке и чувствовала запах пороха от снарядов, когда те проносились над головой. Сколько еще осталось? Император защитит нас.

Так ведь?

Сегодня Адар вернулся домой. Он ворвался в дверь, истекая кровью, ослабевший от переутомления и истощения. На плече у него зияла колотая рана. Он распластался прямо на кухонном полу.

— Они здесь. Они снаружи.

Я слышала грохот выстрелов и гортанные вопли. Мухи бились в окна непреодолимой лавиной.

Я не двинулась с места, чтобы помочь ему.

— Помоги. Прошу, помоги.

Я видела, что он умирает. Я взяла бутылку с амасеком и протянула ему. Он глотнул.

— Я думаю… Я думаю, что умираю.

— Это правда, — ответила я.

— Я не хочу умирать.

— А кто хочет?

Он начал всхлипывать. Я слышала шаги по лестничным пролетам, грохот выбиваемых дверей. Крики, которые мигом обрывались. Адар положил голову мне на плечо.

— По крайней мере, мы снова увидим Сал, да? — спросил он.

Я услышала смех, доносящийся из ванной. Глаза Адара широко раскрылись от страха. Я встала, чтобы проверить.

В ванной лежала свинья. Раздувшаяся. Гигантская. И на брюхе у нее было лицо. Много-много лиц, скалящихся, улыбающихся и смеющихся. А в самом центре — лицо Гаррета, такое же, каким оно было за мгновение до прыжка в мясорубку.

— Дедушка ждет тебя в саду, — сказала мне свинья Гаррет.

Я поняла. Наконец-то я поняла.

— Дедушка ждет тебя.

Шаги становились все ближе.

— Дедушка требует подношение, семя для сада семян.

Меня охватил жар, но вместо боли я ощутила лишь прилив удовольствия. Я подошла к Адару, схватила и потащила к ванне. Он знал, что сейчас произойдет, но был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Обделал все штаны.

Я отдала его свинье.

Стоя в прихожей, я слышала приближающиеся шаги. Слышала, как хрустят кости Адара. Тогда, в глубине своего чрева я поняла, этой жертвы недостаточно. Я подошла к окну и впустила мух. Пока я пишу, они окружают меня, и я чувствую, что плоть моя становится свободной.

Я должна отправиться в сад, где мы снова будем вместе, я и Сал. Я должна встретиться с садовником. Должна предстать перед свиньей. Она поет мне:

«Смерть Трупу-Императору. Смерть Трупу-Императору. Смерть Трупу…»