История начинается под камнем.

Скрытым, укутанным тьмой, холодным, как дыхание зимнего рассвета. Люди народа Онг-Хашин приходят за ним с тех пор, как поют песни в своей высокой долине, расположенной между склоном горы Такал и восточной окраиной равнины Великая Борай. Они взбираются по узким тропам, скользят обмотанными кожей ногами по камням и волокут кирки и корзины.

Тропы вниз вырублены вручную и подкреплены бревенчатыми каркасами. На их верхних балках выскоблены угловатые глифы теми же тупыми ножами, которыми они используют для извлечения камней из копыт своих скакунов. Это не благородные каллиграфические знаки, но метки суровых людей, привыкших к камнепадам и оползням. Они хотят разыскать его, а затем вернуться. Им не нравятся подземные глубины и холодное испарение узких туннелей, ведь они, в конце концов, чогорийцы, и любят порывы ветра на своих лицах.

Когда они его вырубают, он оказывается хрупким. Они зовут его черным песком. Если, добыв его из земли, обращаться с ним грубо, то он крошится. Но пройдет несколько минут, и он становится твердым, настолько, что можно бросить его в корзину и продолжить работу с жилой. Если поднять кусок размером с человеческий кулак, то можно разглядеть сверкающие фрагменты, отражающие свет подземных свечей.

Закончив работу, они забирают добытое и возвращаются, осторожно ступая по камням. Здесь часто идут дожди, так как вершины Такала собирают влагу, переносимую по открытым землям, а скалы покрыты мхом. Эта группа возвращается в поселение в глубине стране Хашин, расположенное высоко среди сосновых рощ, холодных и окутанных туманом. Люди берут куски черного песка и торгуются с оружейниками. Это непростое занятие, отнимающее много времени. Те, кто трудились, чтобы добыть его, устали и нуждаются во сне. Тем, кто хочет забрать его, не терпится приступить к работе. А к тому времени солнце уже низко. Мудрецы говорят, на закате не заключить выгодной сделки.

Наступает рассвет, и начинается работа. В Хашине оружейники всегда работают парами — мужчина и женщина. Им нужно очень хорошо знать друг друга. Иногда они брат и сестра, чаще супруги. Печи топятся древесным огнем, пока не зашипит пламя. Куски черного песка переворачивают и снова оцениваются, затем их берут клещами с длинными ручками. На этой стадии мужчина работает с огнем, женщина орудует клещами. На обоих тонкие хлопковые рубашки, несмотря на холодный воздух снаружи. Внутри кузни уже жутко жарко, и их обнаженная кожа блестит.

Когда куски достаточно нагреты, их вынимают из огня и куют. Мужчина берет молот и сильно бьет. Женщина направляет его, сдвигая раскаленный металл на плоской поверхности наковальни. Примеси выбиваются. Это изнурительная работа, от которой дрожат кости. Процесс повторяется снова и снова, пока сталь не начинает очищаться. Откованные слои разбиваются, погружаются в холодную воду, затем переплавляются и перековываются. Созданные пластины укладываются друг на друга, затем мягко возвращаются в пламя, расплавляются, сжимаются, переплавляются. Обе партии тщательно изучаются, проверяются на изъяны.

Никто не говорит. Если им нужно показать свои ощущения друг другу, они постукивают молотом определенным способом, но это редко нужно — они мастера своего дела, в работе полагаются на интуицию и наблюдательность. Сталь сворачивается, снова и снова, каждый раз перерабатывая металл, закаливая его, очищая. Вскоре он начнет удлиняться, утоньшаться, растягиваться в длинный изгиб подлинного клинка. Из открытых дверей кузни звенят безжалостные удары молота, не давая заснуть остальной деревне.

Завершает работу с лезвием клинка женщина. Она замешивает глиняную рубашку для режущей кромки, используя свои более тонкие пальцы, чтобы вдавить лопаточку в раствор. К тому времени оба кузнеца провели в кузне не один день и сильно устали. Когда помещенная в угли глина трескается, становится виден узор на стали. Каждый оружейник имеет отличительное клеймо — у одного цветок солак, у другого — когти тигра. Самое престижное и трудное в исполнении — разряд молнии, расходящийся от острия до рукояти. Этот клинок несет именно такую метку.

Затем его шлифуют, наносят маркировку, полируют, промывают. Если все идеально, клинок заворачивают в солому и ткань, и кладут в тяжелую телегу, запряженную адууном. К длинному шесту привязывают красный флаг, отмечая повозку как священный груз. На нее не нападут в пути, даже если она пересечет земли воюющих племен. Оружейники, наконец, отдохнут, их руки огрубели, а кожа покрылась волдырями. Они больше никогда не увидят свое творение и не получат плату за работу. Вся деревня поддерживает их, они занимают почетное положение. Все знают, где мечам суждено служить.

После телега отправляется на запад, стремительно спускаясь, пока не достигнет открытых земель. После многих месяцев путешествия по лугам, возницы, наконец, замечают Кум Карту на горизонте, бледную на фоне шепота высокой травы. Они останавливаются и готовят кэрн. Собирают камни, вешают на них фрагменты молитв и ставят чаши с ладаном, на вершине устанавливают флаг. Клинок, по-прежнему завернутый, также помещают на вершине. Затем возницы уходят, начиная долгое путешествие домой.

Следующей ночью меч забирают в крепость слуги Легиона. В затененных залах Цюань Чжоу каждый фрагмент молитвы изучается, истолковывается, затем помещается в библиарум. Из этих обрывков повелители Чогориса многое узнают о меняющихся особенностях бесконечной травы, откуда брать кандидатов и как протекает жизнь тысячи царств. Клинок, все еще без рукояти, ножен и гарды, разворачивается и относится в кузни. Ни одну метку, кропотливо выполненную оружейниками Хашина, не убирают. Ни один из крошечных и немногочисленных изъянов не устраняют. Это изделие народа Джагатая, не машинного разума. Отполированный до зеркального блеска, он отражает лица создателей в каждом блике света на своей поверхности.

Добавлена энергетическая рукоять, тщательно встроенная в сталь, скрепленная с ней вручную, пока золотая гравировка аккуратно въедается в поверхность металла. Связывается расщепляющее поле, гармонизируя со структурой исходного клинка. Наставники спаррингов будут испытывать его снова и снова, возвращать в кузни много раз, пока баланс не будет улучшен. Сияние энергетического поля связано с метками, сделанными при его первой ковке, приумножая их, придавая мечу отличительное свойство. Вот так изделие Хашина увидят во всей известной галактике, такое же яркое, как молния, которую оно имитирует.

Только после того, как все сделано, клинок можно передать оружейникам орду для последней проверки. Они хранят оружие в своих храмовых хранилищах, окруженное ритуальными стражами, неиспользуемое, неактивированное, пока в Легион не примут кандидата с подходящим для клинка характером.

Этот вручен воину по имени Морбун Са. Он знаменит не просто своей доблестью, но также самообладанием. Говорят, он — образец Пути Небес. Клинок подходит ему. Он забирает его с собой на пустотный корабль «Коргаз» с братством Ночной Звезды. Меч впервые обнажен против врага на мире Эгета IX, где орду одержала победу.

За долгие годы крестового похода клинок дважды меняет хозяина, когда предыдущий находит свою смерть в битве. Великое предательство приближается к своему финалу, и теперь им владеет Аджак-хан из братства Янтарного Орла. Он стоит на стенах Дворца, которые обваливаются под его ногами, и выкрикивает проклятья тем, кто нападает на него. Он легко сжимает рукоять, заставляя сталь плясать вокруг себя. Небеса черны, как чернила каллиграфа. Воздух наполнен шумом — от воплей пехоты, от богов-машин, которые почти прорвали последнюю сплошную линию обороны, от грохота стационарных орудий.

Аджак-хан следит за врагом, капитаном ужасных берсерков Ангрона, испорченных бойцов, которых он жалеет так же сильно, как ненавидит. Тот карабкается через руины к нему, и за ним следует еще дюжина. Следом идут орды, все еще изнывающие на ничейной земле, открытые обстрелу орудий. Аджак-хан бежит в сопровождении своих братьев, спеша в ближний бой, который так любит. Клинок кружит, волоча разряды молнии. Он кусает, рубит, и Аджак-хан громко кричит от наслаждения.

Под камнем, в другом мире, в свете свечи камнерубы Онг-Хашина замирают. Пламя на миг колеблется, хотя в этих глубоких подземельях нет ни дуновенья ветра.

Иногда это случается. Они знают, что это значит.

Они неутомимо берутся за кирки и возвращаются к работе.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил Джангсай-хан, хотя, по правде говоря, он уже догадался.

Тень на лице Наранбаатара частично рассеивалась снизу треснутой натриевой лампой. В остальной части бункера было темно, жарко из-за замкнутого пространства, воняло потом и плесенью. Кожа провидца бури тоже была темной, иссеченной ритуальными шрамами и новыми ранами, сморщена возрастом. Кристаллы бронированного капюшона сверкали, а тотемы из черепов зверей мягко вращались на бечевках.

— Ты должен знать его историю, — сказал он.

Джангсай взял меч. Он был прекрасным — средней длины клинок, немного изогнутый, хотя меньше, чем тальвары, которые использовали мобильные части. Он перевернул его в горизонтальное положение, рассматривая, пробуя баланс. На стали видны тусклые узоры молнии, часть структуры режущей кромки. Он провел большим пальцем по кнопке активации расщепляющего поля, уже представляя, как вспышка энергии примет свою форму от этих отметин.

— Его владелец…

— Умер достойно, — сказал Наранбаатар. — Многое вернули, включая этот. Теперь он твой.

Джангсай кивнул. Не использовать его — расточительно. Мощные, полностью функционирующие силовые клинки теперь ценились. Все заканчивалось и подходило к концу.

— Я знал его, — сказал он. — Аджака.

Это утверждение значило меньше, чем когда-то. Почти весь Легион теперь собрался вместе, их ряды безжалостно сократились, запертые за стенами и зажатые врагами. Некогда разделенные братства сражались бок о бок, сливаясь, когда их потери росли. Иногда возникало ощущение, что в орду не осталось живого воина, которого Джангсай не знал бы по имени или не видел в бою, или тех, с историей подразделений которых не был знаком.

— Его братство больше не сражается, — сказал Наранбаатар. — Выживших распределили по другим частям. Но их деяния записаны, и их заберут в залы Цюань Чжоу, когда все это закончится.

Это была одна из отличительных черт Наранбаатара. Джангсай никогда не слышал, чтобы он хвастался, но провидец бури снова и снова говорил о планах на будущее, невозмутимо и с абсолютной уверенностью в успехе, и, следовательно, о необходимости двигаться к следующей задаче. Это все было таким прозаичным — мы должны выполнить текущее задание, а затем вернуться к тому, что делали раньше. Все снова будет приведено в порядок, все записано. Иногда подобные слова забавляли, поскольку мир вокруг них все больше погружался в скверну.

— Стало быть, они прорвались через внутреннюю стену, — сказал Джангсай.

— Мы думаем, что это случится в течение часа.

— Хотите, чтобы я занял позиции Аджака?

— Нет, это предписано другому. Я хочу, чтобы ты оставил свой пост — у тебя новый приказ.

— От тебя?

— От самого Кагана.

Джангсай помедлил.

— Мы здесь в тяжелом положении, задын арга. — Это был тот максимум, которым он мог выразить свое несогласие. Но он должен отметить: его воины умирали и будут умирать дальше, и его место — с ними. Невысказанный подтекст, понятный им обоим. Почему сейчас?

— Нам нужно, чтобы ты кое с кем поговорил, — сказал ему Наранбаатар. — Он родом не с Терры. Как мы недавно узнали, он с того же мира, что и ты. Такая вот причина. Я знаю, ты хочешь продолжать биться здесь, но, поверь, ты вскоре снова получишь этот шанс.

И снова краткая пауза перед ответом.

— Так значит, это конец, — решил он.

— Это его начало.

— Что ты можешь мне рассказать?

— Достаточно для выполнения этого задания. После этого, посмотрим. Мы еще не знаем, какие будут возможности. Может быть ничего. Может быть все.

Это неизменное спокойствие все еще могло застигнуть врасплох. Джангсай знал, что чогорийцы могли разозлиться. Он видел это много раз в бою, и они ужасали, когда на самом деле, по-настоящему теряли самообладание, но большую часть времени они сохраняли хладнокровие, которое могло, как выводить из себя, так и впечатлять.

Джангсай снова посмотрел на клинок. Возможно, Аджак держал его всего несколько часов назад. Они могли бы стать идеальным тандемом, оба — продукты той же самой подготовки, части гармоничного целого.

— Скажи, куда мне нужно отправиться? — спросил он.

Мир назывался Ар Риджа.

Он сильно пострадал во времена ужасов Древней Ночи, поэтому прибытие армий Императора в первые десятилетия крестового похода встретили восторженно. Его старую промышленную базу быстро восстановили, и через одно поколение он стал вносить значительный вклад в военную экономику. Для Имперской Армии было сформировано множество полков, некоторые из которых снискали широкую известность. Ко времени триумфа на Улланоре Ар Риджа считался ключевой планетой, от которой зависела безопасность целого субсектора. Она располагалась на стратегическом пересечении многих стабильных варп-трасс. Важное устойчивое место.

Легионес Астартес, в частности Имперские Кулаки, начали собирать кандидатов с Ар Риджи со второго столетия Эры Крестового похода. Он никогда не был крупным вербовочным миром, как правило, считаясь слишком цивилизованным для создания оптимально свирепого кандидата в космодесантники, но запросы полномасштабных завоеваний вынуждали осваивать каждый подход. Ситуация изменилась, когда разгорелась гражданская война. Как только масштабы предательства Гора стали очевидны, имперские стратегосы запустили лихорадочную программу по изъятию ресурсов, эвакуируя все, что могли за пределы досягаемости наступающего врага. Ар Риджа какое-то время считался безопасной гаванью. Его верфи были укреплены, полки и укрепления — дооснащены. Вербовщики Легионов обратили на него внимание, уже понимая, насколько отчаянной становится ситуация, и внезапно осознав необходимость использовать все возможные средства для увеличения численности кандидатов.

Надежда на это всегда была слабой. Процесс превращения смертного ребенка в воина Легиона был деликатным искусством, отточенным за многие годы и проводимым в безопасном окружении. При необходимости его можно было ускорить, а его программы переместить в разные места, но и те и другие действия сопрягались с риском. Даже после того, как несколько разбросанных объектов Легиона эвакуировали на Ар Риджу, рост смертей кандидатов означал, что темп набора не вырос так быстро, как ожидалось. Дополнительных претендентов нашли среди местного населения, быстро проведя через стандартный отбор и поместив в протоколы ускоренного вознесения.

Туйо, конечно, на тот момент ничего из этого не знал. Он был слишком юн. Его амбиции, которые тогда у него имелись, ограничивались службой в Армии — сесть на корабле в составе одного из престижных полков и отправиться в пустоту во имя замыслов Императора. Когда чиновники пришли в тесное жилище его родителей, со странными выражениями лиц и в необычной униформе, он мало думал об этом. Только позже, когда его мать зарыдала, а лицо отца лишилось всех красок, он начал понимать, что-то пошло не так.

Это были его последние воспоминания о них. Теперь ему сложно вспомнить даже их лица. Так много изменилось — в нем, в Империуме. Некоторое время он был решительно настроен цепляться за эти последние образы своего детства, считая важным сохранить какую-то связь с прежней жизнью. Но когда началась тренировочная программа, и он прошел первые этапы психологической подготовки, стало сложно. После нескольких месяцев он бросил пытаться. Все поглотили изменения, бушующие в его подростковом теле — мучительная гормональная переработка, психическая обработка, непрекращающиеся физические улучшения.

У него ушло четыре года на это, слишком мало времени, как он позже узнал, для гарантии успеха. Больше половины тех, с кем он начал программу, умерли раньше. Другие сошли с дистанции после первой волны имплантаций. Теперь его воспоминания о том периоде жизни были туманными, наполненными образами лиц, имен которых он не знал и мест, которые он больше не мог найти. Он был зол, так зол, все время. Он полагал, что его сделали таким, накачивая химикатами, питавшими гнев. На него воздействовали через боль, заставляя работать усерднее, только ради злобы, как иногда казалось.

Но он многое узнал. Он узнал, что Империум, который он считал постоянно расширяющимся и защищенным, на самом деле, находился на грани гибели. Он узнал о Враге и его беспощадности. Он изучил историю восемнадцати Легионов и роль каждого во всей истории, включая предателей, потому что врага необходимо узнать врага прежде, чем обрести уверенность в его убийстве.

При других обстоятельствах он закончил бы свое обучение на Ар Ридже. Тем не менее, незадолго до окончания, все снова изменилось. Война добралась до родного мира, как всегда ему и судилось. Туйо не разрешили сражаться за планету. Никому из кандидатов. Их загрузили в транспорты и отослали прочь от волны разрушения. Теперь Ар Риджа находился глубоко в тылу врага, вероятно, был разрушен или оккупирован. Он надеялся на первое, из-за оставшейся человеческой связи с этим местом — верноподданный мир не пожелал бы жить под властью Гора.

И тогда он, наконец, увидел Терру, центр всего сущего, сердце Империума, тем не менее, уже находившуюся под угрозой нападения, уже уязвимую. Вся планета была заполнена солдатами, кишела ими, они высыпали из каждого лендера, на каждый виадук и плац, все напряженные, все перепуганные.

Он будет сражаться здесь. Его создали для битвы здесь. Он не узнает других полей сражений, пока они не победят на этом. Те последние несколько месяцев были самыми трудными — необходимо было вживить последние имплантаты и завершить ускоренное обучение. Ему нужно было проявить себя перед инструкторами, а затем и Легионом, ни первые, ни второй даже сейчас не могли позволить, чтобы некачественный продукт попал в ряды лучших воинов Императора.

Он был свежей кровью. Наспех созданным продуктом находившейся в отчаянном положении империи. Воин, спешно прошедший создание и обучение, не получивший ни интенсивной подготовки, ни воспитания, которыми Империум некогда одаривал свое важнейшее живое оружие. Если бы ситуация не была такой отчаянной, он бы никогда не прошел через изменение на Ар Ридже. Его никогда бы не перевозили со станции на станцию, его развитие не прерывалось бы под надзором инструкторов, набранных с дюжины миров. Каждый знал, что условия не оптимальны. Некоторые даже выступали против процесса, остро осознавая последствия, когда космодесантник поступал на службу с неполноценной подготовкой.

Несмотря на все это, он все же гордился. Он рвался в бой, чтобы продемонстрировать свои возможности, как себе, так и именитым членам Легиона. Он не был ни терранцем, ни чогорийцем, но по-прежнему являлся воином, боевым братом трех Благословенных Легионов, почетной троицы, которой поручили последнюю оборону Терры. В его крови таилась душа примарха. По щеке подобно зигзагу молнии тянулся священный шрам.

Последний ритуал вознесения долго откладывался. Когда он, наконец, наступил, Туйо стоял в одной из длинных шеренг со многими другими, такими же полукровками, как и он, выхваченными из безвестных захолустных миров и аванпостов, удручающе неподготовленными, крайне нетерпеливыми. Их доспехи были белоснежными, безупречными, только что из кузни. Лорд-командор прибыл на шаттле, подняв пыль на парадном плацу. Он с лязгом спустился по рампе в сопровождении гигантов в потускневших об боев доспехах цвета слоновой кости. Лил дождь и дул сильный ветер, но небеса над ними потемнели от нисходящих потоков миллиона лендеров.

Туйо терпеливо ждал, прижав руки к бокам, напрягая по очереди мышцы. Вокруг них поднимались шпили и оборонительные башни, отбрасывая глубокие холодные тени на гравий. Со всех сторон доносился шум военных приготовлений — скрежет машинных инструментов, рокот двигателей, топот марширующих сапог. Здесь все было в нервном напряжении. Все в состоянии готовности, на грани взрыва насилия.

В конце концов, лорд-командор добрался до места Туйо в шеренге. Его звали Ганзориг, нойон-хан в собственной системе Легиона. Он был чогорийцем, одним из тех, кто сражался с предателями семь страшных, трудных лет. Он уже был опытным воином за десятилетия до этого. Это оставило на нем след, подобно запаху. Он выглядел несокрушимым.

Туйо посмотрел ему в глаза. Ганзориг ответил холодным долгим взглядом, словно оценивая жеребца перед покупкой.

— Туйо, — наконец, произнес нойон-хан. — Теперь ты принадлежишь орду Джагатая. Твоя прежняя жизнь закончилась. Какое имя ты берешь в знак своего вознесения?

— Джангсай, — ответил он без колебаний.

Ганзориг удовлетворенно кивнул. Для них не имело значения, откуда ты пришел — только какое имя ты взял и оказал ли ты ему почтение.

— Ты един с орду, Джангсай.

Джангсай ждал. Осталось сделать последнее — зачислить его в минган, его братство. Такими тягостными были те времена, и таким измотанным был легион на момент возвращения в Тронный мир, что восстановление все еще продолжалось, а комплектование личного состава было вопросом значительной гибкости.

Ганзориг много думал об этом, как и обдумывал каждого новичка, которого зачислял в Легион в тот день. Здесь стояли сотни воинов, но нойон-хан знал все обо всех — отчеты об их боевой подготовке, доклады личных инструкторов. Джангсай молча ждал.

— Ты зачислен в братство Железного Топора, — объявил, наконец, Ганзориг. — Ты покинешь его только со смертью — пусть она придет не скоро и пусть слава сопровождает твои деяния до того дня.

Джангсай поклонился. Теперь он был полноценным. Теперь, наконец, он был Белым Шрамом.

— Хай Чогорис! — воскликнул он. — Слава Кагану. — Затем с еще большим чувством. — И тысяча смертей его врагам.

Джангсай-хан, братство Железного Топора

Но он уже умирал столько раз, что больше не мог сосчитать. Снова и снова он чувствовал, как сердце настолько болезненно останавливается, что готов был закричать, если бы мог каким-то образом сделать вдох.

Вот на что это было похоже, в пустоте космоса, в течение периода времени, который казался длиннее вечности. Возможно, это было дольше. Возможно, даже сейчас часть его по-прежнему оставалась там, умирала, а затем жила, а затем снова умирала. Порой он не мог отличить состояния друг от друга — они сливались воедино, просто один долгий отрезок мучений. И теперь всё, если можно так сказать, закончилось, но он всё равно каким-то образом застрял в этом состоянии на полпути, как будто его душа никогда по-настоящему не покидала Разрушителя, пойманная в его тиски и мягко раздавленная в податливое месиво.

Впрочем, в других отношениях он снова стал чем-то знакомым. Он снова мог носить оружие, брести к горизонту, убивать ради своего примарха. Он мог следовать приказу и отдавать приказы. Он был солдатом, таким же, каким был со времён юности на Барбарусе. Борцом с тиранией.

Итак, Каифа Морарг полностью преобразился, а также совершенно не изменился, все внешние проявления стали другими, но разум сохранился таким же, как и всегда. Правда, он больше не мог снять инкрустированные доспехи, и больше не мог дышать без хрипов, и моргать, не оставляя полос слизи на глазных яблоках, но он остался самим собой, верным помощником примарха, слугой легиона, наблюдателем за событиями для историй, которые однажды нужно будет написать.

Он поднял отяжелевшую голову, ощутив, как сервоприводы разлагавшейся боевой брони заскрипели и щёлкнули. Пыль покрывала всё. Она кружила среди развалин, разбегаясь в линиях разрывов от миномётных ран, оседая на фундаменты полуразрушенных зданий серо-чёрными дюнами. Из-за неё невозможно было видеть далеко. Смертный мог заглянуть на несколько десятков метров. Сам он видел несколько дальше сквозь зелёную пелену, которая теперь окрашивала для него мир. Вдалеке он мог разглядеть руины Корбеник Гара, осевшую груду камней, по-прежнему горячую от всех брошенных в неё боеприпасов. На несколько километров ближе возвышались стены Колоссовых врат, почерневшие, повреждённые, но по-прежнему упрямо стоявшие. Между этими вершинами лежали выжженные земли, расплющенные остовы старых жилых строений и фабрик, лабиринт низких куч обломков.

Пока он смотрел, что-то замерцало в полутьме, прозрачное и призрачное. Из облаков пыли появилось лицо, на мгновение удлинившееся, скользнувшее само в себя и затвердевшее в растянутое существо с отвисшей челюстью, которое, внезапно появившись и покачиваясь, превратилось в полноценное создание. Оно дрожало, то входя, то выходя из реальности, прежде чем скользнуло в тень в поисках чего-нибудь съедобного.

Морарг до сих пор не привык к ним. Демоны. Раньше его отталкивал даже запах подобных ужасов, но теперь они были повсюду, скользили в открытые дверные проёмы, скакали по разбомблённым улицам, поднимались из земли и извивались из пустых оконных рам. Некоторые молчали, некоторые непрерывно шептали. Некоторые принимали облик животных, так что никогда нельзя было быть до конца уверенным, что реально, а что нет, пока не подойдёшь достаточно близко, чтобы почуять неладное. Другие были гигантскими и отталкивающими, покачиваясь и перемещаясь сквозь облака пыли, возвышаясь над войсками. И всё же для всех них не всё было безоблачно. Чем ближе они подходили к великим оберегам, тем хуже им становилось. Даже сейчас, даже после того, как столько боли бросили на психические баррикады Императора, они не могли полностью переступить последний порог. Они по-прежнему нуждались в плоти и крови для некоторых вещей.

Но теперь это не займёт много времени. Каждая стена длинного периметра Внутреннего дворца была атакована. Обстрел не прекращался. Давление не ослабевало. Та ничтожная территория, которая оставалась в руках врага, сокращалась, сжимаясь всё туже и туже, пока не лопнет, как гнилой плод. Тогда настанет время демонов. Тогда они впадут в неистовство, ничем не сдерживаемые, питаясь живыми душами, которые оставались в обломках.

В некоторые дни, когда Морарг думал об этом, он становился угрюмым и вялым, вспоминая, что раньше его целью было охотиться на чудовищ, а не помогать им. А в другие дни, когда битва разжигала холодные угли в печи его души, он ничего так не желал, как видеть это, наслаждаться этим, ухмыляться в оцепенении, наблюдая, как младшие дети бога выполняют свою святую работу. Тиф — теперь они должны были называть его Тиф — непрерывно проповедовал эту доктрину, говоря им всем, что это то, чем им всегда суждено было стать, и ненужно сожалеть о жертве, потому что даже когда они были беспризорниками и отбросами на Барбарусе, бог всегда думал о них и всегда знал, что они могут стать чем-то большим.

Морарг улыбнулся от воспоминания. Большим? В каком-то смысле они стали. Сейчас так мало вещей по-настоящему причиняли ему боль. Болт-снаряды пробивали его броню, клинки глубоко вонзались в его измученную плоть, и он оправлялся от всего этого так же быстро, как в варпе — смерть в жизни, жизнь в смерти. И всё же, разве он мог игнорировать видимую цену всей этой силы — то, как его кожа отслаивалась от истощённых мышц, то, как его поры сочились чёрной слизью, то, как всё, к чему он прикасался, казалось, покрывалось коррозией и начинало гноиться? Если это и был подарок, то он был странным. Если это и была награда, то её вкус был горьким.

И он почувствовал его.

Рогал Дорн чувствовал его в течение нескольких дней, недель, как оно нарастало, нарастало и нарастало, поднимаясь над ним, словно чёрный туман, повисая бременем на руках и ногах, засоряя разум, заставляя его сомневаться в каждом принятом им решении, в каждом отданном им приказе.

У него вообще не было никакой передышки, любой, в течение трёх месяцев. Три месяца! Острота ума исчезала, реакции замедлялись. Миллиард должностных лиц, зависевших от него во всём, тянулись к нему, душили его бесконечными требованиями, просьбами о помощи, о руководстве. Миллиард глаз всё время устремлён на него.

И ещё он сражался. Он сражался. Он сражался с примархами, братьями, которых когда-то считал равными или лучшими. Он видел ненависть в глазах Пертурабо, манию в глазах Фулгрима, это пронзало его, отравляло. Каждый поединок, каждая короткая вылазка откалывала немного больше, немного ослабляла основы. Фулгрим был хуже всех. Прежняя форма его брата, столь приятная глазу, исчезла, сменившись телесной порчей, столь глубокой, что он едва мог подобрать для неё слова. Эта деградация отталкивала его едва ли не больше всего. Она показывала, как низко можно пасть, если полностью потерять опору в реальности.

Ты не можешь показать это отвращение. Ты не можешь выдать своих сомнений или дать выход усталости. Нельзя продемонстрировать даже проблеска слабости, иначе игра будет проиграна, поэтому лицо Дорна оставалось таким же, каким было всегда — неподвижным, суровым, резким. Он держал плечи расправленными, спину прямой. Он скрывал лихорадку, бушевавшую в глазах, глубокое истощение, которое пульсировало в каждой мышце, и всё это напоказ, всё для того, чтобы у тех, кто смотрел на него снизу-вверх, было за что цепляться, во что верить. Император, его отец, ушёл, безмолвный, погруженный в Свои собственные невообразимые муки, и поэтому всё остальное рухнуло на его плечи. Вес всей расы, всех их слабостей и несовершенств, плотно обхватил его рот, горло и ноздри, душил его, топил его, заставляя желать громко кричать и прятаться, чего он никогда не сделает, никогда не сможет сделать, и поэтому он остался там, где был, зажатый между бесконечной тяжестью злобы Гора и бесконечными требованиями воли Императора, и это сокрушит его, он знал, сокрушит его, как сами стены, которые тоже рухнут, несмотря на всё, что он сделал, но он сделал достаточно, да, достаточно; нет, не достаточно, они рухнут, они не должны рухнуть…

Он сжал кулак, крепко сжав пальцы. Его разум снова лихорадочно работал. Он был на грани, впадая в состояние фуги, паралича, которого так боялся. Это шло изнутри. Это шло извне. Что-то — что-то — заставляло всё вокруг него паниковать, слабеть, терять решимость. У него не было иммунитета. Он был вершиной — когда фундамент повреждён, он тоже, в конце концов, рассыплется.

Поэтому он искал, как всегда и поступал Рогал Дорн, что можно сделать, какой-нибудь способ дать отпор. Вокруг гудели клаксоны, дикие и громкие. Люди бегали, дисциплина ослабевала. Они пытались перекрыть запасы плазмы во внутренних помещениях фундамента, истощить их, предотвратить каскады проникновения, которые критически ослабили бы основание Меркурианской стены. Даже когда они бежали, кричали, спотыкаясь друг о друга, титаны были там — активировали свёрла и энергетические молоты, запускали усиленное демоническими сущностями запрещённое приводное оружие, кололи и царапали внешний слой, как крысы.

— Милорд!

А потом, услышав этот голос, он вспомнил. Он уже действовал. Типичный Рогал Дорн, предвидя собственную минутную слабость, он уже сделал необходимый ход. Он вызвал Сигизмунда сюда, в бастион Осколок, чтобы поговорить с ним лично, отдать ему приказ, потому что он никогда не мог дрогнуть перед своим сыном, не перед этим сыном.

Он отвернулся, всего на мгновение, от суматохи командного пункта, и посмотрел на него. Сигизмунд был облачён в чёрное, как Братья-Храмовники. Он поднялся на командный уровень вместе с другими воинами своего ордена, дюжиной, и все они выглядели одинаково мрачными — фаталистичными, погружёнными в особенную постоянную, невротическую ярость.

Выражение лица Сигизмунда было настороженным. У него была на это причина — Дорн жестоко изводил его, давил на него, купал в неодобрении со времён после Исствана. Причины были вескими. Ни один из них не мог ожидать меньшего, учитывая кодексы чести, которые сделали их теми, кем они были, и Сигизмунд никогда не жаловался.

Но под всем этим всегда скрывалось что-то ещё — не совсем испытание, но, пожалуй, закалка, как у лучших клинков. Чтобы проверить, выдержит ли сталь огонь, станет ли более устойчивой.

— Это конец, — решительно сказал ему Дорн. — Всё, что можно было сделать, уже сделано. Каждая задержка, каждый контрудар, каждый прогноз. Теперь они входят. Меркурианская неизбежно падёт, затем Ликующая, затем остальные.

Твёрдое выражение лица Сигизмунда ни разу не дрогнуло. Он был хладнокровным человеком. Почти слишком хороший Имперский Кулак. Почти пародия на всю их философию.

— Быстрее, чем мы могли надеяться, — продолжил Дорн. — Не так быстро, как мы могли опасаться. Скоро форма битвы изменится — мы будем подобно собакам в развалинах цепляться за каждый дом. Резервы готовы. У тебя есть координаты, у них есть приказы.

Сигизмунд кивнул.

— Я вернусь в Бхаб, — сказал Дорн. — Связь разрушается, и Санктум должен оставаться работоспособным. Однако ты. — Он холодно улыбнулся. — Я помню твои амбиции. Быть здесь, чего бы это ни стоило.

Никакой реакции. Только эта несгибаемая преданность долгу. Иногда было почти страшно находиться в присутствии такой гиперконтролируемой психики. Возможно, другие тоже видели в нём эту мономанию, но Сигизмунд был… ну, Сигизмунд всегда был кем-то другим.

— Полагаю, всё произошло так, как и предсказывала тебе девушка-летописец. Совпадение? Я должен в это поверить.

Верил ли он в то, что сказал? Теперь казалось бессмысленным слишком сильно цепляться за старые рационалистические воззрения. Даже Малкадор начал колебаться, отмечая сползание обратно к суеверию.

— Так много войн. Столько крови пролилось, и всё ради того, чтобы оказаться там, о чём она говорила с самого начала. Тогда я устроил тебе ад за это, но, похоже, новые доктрины должны уступить место старым, и мы побеспокоимся о том, к чему это приведёт, если кто-нибудь из нас выберется отсюда живым.

Сигизмунд просто смотрел на него в ответ взглядом стального капкана, той же маской, которую он носил, когда сражался на поединках.

— Итак, с дисциплиной покончено, поводок спущен, — сказал ему Дорн. — Выступай. Возьми защитников стены, возьми резервы и сплоти их. Скоро они ослепнут и оглохнут, и им понадобится лидер.

Сигизмунд снова кивнул. Ни одна другая душа не заметила бы этого, но в тот момент в его глазах было что-то помимо обычного чувства ответственности. Что-то вроде голода.

— Какие-нибудь конкретные цели, лорд? — спросил он.

Услышав это, Дорн чуть не рассмеялся. Не от веселья, а от пустоты, едкого осознания того, что будет дальше.

Он отдал всё. Он уже был пуст, истощён до последней капли, и самое тяжёлое испытание ждало впереди. Лев не пришёл. Жиллиман и Русс не пришли. У них больше не было ни времени, ни удачи, и теперь оставалось только неповиновение — только кровожадное неповиновение по локоть в крови.

— Нет, я освобождаю тебя, мой любимый и лучший сын, — сказал Рогал Дорн, не сводя глаз с первого капитана. — Делай теперь то, для чего тебя создали.

Он улыбнулся во второй раз, выражение его лица было таким же ледяным, как отчаяние, охватившее его сердца.

— Причини им боль.

Внутри, за стенами, в убежище, к которому он так упорно стремился, лишь ненадолго укрывшись от вихря.

Он не очень хорошо помнил путешествие из южного Мармакса. Весь фронт был в беспорядке, обваливался, и всё это время он то приходил в сознание, то терял его. Он помнил, что встретил мужчину по имени Кацухиро. Именно Кацухиро поднял тревогу, перевёл его через передовую и отправил обратно по лабиринту траншей. Это был последний раз, когда он его видел. Он поймал себя на мысли, что хочет вернуться прямо сейчас — снова найти его, поблагодарить. Но тогда он просто двинулся дальше, неся труп другого мужчины, которого встретил, Коула, только для того, чтобы похоронить. Ребёнка, о котором Коул заботился в пустошах, он оставил позади. Как он мог поступить иначе? Теперь не было лучшего убежища, чем окопы, и не было для него лучших опекунов, чем эти люди. Ему нужно было вернуться в бой, чтобы снова занять своё место рядом с братьями.

И всё же он часто думал о них. Коуле, и ребёнке, и том человеке, Кацухиро.

Шибан-хан встал. Он вытянул правую руку, затем левую. Проверил отклик силовой брони, взаимодействие с мышцами, уделяя особое внимание тем местам, где эти мышцы были пучками марсианского металла, а не продуктами терранского генетического искусства. Он прошёл несколько шагов по каменному полу, позволяя весу боевой брони проверить ещё незажившие раны.

Он быстро поправлялся. Отчасти дело было в его физиологии астартес, отчасти — в превосходной аугметике, которую ему дали по возвращении на Терру. Его было трудно убить. Он всегда был таким. Конечно, не такой великий воин, как Хасик или Джемулан. Конечно, не в классе Цинь Са или Джубала. Но они все ушли, все эти имена, сметённые убийственной войной. А он каким-то образом по-прежнему был цел, его раны затянулись, оружие отремонтировано, снова готово к бою.

«Отступить, потом вернуться», — подумал он.

Помещение было небольшим, без окон, глубоко погребённое в одной из многочисленных толстых башен Колоссов. Тем не менее, он чувствовал гул постоянного обстрела, тот резонировал от пола и заставлял дрожать обшарпанные каменные стены. Люмены время от времени мигали, когда раздавался сильный удар, и с побелённого потолка сыпалась пыль.

Его знания о более широком сражении были неполными. Последнее, что он знал, это то, что Колоссы стали местом, которое Каган выбрал для своей позиции, и где была собрана большая часть силы орду. Очевидно, что на данный момент оборона шла успешно. Мармакс тоже оставался в руках защитников, хотя ситуация там казалась крайне нестабильной. В остальном у него было мало уверенности. Его долгое путешествие по внешним пустошам, территории, отданной врагу, показало ему только то, какие пороки ждали их всех в случае поражения — это было отчаянное место, окутанное туманом болото, где могли задерживаться только испорченные.

Космический порт Вечная стена тоже, скорее всего, уже стал таким, потому что враг не просто захватывал территорию — он изменял её, искажал, превращал в инкубатор для своих мерзостей. Тела тех, кто пал в Вечном, к настоящему времени глубоко погрузились в больную варпом грязь, им было отказано в почётном погребении или — в случае Белых Шрамов среди них — в обрядах кэл дамарга.

За это он мог очень легко впасть в ненависть. Он заигрывал с ней в течение долгих лет борьбы возвращения на Терру, его душа была опустошена постоянными потерями, но он никогда полностью не сдавался. Ничто и никогда не могло быть таким беззаботным, как раньше в Белом Мире, когда единственным врагом были ксеносы, но если Есугэй и научил их чему-то, так это тому, что величайшая неудача — это потерять себя, сердцевину своего существа, суть вещей.

Поэтому теперь он тщательно охранял это. Сохранять равновесие, помнить, что война — это искусство, относится к ней как к изгибу кисти на бумаге. Легион не был полностью уничтожен, и его численность увеличилась за счёт тех, кого спешно приняли в ряды, ни чогориан, ни терран, а тех кого собрали и использовали с дюжины миров, прежде чем бросить в печь здесь. Им понадобится руководство, если они не хотели попасть в ловушку, вокруг которой он танцевал. В отсутствие гигантов прошлого, тех, кто создал легион в его младенчестве, они всё равно нуждались в обучении.

Он не чувствовал себя образцом для подражания. Возможно, сразу после Просперо, когда многие требовали, чтобы он получил большее влияние, он мог бы воспользоваться шансом, но раны тогда были такими серьёзными, такими изнурительными, и яд предательства ещё слишком долго отравлял всё. Это всегда был выбор Кагана, и Джубал был прав.

Так что же тогда значит быть последним выжившим? Была ли в этом какая-то особая честь, или все недостатки по-прежнему были налицо, готовые раскрыться в конечном анализе?

Хорошо бы поговорить об этом с Ильёй, хотя он сомневался, что сейчас это возможно. Он даже не знал, где она — не здесь, на фронте, конечно. Но как раз в этот момент дверь открылась, словно движимая самой мыслью о ней.

Конечно, это была не Илья — судьба никогда не была такой благосклонной. Пригнувшись, как ему всегда приходилось в крепостях, построенных для простых людей, Боевой Ястреб Чогориса, Джагатай-хан, его примарх, вошёл внутрь.

Шибан низко поклонился.

— Каган, — просто сказал он.

Великий Хан смерил его оценивающим взглядом:

— Ты выглядишь лучше, Тахсир. Я рад этому. С возвращением.

— Спасибо.

Было время, когда Шибану так не терпелось увидеть Великого Хана, что он с боем пересёк полпланеты, чтобы оказаться рядом. Джагатай тогда был силой вселенной, кем-то, кому можно было не только служить, но и восхищаться. В некотором смысле Шибан по-прежнему чувствовал то же самое — преданность осталась такой же сильной — но бесконечный конфликт источил их всех, и не пощадил даже Джагатая. Он всегда был худощавым; теперь он выглядел поджарым. Он всегда говорил тихо, теперь его голос звучал хрипло. Что-то изменилось в нем после Катуллуса — насколько можно было судить его мощь не уменьшилась, но теперь в нём появилось что-то более холодное, что-то ледяное. Боевая броня цвета слоновой кости потрескалась, золотая подкладка выцвела. Волосы были распущены и плотно прилегали к медной коже. Шрам на щеке казался темнее, больше похожий на родимое пятно, чем на собственный порез.

Хан оглядел скромное помещение — узкую койку, стол, стул, блок связи и глушитель.

— Я никогда по-настоящему не верил, что ты погиб, — сказал он.

Шибан выгнул бровь:

— Тогда у вас было больше веры, чем у меня. По крайней мере, иногда.

— Я начал распознавать знаки. То, что я чувствую, прежде чем погибнет душа моего народа. — Он слабо улыбнулся. — Столь многие уже ушли, у меня была практика.

— Но Колоссы держатся. Я не знал, будете ли вы ещё здесь.

— Мы не будем. Скоро. — Затем Хан пошевелился, глубоко вздохнул, стряхнул оцепенение. — Расскажи мне про порт Вечная стена.

Шибан рассказал, как это было — подавляющее нападение, постепенное ослабление обороны, прогресс сопротивления, цена, которую они заставили врага заплатить, прежде чем внешние ворота наконец пали. Он говорил быстро, чётко, сообщая только ту информацию, которую хотел бы знать его повелитель.

— В конце концов, мы пытались использовать буксиры порта, чтобы превратить приводы в оружие. Поэтому я не участвовал в отражении последнего штурма, а также избегал боевых действий. Последнее, что я помню после того, как нас подбили — это удар снаружи на скорости. Полагаю, я очнулся где-то к югу от наружной стены. Тогда это был просто вопрос поиска пути назад.

Хан кивнул:

— Вопрос времени. Я предполагаю, что за этим стоит отдельная история. — Он посмотрел вниз на свои сцепленные руки, а затем поднял голову. — Но я горжусь тобой. Действительно горжусь. Нам нужен был там представитель, кто-то, кто напомнил бы моему брату, какой вклад мы вносим в его начинания. Я никогда не верил в сдачу портов. Я сражался бы дольше на платформах Львиных врат, но, по крайней мере, мы извлекли урок.

— Может быть, нам следовало его извлечь.

— Но мы извлекли.

Шибан заколебался, не зная, как на это ответить. Услышанное смутило его. Могло ли это быть правдой? Неужели его повелитель действительно не знал? В некотором смысле это облегчало задачу. В других — сильно всё осложняло.

— Значит вы… — начал он. — Вы верите, что мы должны были его удерживать?

— Конечно. Ты сделал всё, что мог.

— Вы и лорд Дорн, оба?

Взгляд тёмных глаз Джагатая пригвоздил его к месту:

— Что ты пытаешься сказать, Шибан?

Было невозможно что-либо скрыть от его генетического отца, даже если бы он попытался. И всё же пробовать подобрать слова, определить, как раскрыть эту болезненную правду, было мучительно.

— Возможно, я ошибаюсь, — тихо произнёс он. — Это всегда возможно. Но я говорил с командующим Ниборраном. Он объяснил всё так ясно, как только мог. — Он глубоко вздохнул. — Космическому порту Вечная стена позволили пасть. Его нельзя могло удержать, не с тем, что нам дали.

— Нет. Если бы это было правдой, вас бы эвакуировали.

— Нас не могли эвакуировать. Враг должен был поверить, что мы твёрдо намерены удерживать его. Глаза должны были быть сфокусированы на нём, чтобы они не смотрели в другое место.

В этот момент Шибан вспомнил, что он впервые почувствовал, узнав эту истину. Тогда всё было не так уж плохо — смерть в бою, по любой причине, была тем, что рано или поздно постигнет их всех. Пытаться восстановить всё это сейчас, после всех смертей — это было тяжело.

— Я не знаю, что это было. Какой-то другой фронт, какой-то другой гамбит. Но когда я поднялся на буксиры, чтобы выиграть нам немного времени, я сделал это, зная, что это будет не что иное, как отсрочка неизбежного. Я никогда не думал, что вернусь. Никто из нас не думал. Это было то, чему научились некоторые из нас. Нас послали туда умирать, мой хан. Это была уловка.

Какое-то мгновение, единственное мгновение, которое казалось вечным, Джагатай ничего не говорил. Его покрытое шрамами лицо оставалось неподвижным, осмысливая услышанное. Губы оставались сжатыми. Шибан внезапно вспомнил, каким был примарх во время испытаний легиона, когда он использовал клинок против тех из своих людей, кого искусил Гор, и был ранен глубже, чем любой из тех, кого он осудил.

— Ублюдок, — тихо выдохнул Хан. Его глаза потемнели. Скорбный взгляд быстро превратился в гнев. — Лживый, лицемерный ублюдок. — Он отвернулся, сжав кулаки, внезапно выглядя опасным, как будто мог разнести всё помещение. — Он смотрел мне в глаза. Он стоял прямо передо мной, ближе, чем ты сейчас, и лгал. Что он думал? Что я выдам его секрет? Что я помешаю ему? Чертовски верно, я бы так и сделал.

Шибану чуть не пришлось подавлять улыбку — не от удовольствия, а от своего рода облегчения. В конце концов, его примарх по-прежнему был силой вселенной — всё такой же живой, страстный и отчаянно защищавший, каким он был всегда.

— Им следовало сказать. Тебе следовало сказать. — Хан покачал головой в яростном неверии. — Воин может отдать свою жизнь за правое дело, но он должен знать. Когда мы создавали сагьяр мазан, мы никогда не лгали им. Эта мерзкая привычка — вот что привело нас в эту чёртову неразбериху в первую очередь — думать, что правду нужно держать в секрете, скрывать от тех, кто выполняет работу.

— Если бы мы знали, — осторожно предложил Шибан, — правда вышла бы наружу. Гамбит провалился бы.

— Ты действительно так думаешь? Ты так мало доверяешь тем, с кем сражаешься бок о бок, даже сейчас? — Губы Джагатая презрительно скривились. — С тех пор как всё это началось, я видел, как обычные приданные подразделения сталкивались с ужасами, с которыми им не было места в одной галактике. Я видел, как они встают, крепко сжимают оружие и смотрят на грядущее уничтожение. Душа Алтака, они стали примером для всех нас. Им следовало сказать.

Медленно Хан взял себя в руки, хотя гнев по-прежнему кипел в каждом жесте. Он привалился спиной к дальней стене, его длинные руки безвольно опёрлись в камнебетон. Подбородок опустился на грудь.

Снова воцарилась тишина, и Шибан знал, что лучше не нарушать её.

Следующее, что он услышал, было неожиданным — низкий, кисло-довольный смех.

— Но тогда какой из меня самого может быть пример? — пробормотал Хан. — Мой брат делает то, что должен. Он не может сломить свою природу, так же как и я не смог бы. Теперь я лучше понимаю некоторые вещи. — Его губы изогнулись в кривой улыбке. — Он был прав, конечно. Сатурнианская, полагаю. Это не делает его менее презренным, но я уверен, что он был прав. — Он оттолкнулся от стены и снова выпрямился. — Мне всегда потакали сверх всякой меры, ты знаешь? Рогал провёл жизнь, отказывая себе во всём, сдерживая каждое желание, которое могло бы доставить ему какую-то радость, и всё это в то время, как мы отпустили поводья, дали себе свободу и относились к приказу Трона так, как будто это было какое-то оскорбление.

— Мы были верны своей природе.

— Нам повезло. И мы были эгоистичны. — Выражение его лица снова помрачнело. — И сейчас мы исправляем это. Цена уже слишком высока, и впереди ещё много выплат, но теперь я зол, я в ярости, потому что никто не слушал, даже несмотря на то, что источник нашей болезни так же очевиден, как шрам на твоём лице. Если мы не сможем действовать сейчас, мы умрём за этими стенами, ещё одна напрасная оборона, и этого нельзя допустить, потому что где бы и когда бы мне ни суждено встретить смерть, это будет не за проклятой стеной.

Приятно было слышать такие слова. Даже если гнев Хана стал холоднее, чем раньше, менее радостным и жёстким, эмоция всё равно была великолепна.

— Тогда вы созовёте курултай, — сказал Шибан. — Вы вызовете ханов.

— Вызов уже отправлен, — сказал Хан. — Не только для легиона. Кому угодно, чему угодно, что может помочь. — Затем он ухмыльнулся со старым выражением опасного предвкушения. — И поэтому я радуюсь, что ты вернулся вовремя, чтобы присоединиться к нам, Тахсир. Охота объявлена. Ей понадобятся ловчие.

Теперь он знал, что ему нужно делать.

Сигизмунд бежал по коридору, его тяжёлые доспехи лязгали по металлическому настилу. Повсюду звучали сигналы тревоги, отдаваясь эхом в лабиринте взаимосвязанных проходов. Немногочисленные активные люмены тряслись на цепях от грохота снарядов, что обрушивались на окраины Меркурианской городской зоны. Фафнир Ранн следовал за ним, как и братья из ордена Храмовников — ещё не в полную силу, их поступь была тяжёлой и целеустремлённой. Чёрно-белые доспехи было трудно различить в мерцавшем свете, с блестевшими цепями, которые крепились к оружию, они напоминали призрачные тени.

С тех пор как Сигизмунд покинул бастион Осколок, он сделал сотню вещей. Он отдал командирам подразделений приказы. Он отправил резервные роты на посты. Он разработал планы уничтожения ключевых мостов, ведущих в центр города. Он выбрал боевых братьев легиона для руководства контратаками, соизмеряя каждую угрозу с их характером. Не осталось ничего, чего бы он не делал с тех пор, как участвовал в обороне космического порта Львиные врата, за исключением того, что теперь не было координации ни с Ранном, ни с его примархом. Он командовал единолично.

И это было великолепно. Он не мог лгать себе — это был тот момент, которого он так жаждал. Слова генетического отца по-прежнему отдавались эхом в ушах — поводок спущен. Так долго казалось, что он шёл на компромисс, сдерживался, обдумывал каждое принятое решение, чтобы оно не усугубило наложенное на него осуждение. В прошлом, во время крестового похода, ничего подобного не было, только уверенность. Это было то, благодаря чему он всегда преуспевал: уверенность в цели, отсутствие выбора или колебаний. Это было то, что делало его таким смертоносным, и он наслаждался этим, полностью осознавая, что говорили о нём другие воины в других легионах. Он сражался на поединках с ними со всеми, и победил их всех, и получал чистое боевое удовольствие от каждого момента — не от позора противников, что важно, а скорее от приближения к подлинному мастерству, к осознанию того, что больше нечему учиться или открывать, и тогда он сможет просто существовать в этой истине, как её аспект, как её лицо.

Он всегда хотел, чтобы мир был именно таким — никаких сомнений, никаких затяжных колебаний или двусмысленностей, только действие, чистота воли и поступков, знание того, что всё, что бы он ни сделал, никогда не было и не могло быть иначе. С первого дня восстания всё пошатнуло его целеустремлённость. То, на что он полагался с полной уверенностью, оказалось иллюзорным и слабым, а то, что считал вымышленным и простодушным, оказалось неожиданно сильным. Он был вынужден перестроиться, переориентироваться. Как знал каждый брат-мечник, время наибольшей слабости наступает в момент исправления дефектной техники. Он начал сражаться… и проиграл. Он встретился с Гором Аксимандом, и его вынудили отступить. Он встретился с Кхарном, которого ещё не мог заставить себя ненавидеть полностью, и был побеждён. Он даже напал на примарха. Было ли это высокомерием? Или просто безысходностью, отчаянной попыткой вернуть теперь столь неуловимое чувство превосходства? Если бы он каким-то образом совершил невозможное и победил Фулгрима, разве это окончательно развеяло бы шепотки сомнений?

Вероятно, нет. Теперь он знал, что изъян никогда не был внешним — тот всегда был внутри него, медленно давая метастазы, становясь непреодолимым, чем дольше он игнорировал его. Ему нужно было услышать слова освобождения от Дорна, чтобы понять это. Они все сражались, заложив одну руку за спину, пытаясь удержать мечту, которая уже умерла. Теперь враги совершенно изменились. Они были физически сильнее и морально опьянены, жадно поглощая дары, которых следовало избегать как яда. И всё же те, кто оставался верен, пытались цепляться за то, кем они были с самого начала. Они по-прежнему изрекали благочестивые речи о Единстве и Имперской Истине ещё долго после того, как верность таким добродетелям стала невозможной. Как только он понял это, как только он столкнулся с этим лицом к лицу, у него появилось то, что ему было нужно, чтобы снять оковы со своего сознания.

Я больше не сражаюсь за Империум, который был, — сказал он себе. — Я сражаюсь за Империум, который будет.

Так что теперь, когда он приближался к выходным пандусам, порталам, которые выведут его в ночь огня и крови, всё, что он чувствовал, — это нетерпение. Всё, что сдерживало его, было уничтожено, сожжено, испепелено во всепоглощающем огне новой уверенности.

Но у внутреннего входа в барбакан, прямо перед последними закрытыми воротами, он увидел ожидавших его солдат, их было много. Они были облачены в загадочные доспехи, которые он не узнал — тёмно-зелёные, гладкие, украшенные золотом. Когда Сигизмунд жестом приказал эскорту остановиться, их предводитель изобразил аквилу. Мужчина откинул шлем, который сложился и убрался в воротник-решётку брони в скользящей последовательности серводвижений. Лицо, которое он открыл, было худым, темнокожим и темноволосым, с символом Сигиллита на щеке.

— Бой зовёт, адепт, — прорычал Ранн, явно не желая, чтобы инерция отделения была остановлена. — Отойди в сторону.

Мужчина поклонился в знак извинения, но обратился непосредственно к Сигизмунду:

— Я ищу вас уже некоторое время, первый капитан. Халид Хассан, избранный Сигиллита, действующий от имени моего господина. Это займёт всего минуту.

Он сделал жест, и один из его подчинённых поднял оружие. Солдат сжимал его двумя руками, неуклюже, с трудом удерживая в воздухе, несмотря на то, что на нём было что-то вроде силовой брони. Это был меч в ножнах, слишком большой, чтобы обычный человек мог им владеть.

Как только Сигизмунд увидел клинок, слабая дрожь пробежала по его телу. Ему почти показалось, что он слышит тихий шёпот, беспокойный и скрытый. Язык тела человека, который держал клинок, выдавал его мысли — солдат отчаянно хотел его бросить.

— Что это? — с сомнением спросил Сигизмунд.

— Подарок, — ответил Хасан. — Из личного хранилища моего господина. Выкованный давным-давно, когда мир был другим.

Сигизмунду было трудно оторвать взгляд от клинка. Он сразу почувствовал, ещё до того, как его достали из ножен, что тот прекрасно сделан. Всё в нём — размер, профиль, изящное чёрно-золотое украшение от острия до гарды, — кричало об избытке, о чрезмерности.

— У меня есть клинок.

— У вас есть клинок. Это — Клинок.

— Тогда отдай его тому, кому он нужен.

— Он для вас.

— Кто это сказал?

— Император.

Сигизмунд поймал себя на том, что смотрит на чёрную рукоять. Ему пришлось сделать усилие, чтобы не протянуть руку и не схватить её. Чёртова штуковина манила. Смешанное чувство отвращения и благоговения заставило его застыть на месте.

— Он не говорит.

— Вы действительно в это верите? Меч ваш. Он всегда был вашим.

Ранн резко рассмеялся:

— Колдовство.

— И не близко, — сказал Хасан, не сводя глаз с Сигизмунда. — Час настал. Возьмите его.

Словно в каком-то трансе, почти бессознательно, Сигизмунд так и сделал. Когда он сжал рукоять, дрожь пробежала по его руке. Он взялся за край ножен и плавно вытащил клинок. Металл был чёрным, как смоль, и едва отражал свет. Он поднёс его к лицу и ничего не увидел. Поверхность впитывала свет, ничего не отдавая взамен. Она была эгоистичной, эта вещь.

— Почему я? — спросил он, почти ради формальности. Теперь, когда он держал его в руках, он почувствовал правду.

— Понятия не имею, — ответил Хассан, криво улыбаясь. — Мне приказали только доставить его.

Сигизмунд наклонил меч, повернул, перевёл в горизонтальное положение и посмотрел вдоль лезвия.

Тяжёлый. Намного тяжелее любого меча, которым он владел раньше, но что-то подсказывало ему, что это обстоятельство не замедлит его. Вес был просто ещё одним аспектом дикой природы клинка. Шёпот продолжался, чуть за пределами слышимости, почти разборчивый, когда он чертил клинком тренировочные дуги. Возможно, это было его воображение. Нет, это не было его воображение.

— Он был здесь всё это время, — пробормотал он.

— В покоях моего господина хранится много древних вещей.

— Нет, ты меня не понял. — Сигизмунд наконец снова посмотрел на Хасана. — Когда мы отправились в пустоту космоса, проповедуя конец магии, эта вещь уже была здесь. Она уже была сделана. Им Самим. О чём это тебе говорит?

Хассан пожал плечами:

— Я не собираюсь строить догадки.

Сигизмунд рассмеялся. Ловким движением он снял с цепи свой старый клинок и передал его Ранну. Затем он прикрепил её к рукояти чёрного меча и пристегнул ножны к поясу:

— Что ж, тебе повезло, что он мне понравился. Передай мою благодарность своему господину и скажи ему, что подарок соответствует моему новому настроению.

— Я так и сделаю. И какое это настроение, капитан?

Сигизмунд прошёл мимо него. Он почувствовал запах прометия ещё до того, как переступил порог.

— Убийственное, — прорычал он и побежал вверх по пандусу.

Бежит, теперь всегда бежит, ныряет в водостоки и укромные уголки, прижимает руки к ушам, чтобы заглушить сводящий желудок грохот, обматывает рот тряпками, чтобы не вдыхать ничего, кроме кирпичной пыли.

Эуфратия Киилер перебегала от укрытия к укрытию, перепачканная, словно наполовину утонувшая собака, едва способная остановиться на мгновение, чтобы хорошенько подумать о том, почему она вообще здесь, в самом центре событий. В Чернокаменной было — по-своему — безопаснее. По крайней мере, там ей не приходилось петлять по разрушенным миномётами улицам, пока полуразрушенные стены вокруг неё разносили на куски. Иметь дело с такими чудовищами, как Фо, по-своему навевало ужас, но, по крайней мере, её там кормили и поили, предоставили инфопланшет для работы; было что-то, чем можно было заполнить часы. И после потрясения, вызванного самим побегом, пришло ещё больше испытаний и ужасов, свидетелем которых она стала. Некоторые встречи — особенно одну — ей было невыносимо вспоминать.

О чём она только думала? Почему она позволила им убедить себя, что уйти — хорошая идея? Всё так быстро пошло наперекосяк, как и следовало ожидать, — столпотворение орудий и машин, крики и вопли, искра чистого ужаса. Тогда она просто бежала, бежала изо всех сил, так и не поняв, что её преследовало, ни разу не оглянувшись, чтобы проверить. Она опередила тех безликих охотников, но теперь целые армии убийц были повсюду, роясь в городе-дворце, словно мухи. Ей повезёт, если она продержится здесь день или два. Она даже толком не понимала, почему они вообще пытались её вытащить.

Просто не проповедуй, — сказали они. — Это ты, вот что важно. Так что не проповедуй. Просто… будь там.

В то время это казалось выходом, посланный ей чуть ли не провидением, и она не спорила, потому что с провидением не спорят. Вы позволяете реке нести вас туда, куда она хочет, поворачиваясь и брыкаясь в водоворотах, но не сопротивляясь. Вы должны верить, что течение несёт вас в нужном направлении, иначе какой в этом смысл?

Она пробежала по краю широкой воронки от снаряда, перепрыгивая через обломки чего-то огромного и металлического, прежде чем скользнула в тень неповреждённого жилого блока. Вечное ночное небо над головой было в огне от поражавших пустотные щиты боеприпасов, свою лепту вносили и размещённые на земле орудия, которые теперь широко развернули внутри подвесного барьера. Теперь всё время было так громко, приливная стена шума, которая разбивалась и отражалась от каждой неповреждённой поверхности, заставляя руки дрожать и зубы стучать.

Она присела на корточки, обхватив руками колени, тяжело дыша. На ней не было ничего, кроме тюремной униформы, которую ей выдали в Чернокаменной, но всё равно было жарко. Из-за количества взорвавшихся взрывчатых веществ воздух в Гималазии стал влажным, как в тропиках, и на тунике выступили капли пота.

Она позволила себе несколько секунд отдыха, несмотря на очевидную опасность. Она понятия не имела, что это за зона города, но враг продвигался через неё или близко к ней, потому что толпы людей уже хлынули в противоположную сторону, в панике, как крысы от пожара. Как и везде в осаждённом Внутреннем дворце, теснота высоких зданий давила. Неосвещённые башни вокруг были массивными, но половина из них превратилась в пустые остовы, а остальные получили ужасные повреждения. Всему этому разрушенному камнебетону и стали некуда было деваться, поэтому переходы были завалены, и даже хлипкие оставшиеся фасады скрылись за грудами обломков. Ей казалось, что всё, что делал враг — это создавал более плотный, извилистый ландшафт, чтобы в конечном итоге пробить себе путь, хотя миллионы душ, вероятно, по-прежнему прятались в полуразрушенных зданиях вокруг, скрытые от глаз или глубоко заваленные, грызущие свой собственный ужас в освещаемой боеприпасами темноте.

Она поползла назад, протискиваясь между двумя тяжёлыми балками, упавшими с какого-то разбитого вдребезги балкона, позволяя металлу остудить кожу. Она проголодалась и очень хотела пить. Скоро ей снова придется идти, хотя бы для того, чтобы найти воды. У неё не было ни плана, ни направления. Достаточно одного случайного выстрела из миномёта или лазерного луча, и она исчезнет, уничтоженная, ничего не добившись.

«Хорошо сыграно, Эуфратия, — подумала она про себя. — На этот раз ты сумела превзойти саму себя».

Было странно, несмотря на всё происходившее сейчас, размышлять над тем, что где-то над ней, вероятно, на якоре на высокой орбите, стоял «Дух мщения». Прошли годы с тех пор, как она была на этом корабле, но воспоминания по-прежнему оставались такими яркими, что казалось, будто это было несколько мгновений назад. Она достаточно знала врага, чтобы сомневаться, что какие-нибудь из общежитий, столовых и мест отдыха сохранились такими, какими были раньше, но она всё ещё могла живо представить, какими они были когда-то: с гражданскими лицами и обычной командой корабля, толкавшимися рядом с сверхчеловеческими гигантами и армейским персоналом — по-доброму весёлые, по большей части, полные оптимизма, открытые для насмешек и споров, но всё же часть чего-то большего, с устремлёнными в одном и том же главном направлении помыслами и усилиями.

Теперь эта маленькая группа исследователей уменьшилась. Они все были так молоды. На самом деле, как дети, которых отправили бродить по галактике с широко раскрытыми глазами и невежеством. Мерсади больше нет, Игнация больше нет исчез. Кирилл по-прежнему занимался чем-то вроде своей старой профессии, хотя та была настолько скомпрометирована, что имела мало отношения к тому, чем он когда-то гордился. Неужели он действительно думал, что Дорн не дёрнет поводок, если каким-то образом одержит верх в этой отчаянной борьбе за выживание? Идея о том, что они находятся здесь, чтобы свободно наблюдать, записывать, сообщать — теперь мертва, и Зиндерманн наверняка знал это в глубине души, в какой-то части своего сердца, на которую он не очень часто обращал внимание. Ей было интересно, что именно он на самом деле задумал.

Она посмотрела вверх, щурясь от неоновых огней далёких пустотных щитов. Да, где-то там, наверху, среди других гигантов космоса, был старый дом вдали от дома, старое пристанище.

«И ты по-прежнему там, — подумала она. — Мы все ушли, но ты по-прежнему там. Я чувствую тебя, дьявол. Может быть, ты тоже меня чувствуешь. Мне всё равно. Я больше не хочу тебя видеть. У меня достаточно образов, слишком много, которые я хотела бы стереть. Я не хочу видеть, насколько плохим ты стал».

Внезапно она напряглась. Она почувствовала, как что-то шевельнулось впереди, где-то в облаках пыли, которые дрейфовали и кружились в мерцавшем полумраке.

Она прищурилась и изучила улицу. Бежать было некуда — не выдав себя. Она прижалась спиной к углу двух балок, прикидывая, сможет ли протиснуться в щель между ними и найти какой-нибудь путь вниз, в подвалы здания.

Бесполезно — она застряла здесь, прислонившись спиной к каменной кладке, в тени, но едва ли защищённая от посторонних глаз. Всё, что она могла сделать, это стать как можно меньше и неподвижнее, едва осмеливаясь дышать.

Впереди, примерно в пятидесяти метрах, завеса дыма разошлась. Из тумана появились фигуры, шагая размеренно, не торопясь. Все они были огромными и с характерным сутулым профилем космических десантников. На мгновение Киилер осмелилась надеяться, что они из верных легионов, но потребовалось всего несколько секунд, чтобы понять, что это не так. Их боевая броня была серо-металлической, с тупыми краями и утилитарной. Они с лязгом пробирались сквозь обломки, держа огромное оружие двумя руками, внимательно осматриваясь по мере приближения. Их было восемь, с чёрно-жёлтыми шевронами Железных Воинов, линзы шлемов мерцали в менявшемся свете.

Киилер почувствовала, как у неё заколотилось сердце. Струйка пота потекла по виску. Она стиснула руки, крепко обхватив своё тело, как будто могла сжать его так, чтобы никто никогда не увидел.

Железные Воины шли по транзитному пути, проходившему рядом с её позицией, перелезая через кучи мусора и пробираясь через грязь. Их доспехи несли следы множества боевых повреждений, и двое воинов хромали. У некоторых на поясах висели шлемы космических десантников — алые, как у Кровавых Ангелов, и цвета слоновой кости, как у Белых Шрамов.

Они не смотрели в её сторону. Похоже, они направлялись прямо по тому, что осталось от центрального проспекта — возможно, отделение разведчиков какого-то более крупного формирования, а может быть, просто независимая банда в поисках добычи и славы. Если ничего не изменится они пройдут менее чем на расстоянии автомобиля от неё.

Тридцать метров. Треск и грохот артиллерии не смолкали ни на секунду, заглушая слабый шум её дыхания. Она сильнее прижалась к перекрещённым балкам, едва осмеливаясь взглянуть на приближавшихся чудовищ. Это были ужасные твари, сплав генной инженерии и технооружия с какой-то промышленной фабрики кошмаров. Игра света на броне заставляла их казаться какими-то не совсем реальными, похожими на гололиты, но она видела, как куски щебня превращаются в порошок под их ботинками, и чувствовала запах горячего металла, исходивший от реакторных сердечников их брони.

Двадцать метров. Они увидят её. Они должны увидеть её. Не имело значения, что она была крошечной, пригнувшейся и затерянной в тумане из пыли и тьмы — у них были датчики, способы улавливания тепла и частичного движения. Идти было некуда, пути к отступлению не было. Они увидят её.

Десять метров. Она подумала о том, чтобы убежать. Это, несомненно, станет её концом, но, по крайней мере, всё пройдёт чисто. Один масс-реактивный снаряд не столько останавливал человеческое тело, сколько уничтожал его. Она ничего особенного не почувствует.

Затем один из Железных Воинов поднял кулак. Отделение остановилось. Тот, что со стиснутой перчаткой, очень медленно повернул огромный, скошенный шлем в её сторону. Пара красных линз пронзила темноту, уставившись прямо на неё.

Она не могла дышать. Она смотрела прямо на это существо. Она застыла, сердце бешено колотилось, пришпиленная, как насекомое к бумажке. Всё, что этому нужно было сделать — поднять оружие. Или, может быть, просто подойти и схватить её за шею. Или, может быть, если бы оно хотело довести её до сердечного приступа, просто продолжать так смотреть на неё ещё немного. Она знала, что где-то под всем этим керамитом и кованым железом скрывается иссохшее сверхчеловеческое лицо, иссохшая сверхчеловеческая душа, развращённое создание безграничной злобы и бесконечной жестокости, порождение Долгой Ночи, возвращённое в реальность. Если ей повезёт, очень повезёт, всё, что оно сделает, это просто убьёт её.

Красные линзы. Целую вечность смотрят на неё.

Затем оно опустило кулак. Оно отвернулось. Оно снова пошло. Остальные последовали за ним, лязгая проржавевшими сервоприводами. Они продвигались по длинной, усыпанной обломками улице, над которой возвышались ряды безглазых жилых домов. Им потребовалось много времени, чтобы выйти за пределы слышимости, и лишь немного больше времени ушло, чтобы исчезла их вонь.

Киилер осталась на месте, дрожа, её тело буквально парализовало. Только когда она убедилась, что они скрылись из виду, ей удалось разжать затёкшие конечности и выбраться из укрытия. Пошатываясь, она двинулась вдоль стены, подальше от тени балок. Пустая транспортная развязка тянулась в обе стороны — пострадавшая пустошь из искорёженной арматуры и разбитого асфальта.

Оно видело её. Оно должно было видеть её. Даже пара глаз смертного смогла бы разглядеть её на таком расстоянии. Почему оно ушло? Эти твари не знали жалости. Они больше даже не понимали, что это такое.

Её по-прежнему трясло. Она осторожно вскарабкалась обратно по каменистому склону, пока не оказалась на уровне дороги. На краю того, что когда-то служило бордюром, на крошечной пирамиде из камней покоился одинокий череп. Конечно, в руинах было много черепов, но большинство из них всё ещё были покрыты пятнами плоти и прикреплены к спинным мозгам. Этот же был сам по себе, голый до кости, тускло блестевший, как будто кто-то его почистил. Он был обращён в сторону от неё, под углом к тому месту, где стоял Железный Воин, оставленный между ними, как охранный тотем.

Она подняла его, повернула и посмотрела на безглазое лицо. В его присутствии было что-то странно уместное, даже успокаивающее. Мёртвая голова в городе смерти, символ человеческой смертности, последний и постоянный остаток незамеченной жизни.

Некоторое время они смотрели друг на друга, плоть и кость. И одновременно Киилер почувствовала, как к ней постепенно возвращается самообладание. Руки перестали дрожать.

Почему она вообще сомневалась? Она уже столкнулась с худшим, что могло обрушить на неё царство ложных богов, и ни разу не дрогнула. Она столкнулась с гневом примархов и регентов и ни разу не отступила. Конечно, Железный Воин не видел её. Она была выбрана. У неё был долг, который она должна выполнить, задание, которое нужно завершить. Даже сейчас, когда всё рушилось и разваливалось на части, Он по-прежнему помнил о ней, защищал её, следил, чтобы она не споткнулась на последнем препятствии.

Она снова подняла голову. Определить расстояние, даже направление, было почти невозможно. Перестрелки казались наиболее ожесточёнными у скопления высоких башен, к которым она направлялась. Она слышала впереди грохот стрельбы из стрелкового оружия, возможно, даже крики, вырывавшиеся из человеческих глоток.

Значит, некоторые души по-прежнему сражались, даже здесь. Некоторые из них будут нуждаться в укреплении веры, если не будут сметены прочь.

Просто… будь там.

— Тогда пошли, — сказала она, заворачивая череп в тряпку и засовывая за пояс. — Ты и я. Давай сделаем это.

У Базилио Фо не было причин оставаться в живых. У него не было никакой реальной причины находиться на Терре, и, конечно, вообще не было никаких причин бежать из заключения. Жизнь была такой странной. Как раз в тот момент, когда вы думали, что происходившее не может быть ещё неправдоподобнее, что-то появлялось и учило вас толике смирения.

Или, по крайней мере, могло научить другого человека толике смирения, но Фо никогда не был смиренной душой. Он был достаточно рационален, чтобы видеть повороты судьбы такими, какие они есть — по большей части, глупая удача — но всё равно было трудно не испытывать прилив гордости каждый раз, когда он уклонялся от, без сомнения, очень заслуженного возмездия и мчался навстречу следующей возможности для интеллектуального роста.

Его попутчиков в основном исчезли — все эти военачальники, генетические манипуляторы и социопаты, с которыми он либо торговал, либо убегал от них, когда они влачили тяжёлую жизнь среди руин Старой Земли. Остались только он и старик, плюс те несколько Его лакеев и прихвостней, которые задержались во Дворце, как оставшиеся детали оборудования. Теперь они только вдвоём, ссорившаяся пожилая пара, измученная и постоянно придиравшаяся друг к другу, чьи лучшие годы давно прошли.

Он не особо грустил по остальным. Нартан Дюма действительно был хорошей компанией, по крайней мере, в первые годы, но большинство из них быстро утомляли. Для зверей было легче выжить на Терре во время кризиса, а звери обычно заводили плохие знакомства. Лишь очень немногие смогли пройти через это благодаря хитрости и коварству, и он был, безусловно, лучшим из них.

Теперь игре конец. Все планы и хитрости ни к чему не привели, их сравнял с землёй этот джаггернаут на Троне, самый тупой и безумный зверь из всех. Так много разрушили, так много невосполнимого и невоспроизводимого обратили в прах, что этого было достаточно, чтобы заставить культурного человека кричать. Что с того, если этот гигантский город будет точно так же стёрт в порошок? Только идеи имели значение, но и они уже были в основном уничтожены, заменённые бесплодным соревнованием между двумя соперничавшими и почти одинокого слабоумными балаганами ужасов.

Но это был ещё не совсем конец. Он получил свободу, у него было совсем немного времени, и он знал, куда идёт. Судя по всему, Внутренний дворец был немного разрушен, но у него хорошая память, и улицы оставались более или менее такими же, как когда он посещал их в последний раз. Опасность была очень высока, но он привык к опасности. Она ему нравилась. В его возрасте в жизни должна быть небольшая опасность — что-то, что заставляло кровь течь быстрее.

К тому времени он был одет в штатную форму инспектора департамента вооружений. Её первоначальному владельцу не повезло столкнуться с ним вскоре после его освобождения из Чернокаменной, и он умер почти оскорбительно быстро. Фо произвёл несколько изменений и сумел получить доступ к таблицам данных аугметики жертвы, и сумел немного изменить конфигурацию лица, так что при плохом освещении и на расстоянии даже люди, которые знали настоящего владельца, не удостоили бы его второго взгляда. Теперь он торопливо шёл по коридорам, принимая высокомерный важного должностного лица. Миллионы чиновников трудились в этих запутанных структурах, и вероятность того, что в нём признают самозванца, была минимальной.

Впрочем, это позволило ему зайти далеко. Там, куда он направлялся, было безопасно. Очень надёжно. Конечно, существовали способы проникнуть внутрь — он делал это раньше — но это будет нелегко, и время работало против него.

Он шёл быстро и уверенно. Он не обращал внимания на когорты мелких писцов и чиновников, бегавших от одного поста к другому с вытаращенными от недосыпа и страха глазами. Он игнорировал общесекторальные вокс-передачи, бесконечно предупреждавшие о приближавшихся обстрелах или эвакуации из городских зон. Он не направился прямо к цели, потому что разрешения и пропуска, которые он добыл, были далеки от идеала и недостаточно хороши, чтобы провести его через все промежуточные контрольно-пропускные пункты и биофильтры.

Ему нужно было добраться до центра. Не самого центра — это было невозможно даже для него — а части вспомогательной цепочки лабораторий, тех самых, которые бедная старая Амар Астарта помогла создать, прежде чем начала терять рассудок, и те, в которых, если повезёт, по-прежнему оставались кусочки и фрагменты пригодного для использования материала. Ему нужно было осмотреть хабы к востоку от Санктум Империалис, где возвышалась библиотека Кланиум и где когда-то базировались старые научно-исследовательские и опытно-конструкторские кластеры.

Он мог бы помчаться туда прямо сейчас, если бы был слишком глуп и нетерпелив. Видите ли, однако, не было ни малейшего шанса, что Амон, этот старый голем с пустой душой, ещё не потерял след. Кустодианские гвардейцы могли быть кем угодно, но они не были простофилями. Вполне возможно, что Андромеда-17 всё это время работала на них. Или даже если это не так, Амон быстро её вычислит. Это была их работа — знать, предсказывать, проводить триангуляцию. Да, вполне существовала вероятность, что прямо сейчас за Базилио Фо наблюдали, желая увидеть, куда он пойдёт, что будет делать и с кем будет разговаривать. Это была опасная игра — дать ему уйти, но сейчас ситуация стала настолько напряжённой, что стоило играть только в опасные игры. Люди Вальдора очень любили такие вещи. Позволить объекту подобраться поближе, позволить им проверить защиту, может быть, даже впустить прямо в центр того места, куда они хотели попасть.

Таким образом, вы узнаете всё о своих потенциальных слабостях, всё время держа группу под пристальным наблюдением.

Они называли это кровавыми играми. Это была хорошая концепция, но Фо тоже был хорош в играх, и ему очень нравилась кровь. Проблема с тем, если подпускаешь врага близко, заключалась в том, что тот мог ускользнуть от хвоста как раз тогда, когда вы этого не хотели, и тогда у вас возникали проблемы.

Ему нужно быть на высоте. Ему нужно иметь возможность изменить внешность, манеры, сделать так, чтобы его невозможно было отследить. Ему нужно быть начеку. Ему нужно использовать весь свой опыт и всё же рискнуть.

Всё это стало очень сложным. Он направился прочь от района Кланиум и проложил обратный маршрут вокруг основания Противосолонной башни. Он полностью выпал из людского потока на несколько часов, затем снова появился в автомобиле, который бросил через три зоны, угнал такую же модель и направился обратно. Он убил ещё четыре раза, дважды тайно, дважды демонстративно, и сменил одежду и выражение лица. Он оставил очевидный след на когитаторном терминале, затем такой, который трудно найти, а после подготовил взрыв всей сети, как только снова отправится в путь.

Весь этот шум дал ему достаточно времени, чтобы добраться до первого настоящего места назначения — склада медикаментов Имперской армии, спрятанного глубоко в импровизированном гарнизонном хабе под анклавом Виридаримского дворянства. Место было переполнено, битком набито перепуганными солдатами, готовыми к выступлению, но они не обратили на него особого внимания, когда он протискивался мимо. Зачем им это нужно? К тому времени он был в форме полковника, и единственное, чего они могли ожидать, если бы попались ему на глаза, — это шквал нежелательных приказов.

Он спустился на несколько уровней, уверенно пробежав по металлическим лестницам туда, где с голого камнебетона свисали люмены, а количество персонала наконец поредело. Медицинский склад располагался прямо на дне глубокой шахты, охлаждаемый промышленными холодильниками и запертый тяжёлыми стальными дверями. Двое дежурных охранников изобразили аквилу, когда он пронёсся мимо них.

Внутри находилось узкое пространство, втиснутое между рядами ящиков с припасами, холодное плохо освещённое и вызывавшее клаустрофобию. За диспетчерским столом размещались большие встроенные шкафы. Одинокая дежурная сидела за стойкой, окружённая планшетами с заявками. Она выглядела юной, измученной и испуганной. Её работа здесь, внизу, вероятно, была в основном заполнена офицерами, кричавшими ей невозможные вещи, поскольку запасы всего уже давно стали критически низкими. Это было ужасно несправедливо — то, что эта война сделала с людьми. Но её неприятности скоро закончатся.

— На службе Ему, солдат, — сказал Фо, одарив её своей самой сочувственной улыбкой. — Мне нужен доступ в защищённое хранилище.

Она нервно уставилась на него:

— Э-э, у вас есть допуск, сэр? Я не могу предоставить вам коды без них.

Он всё время смотрел прямо на неё — не агрессивно, с уважением, но твёрдо:

— Давно на дежурстве?

Она кивнула:

— Я не знаю, что случилось со следующей сменой. Я должна была сдать дежурство семь часов назад.

Фо фыркнул.

— Я займусь этим. Это твоё расписание? — Он протиснулся мимо стола, туда, где к доске была приколота стопка выцветших бумаг.

— Сэр, вам действительно не следует…

— Боже мой, тебя бросили здесь, внизу. Я позабочусь о том, чтобы тебе стало немного легче. И всё же, пока я здесь, лучше мне заглянуть в это хранилище. Мне нужны кое-какие хирургические реконструктивные инструменты, какие-нибудь средства для обработки кожи, маски с феромонами и тому подобное.

У неё хватило присутствия духа удивиться.

— Там не так уж много того… что вы назвали. Я действительно не уверена, что смогу…

Затем он прижался к ней и приложил палец к её губам. Он и забыл, как это было весело.

— Видишь ли, у меня важное дело, и буду очень признателен за помощь — времени мало. — Он снова улыбнулся своим лучшим доброжелательно-отеческим взглядом. — И перестань беспокоиться о процедурах — мы на войне. Помоги мне с кодами, и мы быстро покончим с этим. Серьёзно, что плохого может с тобой случиться?

Сигизмунд берёт чёрный меч

Изменение примарха стало бы самым худшим, единственным, с чем он не смог бы жить. Морарг знал, что его повелитель физически преобразился — клянусь богом, они все физически преобразились — но оставалась надежда, что его старая сущность каким-то образом сохранилась. Он видел его на поле боя после великой трансформации, и это было достаточно впечатляюще, но никогда по-настоящему не знаешь, насколько глубокими окажутся изменения. Для него, для Каифа Морарга, это было похоже на то, как будто каждая клетка во всём его теле была перевёрнута, растянута и превращена во что-то неописуемое. Но примарх… ну, кто вообще может быть уверен? Они были исключениями из всего.

Сейчас он находился в космическом порту Львиные врата. Огромное разрушенное сооружение исчезало во тьме испорченной атмосферы, его террасы уходили вдаль и ввысь, одна над другой, всё выше и ваше, далеко за пределы даже его зрения. Фасадные стены потемнели от грязи. В основном из-за боеприпасов Железных Воинов, но не только. С тех пор, как Гвардия Смерти заняла космический порт, плесень и водоросли распространились по неповреждённым в остальном парапетам и укреплениям, ещё больше очернив и разъев то, что осталось. Заваленные и прогнувшиеся посадочные платформы захватили лианы и паутина. Мухи жужжали и собирались в углах стен, размножаясь так быстро, что образовывали живые ковры, которые скользили по каменной кладке, словно водопады. Вся конструкция, настолько огромная, что её было трудно даже созерцать, не говоря уже о том, чтобы осмыслить, начала разрушаться, погружаться в себя, медленно растворяясь в биологическом. Изнутри она светилась бледно-зелёным светом, яркие цветные точки пронзали темноту над ней. Чем больше порт менялся, чем дольше они его занимали, тем ближе всё это становилось к… Барбарусу.

Происходило ли это намеренно? Разумеется, нет. Они все ненавидели тот мир — Мортарион сильнее любого из них. Может быть, они были обречены принести его с собой. Или, может быть, это был просто переходный этап, то, что они в конечном итоге преодолеют, как только станет очевидной истинная природа их странных даров.

Тем не менее, всё это только сделало крепость ещё более грозной. Физические укрепления, в основном пережившие штурм, поднимались из нагромождения окружавших порт руин, по-прежнему прочные, по-прежнему огромные. Некоторые из небесных мостов были разрушены, но несколько паривших виадуков всё ещё тянулись из внутренних районов Внешнего в похожие на пасть подъездные туннели. Корабли продолжали приземляться на самых верхних платформах, хотя почти все они теперь принадлежали XIV легиону, поскольку другие части армады магистра войны предпочитали использовать Вечную стену и Дамокл.

«Брезгуют нами», — подумал Морарг, уверенно пробираясь по нижним галереям и с хрипом вдыхая спёртый воздух. Через некоторое время к этой вони привыкаешь. Начинаешь ценить плодовитость всего этого, великолепное разнообразие вирусов, свернувшихся в глубоких ямах. Если союзники Гвардии Смерти не могли этого оценить, цепляясь за менее просвещённые традиции, им же хуже.

Он поднимался по очень длинным лестничным пролётам, с трудом обходил гигантские опорные колонны, забирался всё глубже и выше. Каждый зал на нижних уровнях космического порта был заполнен. Танковые роты окапывались, заполняя воздуховоды пути клубами дыма. Пехотные роты выстроились в залах сбора с высокими сводами, где постоянно пополняли запасы. Основную часть этих войск составляли Несломленные — космические десантники — поскольку большинство простых человеческих экипажей погибло в варпе. С тех пор численность была увеличена за счёт различных мутантов, звероподобных людей и культистов, но ценность таких солдат была незначительной, и поэтому основная армия, собранная в пещерообразных интерьерах, теперь в подавляющем большинстве была в силовой броне.

Кроме демонов. Эти призрачные присутствия метались и мерцали в тёмных галереях, развоплощаясь только для того, чтобы снова вернуться, покачиваясь и дрожа, как в некачественных видеофильмах. Большинство из них напоминали дворняжек с отвисшими животами — пародии на тучных или заражённых оспой смертных. Они бессвязно мычали, шатаясь вокруг, или просто валялись по углам, грызя куски плоти. Морарг избегал их, насколько мог. Без сомнения, они представляли смертельную опасность, и, без сомнения, примарха нашёл им применение, но они ему не нравились. Возможно, он передумает, как только увидит их в действии против врага, но сейчас они просто мешали, изо всех сил пытаясь сохранить форму, поскольку остатки телэфирного щита мешали им.

По мере того как он поднимался к резиденции примарха, их становилось всё больше, они болтали и перешёптывались, как испуганные дети. Воздух стал ещё более пропитанным миазмами, и мухи облепили всё, что попадалось на глаза. Последние следы пребывания IV легиона полностью исчезли — не осталось даже их запаха, и не было видно никаких забытых или выкинутых предметов, которые, возможно, когда-то принадлежали им.

Он подошёл к паре высоких дверей, закрытых и запертых. Двое воина Савана Смерти охраняли их, молча стоя со скрещёнными косами перед порталом. Мораргу не нужно было ничего говорить — как только он дошёл до верха лестницы, косы были убраны, и двери открылись. Пелена бледно-зелёного конденсата глубиной по щиколотку перекатилась через порог, скользнув по граниту, и стало заметно холоднее.

Он вошёл внутрь. Перед ним предстал огромный зал. Возможно, раньше это был какой-то крупный командно-диспетчерский центр с сотнями сотрудников, но теперь он почти опустел, пол усеивали разбитое оборудование и битое стекло. Через большие окна в западной стене можно было видеть множество тяжёлых посадочных площадок, которые веером тянулись по нижним уровням космического порта. За ними вдалеке мерцали вспышки масштабных сражений, дрожавшее созвездие на фоне теперь уже постоянной темноты.

Мортарион стоял во мраке, громоздкая фигура, окутанная тенью. Наполовину сформировавшиеся демоны появлялись и исчезали из реальности вокруг него, словно призрачный хор. Примарх стал настоящим гигантом, его прозрачные крылья расправились до самых сводов, покрытые патиной доспехи поблёскивали во мраке. Слабое шипение исходило из его респираторной маски, покрывая коррозией бронзу воздухозаборников.

Зачем она ему теперь? Если уж на то пошло, зачем она ему вообще нужна? Морарг не знал. Он никогда не спрашивал и, вероятно, никогда не спросит.

Кроме них двоих, единственное другое присутствие было полуреальным — гололит, ведущий передачу откуда-то с фронта, забитый помехами и изображавший одного человека. Очертания этого человека были Мораргу очень хорошо знакомы, хотя, как и в случае с Мортарионом — как и со всеми ними — тот был преобразован мучением в варпе. Он стал больше, напичкан дарами, вытянулся и раздулся, пока старая броня не треснула от напряжения. Мухи жужжали по периметру литтрансляции, выползая из отверстий доспехов, фрагментируя и рассеивая плохую передачу.

Тиф. Тот, кто сделал с ними всё это. Морарг явно прибыл в разгар жаркого спора. Казалось, тот подходит к концу, но он решил подождать на некотором расстоянии, склонив голову.

— Теперь они созрели, — прохрипел Тиф по гололитической связи. — У нас есть то, что нам нужно.

— Ещё нет, — ответил Мортарион, казавшийся уставшим от разговора. — Мы мало что выиграем и многое потеряем. Наберись терпения.

— Терпение! Это единственное, что ты когда-либо…

— Прекрати, немедленно. — Голос примарха внезапно понизился, превратившись в предупреждающее рычание, от которого волосы на шершавой плоти Морарга встали дыбом. — Следи за своим языком, иначе я вырву его. Это тонкий момент, и ты не видишь картину целиком. В отличие от меня. — Примарх сделал долгий, болезненный вдох. — Маяк моего отца отбили, и всё из-за неосторожной спешки. Было бы полезно подавить там сопротивление. Тебя это может заинтересовать, Калас, — эфир говорит мне, что Корсвейн из Первого командует Горой.

Тиф помедлил.

— Корсвейн?

— Именно он.

Гололит ненадолго разрушился, затем восстановился. Морарг старался не слишком присматриваться, но Тиф, похоже, обдумывал услышанное:

— Если вы не разрешите наступление…

— Я назвал тебе причины.

— …тогда, по крайней мере, это что-то конкретное.

Мортарион улыбнулся. Это можно было сказать только по морщинам серой плоти вокруг его глаз, и зрелище было не из приятных.

— Для командира с твоими талантами будет просто отбить её. К тому времени, как ты вернёшься, я ожидаю, что буду готов к главному штурму.

Тиф не был дураком. Он никогда им не был. Он обдумал предложение, осознавая возможность того, что его отсылают подальше от главного события, как нежелательный раздражитель. Тем не менее, Морарг кое-что знал об истории между ним и Первым легионом. Было трудно отказаться от шанса отомстить, и никто не мог сказать, что Астрономикон являлся второстепенной целью.

В конце концов, гололит затрещал, когда Тиф поклонился — короткое, пренебрежительное движение.

— Очень хорошо, — сказал он. — Но я продолжу следить за фронтом. Если я узнаю…

— Если фронт сдвинется, и ты понадобишься, я буду первым, кто вызовет тебя, — терпеливо сказал Мортарион. — А как может быть иначе? Мы переступим порог вместе, ты и я. Я пообещал это магистру войны — обязательство уже принято.

Тиф задержался ещё немного, выглядя так, словно собирался ещё что-то сказать. Затем, внезапно, связь прервалась, и гололит рассыпался облаком гаснущих серо-зелёных искр.

Только тогда взгляд Мортариона обратился к Мораргу, и только тогда Морарг, наконец, поднялся по последней ступеньке к своему повелителю.

— Каифа, — произнёс примарх с неожиданной теплотой. — Ты всё это слышал, да?

Морарг низко поклонился:

— Не так уж много, милорд.

— Только ту часть, которая касается нашего развёртывания.

— Да, только эту часть.

Мортарион изменил положение, и всевозможные устройства и фильтры, свисавшие с его архаичных доспехов, загремели друг о друга:

— Ты, вероятно, согласен с ним.

Морарг решил действовать осторожно. Не похоже, чтобы его повелитель был в особенно хорошем настроении:

— У меня нет никаких претензий.

Мортарион фыркнул резким смехом и стряхнул что-то свёрнутое и блестящее с нагрудника:

— Всё дело в том, что Калас — простодушный человек. Ему было бы лучше попасть в другой легион — глупый, где он мог бы потакать своим привычкам к ненужной драматичности. — Он сложил огромные руки вместе, соскребая патину с перчаток и угрюмо глядя на сцепленные пальцы. — Мы наносим им столько вреда, а он едва ли даже замечает это. Каждый час каждого дня бог посылает нам свои великие дары, и все они проходят через это место. Отсюда я почти вижу вершины Санктум Империалис, и всякий раз, когда мой взгляд останавливается на нём, тот ещё немного осыпается. Большинство из тех, кто внутри, никогда не узнают, откуда взялась болезнь. У них не будет названия для неё, а только чувство, что бремя небытия мешает думать, спать, даже поднимать оружие. А для тех, кто действительно понимает? У них нет ни сил, ни желания нанести мне удар. Красный Ангел вцепился им в глотки, их стены разрушены, а оборона превращается в руины. — Взгляд его слезящихся глаз снова метнулся к Мораргу. — Мы убиваем их очень умело, на расстоянии, а всё, чего хочет Калас, — это броситься на стены. Он слеп к опасности подобного плана.

Морарг не был уверен, ожидают ли от него каких-то слов по этом поводу. Он решил рискнуть:

— Какой именно, милорд?

— Той, что на нашей стороне, — мрачно сказал Мортарион. — Все знают, что это скоро закончится. Может быть, неделя. Может быть, меньше. И что потом? У кого есть видение будещего? Кому в этом сборище чудовищ и безумцев действительно есть дело до того, что должно произойти потом? — Он пренебрежительно покачал головой, отчего кабели на его шее зазвенели. — Я вывел нас из одного ада не для того, чтобы мы сразу же погрузились в другой. Что бы ни случилось, мы останемся единым целым. Когда моему отцу наконец перережут горло, мы займём своё место в новом Империуме с позиции силы. Пертурабо покинул поле боя, Фулгрим поддался своим капризам. Боевые псы Ангрона уже рвут себя на части, а ведьмаков Магнуса слишком мало, чтобы иметь значение. Когда я решу прорваться сквозь стены, когда все остальные будут измотаны, рассеяны или готовы сдаться, вы все будете со мной. Рядом со мной будет мой легион, несломленный и великолепный, объединённый во славу бога.

— Я понимаю, — сказал Морарг. По правде говоря, за исключением одного большого сомнения, которое мучило его с момента трансформации, у него никогда не было ничего, кроме полной веры в своего господина. Объяснение вещей было в целом чем-то вроде роскоши, в которой он не нуждался.

Мортарион снова улыбнулся:

— Но ты по-прежнему немного чувствуешь это, не так ли? Эту слабую тягу? Стыд. Ты хотел быть первым, нанести первый удар.

Морарг задумался над этим. Он говорил об этом с Крозиусом, когда они сражались в Мармаксе. Сразу после высадки на планету им казалось, что это их судьба, учитывая всё, что они выстрадали, чтобы оказаться здесь. Но теперь… Нет, он больше не был в этом так уверен. Его жажда крови, казалось, каким-то образом притупилась, сменившись странным оцепенением.

— Я не уверен, — честно ответил он. — И всё же…

Он посмотрел на своего повелителя, боясь зайти слишком далеко.

— Продолжай.

Морарг сглотнул:

— Есть те… Некоторые, я имею в виду, в легионе. Есть те, кто говорит, что… что лорд Тиф сделал это… Есть некоторые, кто будет… рядом с ним, если всё пойдёт…

Он замолчал. Для некоторых вещей было слишком трудно подобрать слова. К его облегчению, Мортарион, казалось, не был расстроен услышанным. Скорее он развеселился.

— Позволь мне помочь тебе, Каифа, — сказал Мортарион. — Ты слышал шёпот, что Тиф здесь настоящий повелитель. Ты слышал, что именно он вынудил нас перейти в нашу нынешнюю форму. Что он обманул меня, обманул всех нас, опустил завесу на наши глаза и по-прежнему управляет делами так, как ему нравится. Верно?

Это становилось опасным.

— Более или менее, повелитель. Только шёпот, мысли.

— Я понимаю. И ты не знаешь никаких имён за этим шёпотом. Это тоже как и должно быть. — Он сделал ещё один из своих глубоких, хриплых вдохов, и демонический хор в его тени вновь взволнованно затараторил. — Я не стану оправдываться. То время на кораблях было тяжёлым. Болезненным. Трудно восстановимым. — В глазах примарха на мгновение отразилась та боль — слабая вспышка, мелькнувшая над краем респиратора. — Я скажу только вот что. Ничто из того, что произошло на «Терминус эст», не было случайностью. Я слишком сильно любил вас всех. Это единственная ошибка, которую я признаю. Калас был не важен — просто инструмент, которым богу было угодно воспользоваться. Тебя это успокаивает?

Морарг многого из этого не понимал. Он не был уверен, что это произошло специально. Возможно, это был просто вызов — испытание веры. Или, может быть, там скрывалась какая-то правда, неясная, которую он должен понять.

— Я доволен, лорд, — тихо сказал он. — Я всегда доволен.

— И именно поэтому ты здесь, а он — нет. Для меня важна верность. Это очень важно для меня. Именно поэтому ты узнаешь план нападения сейчас, а он позже.

Примарх подошёл немного ближе, его огромная фигура, шаркая, двинулась вперёд, крылья дрожали.

— Потому что именно здесь история поворачивается в нашу пользу, — сказал он. — Оставайся верным, Каифа, будь терпелив, и ты увидишь, как всё начинается прямо отсюда, рядом со мной.

Теперь Нерожденные сами приходили к нему, не нуждаясь в приглашении, чтобы подойти на расстояние удара. Они хотели этого. По какой-то причине они хотели умереть от его клинка или, по крайней мере, ненадолго встретиться с ним лицом к лицу, посмеяться, или почувствовать какой-то прилив страха, или, может быть, просто быть здесь, в это время и в этом месте. Для них это имело значение. На этот раз они, казалось, воспринимали всё всерьёз.

Он всё равно убивал их, потому что таково было его призвание: Константин Вальдор, капитан-генерал, копьеносец, страж порога. Он шёл по узким проходам Санктум Империалис, по глубоким подземельям, по укромным местам, выжидая и наблюдая. А потом они приходили к нему, рано или поздно, выскакивая из темноты, чтобы вонзить клыки ему в грудь. Копье стало окровавленным, клинок покрылся густой эссенцией существ, которые на самом деле не нуждались в настоящей крови. Они умирали — или, по крайней мере, отправлялись обратно в то место, которое их породило — и тогда он начинал снова, тихо охотясь.

Бои на Внешней стене, где он служил бок о бок с Ралдороном из IX и Великим Ханом V, были достаточно тяжёлыми. Ралдорон произвёл на него впечатление — уникальный боец, расчётливый и искусный. Хан был Ханом, несравненным в одних отношениях, разочаровывавшим в других. Теперь, однако, время для охраны дальних крепостных стен прошло. Периметр неуклонно сокращался, отступая к Внутреннему дворцу, а теперь и внутрь него. Это никогда не было аккуратным процессом — большие участки территории были окружены и упорно держались — но ход дальнейших событий был предопределён.

Поэтому он больше не мог медлить. Всем выжившим кустодиям приказали отступить в Санктум Империалис. Вальдор, конечно, сообщил об этом Дорну, который едва отреагировал на любезность. Возможно, он не знал, что так много их так долго сражались на открытых позициях, настолько он был поглощён своими многочисленными обязанностями. Тем не менее, это было сделано. Десять Тысяч, которые теперь составляли лишь десятую часть номинального состава, взялись за оружие в самом сердце владений Императора, готовые к отражению штурма последних стен, как видимых, так и невидимых.

Вальдор лучше, чем кто-либо другой, понимал истинную природу конфликта. Любой призывник в окопах знал, что враг приближается по земле, но совершенно не подозревал о борьбе, происходившей всё это время у них под ногами. Битва за Терру продолжалась там, внизу, намного дольше и была на порядок более жестокой. По большей части лично Император сдерживал орды, и Его несравненная сила блокировала единственный стабильный проход в основание самого Тронного зала.

Однако каждый барьер становился негерметичным, если подвергался достаточному давлению, и теперь поры открывались. Как бы ни было больно Вальдору признавать это, контроль его повелителя ускользал. Огромный защитный щит, воздвигнутый над Дворцом, рушился. Погруженные в землю контрбарьеры рушились. Демоны теперь могли пробираться внутрь, проскальзывать через зубчатые стены, кружить в освещённом огнём воздухе, подниматься из отравленной почвы. Больше не было единого фронта битвы, не было чётко очерченной линии, за которой могли бы укрыться защитники, а была сильно продырявленная сфера неполного контроля. С каждым часом вероятность того, что эта остаточная защита полностью исчезнет, немного увеличивалась.

Он поймал себя на том, что почти желает, чтобы этот момент наступил. Он знал, что это должно скоро произойти. Жиллиман этого не изменит. Даже если Ультрадесантники каким-то образом появятся, скорее всего будет слишком поздно что-то менять. Всё должно свестись к Тронному залу, точке опоры всей великой драмы, как и было предопределено. Император был там. Магистр войны приближался. Остальная галактика казалась совершенно неуместной рядом с возможностью контролировать этот крошечный клочок территории, этот крошечный замкнутый зал, погребённый глубоко среди окаменелостей более ранних империй, единственное место на Терре которое Вальдор поклялся защищать любой ценой.

А потом он остановился, внезапно насторожившись.

Коридор убегал вперёд, чёрный, как смоль. Стены здесь напоминали кости, ребристые, узловатые и покрытые толстым слоем пыли. Он был далеко внизу, намного ниже даже самых глубоких уровней Темницы. Эти места пахли более старыми, более странными цивилизациями, которые жили и умерли за тысячи лет до того, как его собственная пробилась к известности. Не все следы этих забытых культур полностью стёрлись — туннели уходили далеко вниз.

Он прищурился, оставаясь совершенно неподвижным. В туннеле было тихо — здесь, внизу, неустанный грохот наземных орудий не был слышен. Однако он почувствовал какой-то запах, едва уловимый, слабый запах… гари.

Он начал красться вперёд, его аурамитовые ботинки мягко утопали в десятисантиметровом слое пыли. Стены коридора, созданного до размеров смертных, придвинулись вплотную. Можно было представить себя похороненным здесь заживо, задушенным окружавшими со всех сторон миллионами тонн камня. Наплечник зацепился за какой-то нарост, и он переместился. Казалось, что путь впереди стал уже, чем был на самом деле. Он посмотрел вверх, ища трещины от давления на вырубленном в скале потолке, и увидел только толстый слой древней грязи, чёрной, как нефть.

Ещё несколько шагов, теперь осторожно, все чувства напряжены. Запах становился всё интенсивнее. Ему показалось, что он услышал слабое шипение откуда-то сзади, но не обратил на него внимания. Что-то находилось сейчас с ним в туннеле, существо без души, свернувшееся клубком во тьме. Оно попытается обмануть его, если сможет, отвлечь его внимание, направить по ложному пути.

Он добрался до конца туннеля и увидел перед собой каменную арку, зернистую в ночном видении шлема. Краеугольный камень был низким — ему придётся наклониться, чтобы войти. На дальней стороне арки располагалась крошечная комната, испещрённая спорами плесени, липкими и влажными. У дальней стены стоял какой-то алтарь, на котором были выгравированы незнакомые ему символы и изображения. На алтаре стояла одинокая свеча, горевшая бело-синим пламенем, которое, казалось, вообще не давало света.

В этом месте было холодно. Очень холодно. Полосы инея обрамляли грубо обтёсанные камни. И всё же запах гари был невыносимым.

Там что-то было, пока скрытое от посторонних глаз, но тем не менее оно явно было.

Он активировал разрушающее поле копья хранителя, и пространство залил яркий свет. Тени отпрянули, все, кроме неровного пятна тьмы прямо перед алтарём, низкого сгустка неотражающей черноты.

— Уходи, — прошептал голос, детский и озорной. — Я молюсь.

Вальдор не стал сразу действовать. Можно было многому научиться у этих существ, если сохранять терпение.

— Здесь, внизу, нечему молиться.

— Но есть о чём помолиться.

— Как скажешь.

Сгусток тьмы извивался, расширялся, затем начал вращаться. Бледно-серая голова появилась, как будто из-под капюшона. Она была безволосой, безглазой и безносой. Большую часть занимал единственный рот с рядами крошечных зубов. Когда существо заговорило, дряблые широкие губы непристойно дрогнули.

— Ты мог бы оставить меня в покое, — сказало оно. — Я совершенно безобиден. И я живу здесь очень долго.

Вальдор оставался настороже. Пламя свечи перестало двигаться, словно попав в стоп-кадр.

— Здесь, внизу, никто не живёт.

— Ты и я. Мы живём.

— Только один из нас живой.

Рот растянулся в широкой ухмылке:

— Пока. Ты не в безопасности. Даже твой повелитель. Мы будем пировать Им, когда Он будет послан в наше царство.

— Я так не думаю.

— Ты думаешь? Сам? Я не вижу никаких доказательств этого. — Мерзкий рот растянулся ещё шире. — Но давай посмотрим, насколько ты быстр!

Оно внезапно дёрнулось вверх и в стороны, полный зубов рот распахнулся и увеличился с ужасающей скоростью. Вальдор нанёс рубящий удар прямо в распадавшуюся стену тьмы, рассекая копьём по диагонали и проводя наконечником по раскрытым пастям. Плоть растущего демона раскололась, разлетевшись на новые угольно-чёрные осколки, которые быстро соединялись, преобразовывались и извивались в новые тела. На мгновение показалось, что они поглотят всю комнату, когда они встали на дыбы, забрызгали слюнями одинокого кустодия и залили всё вокруг похожими на вакуум лентами тьмы.

Но Вальдор нанёс первый удар только чтобы приблизиться к настоящей цели. Его второй удар, поперечный, рассёк свечу пополам и погасил замёрзшее пламя. Многочисленные демонические формы мгновенно закричали в агонии, а затем распались на ошмётки, которые покрыли стены чёрной слизью. Вальдор развернулся к первоначальному скоплению псевдоплоти, по-прежнему сохранившему остатки жуткой пасти, и пригвоздил его к полу комнаты.

Оно корчилось и плевалось. На долю секунды Вальдор почувствовал, как сущность демона задрожала на древке копья. Он мельком увидел другой мир, бесконечный, сотканный из боли и злобы, круживший и преображавшийся. Тогда он понял, что это присутствие было мелким, первопроходцем, проверявшим слабые звенья, рабом более могущественных обитателей мира боли, и теперь ему суждено было быть поглощённым ими за его неудачу. Он испытал частицу его ужаса от подобного будущего — гораздо более острого, чем когда-либо мог испытать смертный.

Он нажал на спусковой крючок дезинтегратора, и последний кусок физического проявления существа взорвался с золотым треском.

— Настолько быстр, — мрачно сказал он и погасил пламя.

После этого ему потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. Не от физического напряжения — не произошло ничего особенного — а от столкновения с такой грубой правдой. Каждый раз, когда он делал это, каждый раз, когда он открывал себя этим видениям, их становилось немного труднее переварить. Он чувствовал, как мерзость загрязняет его, привнося призраки сомнения там, где их никогда не должно было быть.

За убийство этим клинком нужно платить. Если бы он мог сомневаться в своем повелителе, он, возможно, потратил бы больше времени, задаваясь вопросом, почему ему дали такое оружие. Казалось, Император выковал целую кучу таких вещей только для того, чтобы щедро раздавать их Своим слугам, как боевые трофеи какого-нибудь древнего военачальника. У всех у них были силы, некоторые вопиющие, некоторые тонкие, некоторые ещё не раскрытые, и ни одна из них не была простой и ясной.

Он посмотрел вниз, где последние остатки демонической сущности скапливались у его ботинок. Такие существа были наихудшими. Убийство смертного может раскрыть краткую, неприятную правду — что-то, что остановит и заставит задуматься. Нерожденные, когда их с криком отправляли обратно по другую сторону завесы, давали нечто гораздо более тревожное — мимолётное видение нечто невыразимого, мерзкого, выходившего за рамки разумного. Возможно, если бы он обладал более живым воображением, подобные видения могли бы сокрушить его. Но даже в этом случае они не забывались. Они кружили вокруг, повторяясь в голове, назойливые напоминания о том, против чего они все боролись, что они стремились построить, и что сейчас, похоже, им суждено потерять.

— Капитан-генерал, — раздался приоритетный сигнал в передатчике шлема. Это был Амон. Просто услышать его голос — ровный, спокойный, преданный голос — стало облегчением.

— Говори, — сказал Вальдор, выходя из комнаты.

— Последние новости из Чернокаменной. Женщина Киилер на свободе, её местонахождение неизвестно. Её контролируемое освобождение было прервано присутствием неучтённого фактора. Личность не установлена. Считается, что это Легионес Астартес.

— И теперь этот фактор охотится за ней?

— Несомненно. Я прошу разрешение на вмешательство.

— Отрицательно. Если ей предстоит сыграть какую-то роль, это произойдёт вне нашего контроля. — Вальдор никогда особенно не видел мудрости в этом спектакле, но за ним следили на самом высоком уровне, так что было лучше, чтобы тот шёл своим чередом.

— Ясно. Что подводит меня к другой теме.

— Биологический преступник.

— Я продолжаю держать его под наблюдением, но он опытный. При других обстоятельствах я бы приставил к нему гвардейцев-наблюдателей третьего уровня, но такой возможности больше не существует.

Это почти наверняка было правдой. Вскоре они больше не смогут осуществлять какой-либо контроль над Дворцом за пределами самого Санктума.

— Тогда твоё мнение?

— Учитывая обстоятельства, я не могу обещать, что смогу долго держать его под наблюдением. Это может потребовать более… квалифицированного вмешательства.

Вальдор обдумал услышанное. У него здесь были свои обязанности. Немногие могли выследить демона с такой точностью, и потребность в бдительности будет только расти. Если он и покинет узкие пределы Санктума, то только на короткое время. Несмотря на всё, что он видел в Темнице с начала осады, присутствие преступника по-прежнему вызывало у него значительное и растущее беспокойство.

Поначалу он почти не сомневался, что хвастовство Фо было пустым бахвальством, попыткой выбраться из затруднительного положения. Теперь, однако, он уже не был уверен. Существовала соблазнительная возможность, даже в этой галактике лжи, что Фо действительно имел в виду то, что говорил, и мог сделать то, что заявлял.

Создавайте угрозы, реагируйте на них. Поместите разум в положение тех, кто хочет причинить Ему вред. Подпускайте их поближе, идя на риск в обмен на полученные знания.

Это всегда было принципом, ещё со времён дел с Астартой. Тот факт, что они по-прежнему проводили подобные учения даже сейчас, когда перед ними открывались врата самого ада, можно было счесть либо храбростью, либо глупостью, в зависимости от склонности к риску.

— Следи за его положением, — сказал Вальдор, принимая решение. — Я лично приду за ним.

Невозможно было представить, что что-то смогут восстановить, не здесь, не так, как было раньше. К тому времени, когда Илья вернулась в Колоссы, масштабы распада восточной зоны боевых действий стали болезненно очевидны. Подземные маршруты из Последних врат по-прежнему действовали на отдельных участках, но во многих местах произошли налёты, которые нарушили жизненно важные линии снабжения и отвлекли скудные оборонительные ресурсы от поверхности. Вызванные ею многочисленные эшелоны маг-поездов в основном прошли, но они стали последними — любые оставшиеся подкрепления или поставки теперь должны были осуществляться наземным путём, а это было безумно опасно.

Она убедилась в этом на собственном опыте. Когда пришло время покинуть Внутренний дворец и вернуться на периферию, Соджук забеспокоился ещё сильнее. Каким-то образом ему удалось собрать эскорт из трёх дозорных спидеров и запасной «Химеры». Он сделал это, не посоветовавшись с ней, и когда она возразила ему, он едва мог смотреть ей в глаза.

— Мои извинения, сы, — сказал он. — В следующий раз я обязательно это сделаю.

На это ей пришлось выдавить улыбку. Соджук был хитрым старым лисом — следующего раза для всего этого не будет.

Это был трудный участок, некогда лежавший к востоку от больших имперских формирований, собравшихся у Последних врат. Там уже началась бомбардировка — даже глубоко под поверхностью чувствовалось, как содрогается земля. Чем дальше вы заходили, тем хуже становилось. Маленькому конвою потребовалась пара часов, чтобы подняться наверх примерно в пятидесяти километрах к северу от Львиных врат, и это было похоже на выход в пасть ада. Сам портал был в огне, огромное бушующее зарево, от которого пульсировал южный горизонт. Странные крики эхом разносились по разбитой пустоши, заставляя лужи едкой воды в воронках покрываться рябью.

— Якша, — выплюнул Соджук, с трудом пробираясь сквозь грязь.

Однако им повезло — они не столкнулись ни с одним из этих ужасов напрямую и ни с чем другим на пути в виде серьёзного сопротивления. Им пришлось обойти подразделение пехоты VIII легиона, направлявшееся на запад через руины, но в остальном худшим, с чем они встретились, были банды культистов и ауксилий предателей, по которым можно было нанести сильный удар, а затем убежать. Как только он смог, Соджук снова завёл их под землю, прямо в разрушавшиеся туннели, которые вились на восток к вспомогательной крепости периметра.

Когда они, наконец, добрались до приёмных портов Колоссов, охраняемых в освещённой лампами темноте тяжёлыми башнями с лазерными пушками и неподвижными рядами танков V легиона, Илья испустила долгий вздох искреннего облегчения. Возможно, сейчас это место было изолировано, окружено почти со всех сторон едва ли не бесконечными врагами, но они были её народом, островком знакомого, крошечным отголоском Чогориса.

После этого она попрощалась с Соджуком и поднялась на северную командную башню. Её отчёты уже были собраны и разосланы по сети связи, но не было никакой гарантии, что они дошли — в эти ненадёжные времена вам нужно было действительно поговорить с кем-то лично, чтобы иметь хоть какую-то уверенность в том, что вас услышали. Большая часть оставшегося в оперативных залах Колоссов военного персонала, теперь принадлежала к легиону — почти все штабисты Имперской армии были эвакуированы. Иногда вы сталкивались с офицером в цветах не-легиона и всегда обменивались с ними короткой улыбкой или кивком — они были такими же, как она, ушедшими с первооткрывателями аборигенами, не желавшими покидать компанию этих странных чужаков из другого мира, готовых умереть рядом с ними, а не вернуться к тем, с кем они выросли. Так было с людьми Джагатая — вы могли заразиться, если не были осторожны.

Оказавшись в главном наблюдательном зале, который был забит и полон лихорадочной энергии, она поговорила с Цинь Фаем, нойон-ханом и командующим обороной северной зоны. Он внимательно слушал её донесения, кивая и время от времени настаивая на подробностях, сверяя услышанное с учётными книгами, которые ему приносили помощники.

«Теперь у них это получается лучше, — поймала она себя на мысли. — С другой стороны, у них не было другого выхода».

В конце ориентировки он поклонился ей:

— Наша искренняя благодарность, сы-Илья. Это не удалось бы сделать без вас.

Вероятно, его слова были правдой. Белые Шрамы никогда не пользовались теми контактами, которыми обладала она — путями в имперскую командную структуру, как в этом конкретном случае. Хотя было приятно снова почувствовать себя полезной, мысль об этом заставила её слегка загрустить, как старый инструмент, который постепенно изнашивался, пока не смог сделать только одну вещь хорошо. Если это было последнее задание, которое она выполнила для них, оно казалось незначительным — поручение по сбору, сбору повреждённых активов.

— Это последнее, что мы получим, — сказала она ему. — Все пути на запад перекрыты.

— Если это то, что у нас есть, — сказал Цинь Фай, — то этого должно быть достаточно.

А потом она внезапно почувствовала слабость. Её желудок был пуст, и она была обезвожена. Она переезжала с места на место, часто под обстрелом, без передышки, в течение нескольких дней. Было бы неплохо продолжить разговор с нойон-ханом, чтобы лучше понять, как развиваются планы, но она боялась, что может упасть в обморок. Она извинилась, вышла и поспешила вниз, в свои покои, расположенные глубоко во внутреннем ядре крепости. Вернувшись, она дрожащими руками потянулась за чашкой воды, расстегнула воротник генеральской шинели, тяжело опустилась на стул, закрыла глаза и позволила конечностям обмякнуть.

Только после того, как она несколько секунд посидела в тишине, до неё медленно дошло, что она не одна. Что-то ещё находилось здесь с ней, что-то огромное и чудовищно опасное, что-то, что едва ли принадлежало к той же сфере существования, что и она, не говоря уже о той же комнате.

— Вы могли бы постучать, — пробормотала она, по-прежнему не открывая глаз.

Когда Хан ответил, несвойственная его характеру неловкость заставила её усмехнуться.

— Прости меня. Когда ты вошла, ты выглядела неважно, так что я… ну, я не знал, как тебя предупредить.

Она открыла глаза и поёрзала на стуле. Он стоял у дальней стены, за пределами скудного света единственного люмена, слишком большой, чтобы поместиться на любой из её предметов мебели, и выглядел таким смущённым, каким она никогда его не видела.

— Я сейчас приду в себя, — сказала она. — Подойдите, поговорите со мной.

Он направился к двери:

— Ты выглядишь усталой. Мне не следовало ждать тебя здесь. Я вернусь позже.

— Нет, правда. — Илья протянула руку к нему, её пальцы коснулись перчатки, потянув его назад. — Позже у вас не будет на это времени. Мы не разговаривали уже несколько недель. Это неправильно. Пожалуйста.

Он колебался, глядя на неё сверху вниз. Они представляли собой потрёпанную пару — измученный битвой военачальник и его измученный эмиссар.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Старой, — сказала она. — Я чувствую себя очень старой. Как вы себя чувствуете?

Тень улыбки промелькнула на его гордом лице. Никто другой никогда бы не осмелился задать ему этот вопрос. Ни один из десятков тысяч воинов под его командованием, ни один из сотен тысяч солдат ауксилии, маршировавших под его знамёнами, никогда бы не осмелился.

— Я чувствую себя… улаженным, — задумчиво произнёс он. — Фигуры расставлены. Расчёты сделаны. Очень скоро мы достигнем точки, когда ничего нельзя будет сделать, кроме самого действия.

Она обнаружила, что не слишком верит в это. Он говорил подобные вещи накануне других сражений, и тогда она верила в них, но сейчас всё было по-другому. Ставки были выше, вероятность уничтожения была ошеломляющей. Это не было добровольным решением в каком-либо значимом смысле. Она изучала те же отчёты, что и он, присутствовала на тех же заседаниях совета. Это было отчаяние, последний плевок в глаза судьбе, и если кто-то и выиграет от того, что они сделают, то это будут не они.

— Но, конечно, не совсем, — добавил он с иронией. — Всегда есть сомнения. Тем более сейчас. Оно затуманивает всё, и даже когда вы знаете причину болезни, трудно напоминать себе, что она отчасти искусственная, и с ней можно и нужно бороться.

— В Санктуме ещё хуже, — сказала Илья.

— Могу представить.

— Но это ещё не всё, не так ли? — Она сделала глоток воды. — Я имею в виду, вы пришли сюда не за этим.

Хан отошёл от неё, направляясь к полке, где она хранила несколько сохранившихся старых вещей — печати, отмечавшие её вступление в Департаменто Муниторум; дешёвый пласталевый сувенир о Триумфе, который она взяла с Улланора; бесценный кинжал, подаренный ей Цинь Са, который никогда не покидал ножен.

— Никогда не иди лёгким путём, — сказал он, глядя на безделушки, но на самом деле не видя их. — Мы страдали из-за этого. И теперь, в некотором смысле, это самый простой путь из всех. Перестать сдерживаться, вырваться на свободу, как мы и обещали со времён Просперо. — Он осторожно положил руку на полку. — Есугэй видел это. Он рассказал мне о том, что видел. Что я закончу своё путешествие, сражаясь с порождением тьмы, в мире тлеющих углей. И я пытался отмахнуться от его слов, но они постоянно возвращались. В этом и проблема с видениями грозовых пророков — вы задаётесь вопросом, не работаете ли вы на то, чтобы воплотить их в жизнь. Так что, несмотря на всё, что заставляет это казаться неизбежным и правильным, возможно, в глубине души я просто устал от компромиссов и стремлюсь всё уладить. Самый простой путь.

Она наблюдала за ним, пока он говорил. Он стоял прямо, как всегда. В своих доспехах он по-прежнему выглядел внушительно, но у неё возникло ощущение, что под этими пластинами больше пустоты, чем когда-либо. Все воины легионов были одинаковы — их создали для того, чтобы продолжать идти вперёд, какими бы истощёнными и израненными они ни были. Обычный человек через некоторое время остановился бы, но люди Императора просто продолжат сражаться, пока исключительный механизм их тел окончательно не развалится. Смерть для них ничего не значила. Бесчестье означало почти всё. И поэтому они могли говорить о невозможном испытании, которое не сулило ничего, кроме боли в самых в немыслимых масштабах, как о «простом пути».

— Почему он рассказал вам об этом? — спросила она.

— Я не знаю. Я думаю, потому что это его беспокоило.

— Или потому, что он считал, что должен был это сделать. Чтобы дать вам возможность выбирать.

— Может быть.

Илья выпила ещё немного. Она начинала чувствовать себя всё больше похожей на саму себя. Вы могли забыть, какая это была привилегия — говорить с такой откровенностью. На протяжении многих лет с Ханом — это случалось лишь изредка. Сейчас его голос звучал почти так же, как незадолго до разлома Катуллус — размышляя о прошлом, беспокоясь о будущем — поэтому беседа с ним казалась более важной службой, чем сбор танков.

— Вы же знаете, что у меня никогда не было семьи, — сказала она. — Я никогда по-настоящему не знала, хочу я этого или нет. К тому времени, как я всерьёз задумалась о ней, возможность была упущена. Я не жалею об этом. Я сделала то, что должна была сделать. И как раз в тот момент, когда я думала, что добралась до конца всего, я прибыла на Улланор и обнаружила, что накрепко связана с вами. Так что в конце концов у меня появилась семья, и вы приводили меня в ярость, беспокойство и изнеможение — всё то, что, как я думала, я могла упустить. — Она грустно улыбнулась. — Но последний урок стал самым трудным, потому что потом вы все начали умирать, и я узнала, как это больно. Я была самой слабой, но каким-то образом я всё ещё здесь. Теперь я начинаю задаваться вопросом, смогу ли я по-прежнему быть здесь, когда вас всех не станет. Я оплачу вас, если выживу, как оплакиваю Таргутая, Са и Халджи. — Она посмотрела на него. — Но я буду гордиться. Трон, я буду гордиться вами. Не потому, что вы самый храбрый или лучший, а потому, что вы это делаете. Вы задаёте вопрос. Я научила вас, как уберечь склады от истощения, но я не учила вас этому. Вы всегда так делали. — Она с трудом приподнялась на стуле, чувствуя, как тело предаёт её. — И теперь пришло время, мой Хан. Вот почему мы вернулись.

Он подошёл к ней. Чтобы оказаться с ней на одном уровне, ему пришлось опуститься на колени. Он протянул огромную руку, и она протянула свою, и каждый пожал другую.

— Я сделаю всё, что смогу, чтобы ты была в безопасности, — сказал он.

— Если они придут сюда, пока вас не будет, — сказала она, — я устрою им ад.

— Проследи, чтобы твои слова не разошлись с делами. — Он посмотрел на неё глубоко посаженными глазами, теми, которые могли мгновенно вспыхнуть боевой яростью, теми, которые были свидетелями как царства богов, так и погребальных ям смертных. — Потому что я планирую вернуться.

— Хорошо.

— Нам ещё многое предстоит сделать.

— Как всегда.

— Тогда будь здесь. В целости и сохранности и снова готовой служить.

— Как пожелаете, мой сеньор, — сказала она, крепко сжимая его ладонь, — так и будет.

Потребовалось некоторое время, чтобы запах исчез. Олл Перссон пережил много плохого за свою неестественно долгую жизнь. Некоторое из худшего произошло недавно, во время всего этого беспорядочного шатания в пространстве и времени. Эти встречи перетекали одна в другую, просто череда всё более зловещих передряг и побегов, никогда не зафиксированных в какой-либо надёжной истории или устойчивом ощущении местоположения, никогда не становившихся последовательными, предсказуемыми или понятными.

Судьба солдата всегда была такой — долгие периоды скуки, внезапные вспышки ужаса. Впрочем, для Олла долгие периоды скуки длились столетиями, из-за чего недавние вспышки ужаса казались ещё более яркими и неконтролируемыми. И всё же, несмотря на всё это, ничто из пережитого ни в этой войне, ни в любой другой, не было хуже, чем улей Хатай-Антакья.

Он сидел в главном трюме лихтера, обливаясь потом, чувствуя лихорадку и не в силах унять дрожь в руках. Он знал в чём дело — отсроченный шок, избыток адреналина и кортизола, которые теперь переполняли его желанием сражаться или бежать. Или, может быть, просто обычный нервный срыв. Они всегда запаздывали с ним. В райском улье он так упорно боролся за то, чтобы остаться в живых и держаться подальше от приторно-сладких кошмарных садов, что свалиться от слабости не было вариантом. Теперь последствия настигали его, и такой исход казался действительно очень вероятным. Он по-прежнему чувствовал тот запах на одежде, коже и волосах.

Но он не мог позволить этому взять верх. Ещё нет. Возможно, через несколько дней он сдастся и, наконец, найдёт какой-нибудь выход. Однако теперь он как никогда близок к тому, чтобы оказаться там, где должен. Всё складывалось воедино.

Ещё немного, Олланий, сказал он себе. Ты можешь развалиться на части, когда мы доберёмся туда, если захочешь. Сейчас с тобой незнакомые люди. Совершенно незнакомые. Не устраивай сцен, только не перед ними.

Он старался. Он держал голову высоко поднятой. Он потел и с трудом глотал, но не потерял сознание.

Зибес тоже был в плохом состоянии. Он начал раскачиваться, очень медленно, обхватил руками лодыжки, его затылок бился о внутреннюю стенку трюма. Кэтт была угрюма — Олл догадался, что она с подозрением относится к новым людям, которых они взяли с собой. Графт, конечно, не обращал на всё это внимания. Кранк, однако, выглядел полунадломленным, его внешняя твёрдая оболочка по-прежнему оставалась, но пустота внутри была очевидна. Он будет скучать по Рейну. Они все будут.

А потом появились новички. Лидва, прототип космического десантника, которого привёл Джон. Олл сразу узнал старого телохранителя Эрды, несмотря на то, что прошло много времени с тех пор, как они нормально общались. Очень странно снова оказаться в такой непосредственной близости. Лидва, со своей стороны, воспринял всё это спокойно.

Последние двое были самыми странными из всех. Колдунья по имени Актейя, которая появилась как какой-то призванный джинн именно в тот момент, когда казалось, что они вообще никогда не выберутся из Хатай-Антакьи, и её спутник, тот, кто называл себя Альфарием. В отличие от остальной группы, эти двое, похоже, знали, куда идут. Похоже, у них был какой-то план.

Хотя, возможно, это было просто бахвальство — Олл на собственном горьком опыте убедился, что те, кто, на первый взгляд, лучше всего контролировал ситуацию, часто оказывались теми, у кого хватка была самой шаткой. Кроме Него, конечно. Он всегда точно знал, куда идёт.

Олл закашлялся, сильно сжал кулаки, пытаясь собраться с мыслями. Они сумели выжить. Теперь предстояло решить, что делать дальше.

Поэтому он просто сказал это вслух. Нужно было с чего-то начинать.

— Что нам теперь делать? — спросил он.

Кранк не поднял голову. Кэтт с отвращением отвернулась. Актейя рассмеялась, хотя и не зло.

— Твой друг пилотирует эту штуку, — сказала она. — Может быть, стоит спросить его.

— Он просто уводит нас отсюда, — сказал Олл. — Когда мы в следующий раз приземлимся, он задаст мне тот же вопрос. Я собираю мнения.

— Мы все знаем, куда идём, — угрюмо сказала Кэтт. — Туда, куда мы шли с Калта. Во Дворец.

Зибес кивнул.

— Дворец, — пробормотал он.

— Дворец? — спросил Олл, беспокоясь о Зибесе, но вынужденный пока игнорировать его. — Я имею в виду, что мы планируем? Просто появиться? Поздороваться? Посмотреть, смогут ли они втиснуть ещё несколько бойцов и найти что-нибудь полезное для всех нас?

— Тебе нужно только быть там, — сказала Актейя. — По крайней мере, я так считаю. Рассеянное братство собирается как раз в тот момент, когда над всем заходит солнце.

Олл фыркнул:

— Но я не хотел в этом участвовать. Джон может быть убедительным, когда у него есть желание, и даже он летит вслепую. Теперь у нас мало времени. — Он взъерошил волосы. Они по-прежнему воняли теми ужасными духами. — Итак, давайте начнём с самого начала — кто ты, почему ты здесь, кто твой попутчик и почему именно он?

— Я — Аль… — начал космический десантник.

— Даже не думай повторять это снова, или, да поможет мне бог, я открою эти чёртовы двери и убью нас всех, — огрызнулся Олл.

— Он — последний остаток старой пьесы, — спокойно сказала Актейя. Она переместилась, прислонившись к металлической скамье, на которой сидела, её костлявое тело заставляло длинное платье растекаться волнами. — Послан на Терру присматривать за делами для своего хозяина. Наши пути пересеклись, и с тех пор мы у нас общие интересы.

— Чтобы снова подтолкнуть старую линию Кабала? — скептически спросил Олл.

— Нет, эта нить перерезана, — ответил Альфарий. — Приказы всегда могут измениться. Моя нынешняя обязанность — доставить леди туда, куда она пожелает.

— Дворец, — повторила Кэтт так же раздражённо.

— Конечно, — сказала Актейя.

— Но почему? — спросил Олл. — И почему ты настолько уверена, что взяла нас с собой?

— Потому что я узнала, что в этой драме нет определённости, только вероятности, — сказала Актейя. — Если бы я знала, что я должна делать и как, тогда я бы это сделала. Но вот в чём дело. Здесь есть архетипы. Определённые типы людей. Некоторые очень мощные. — Она посмотрела на Кэтт, — и некоторые очень простые. — Она посмотрела на Графта. — В этом флайере «моментальный снимок». Что-то, собранное вместе судьбой, случайным образом, но всё же охватывающее все основные категории. У нас есть женщины, мужчины, состояния между ними. У нас есть сервитор, фермер, псайкер, солдат, вечный, космический десантник… ты понимаешь, к чему я клоню?

— Не совсем.

— Что это не случайность. Что это призыв. Сбор.

— Кем?

— Я не знаю. — Она улыбнулась и закатила невидящие глаза. — В самом деле не знаю. Жить, умирать и снова жить — не слишком помогает лучше понять это. Большую часть времени остаётся просто догадываться, что происходит. — Выражение её лица снова стало серьёзным. — Но некоторые из вас были активны, как Джон. Как я. Другие были пассивны или втянуты в это путешествие. Я не думаю, что это имеет значение. Важно то, что мы здесь, направляемся туда, где нам нужно быть. И мы все должны быть там — не только ты, не только Лидва, но и все мы.

— Потому что ты страхуешь ставки, — сказал Олл.

— Потому что она всё выдумывает, — сказала Кэтт. Она подняла голову и бросила на другую женщину злобный взгляд. — Она ни черта не знает. Я это чувствую.

Кранк пошевелился, взглянул на Кэтт, затем осторожно потянулся к кобуре. Если всё обернётся плохо, он выстрелит в Актейю, не обращая внимания на тот факт, что все они находились в герметичном трюме.

— Полегче, — сказал Олл, вдобавок ко всему у него начинала раскалываться голова. Боже, он чувствовал себя ужасно. — Даже если это правда, она не хуже любого из нас. — Он слабо улыбнулся Кэтт, стараясь поддержать, потому что сочувствовал ей. — Послушайте, мы всего лишь следовали интуиции, не так ли? Надеялись, что у Джона будут ответы. Но полагали, как я думаю, что у него их нет.

— Я просто пыталась убежать, — сказала Кэтт.

— Вот так всё и начинается, — сказала Актейя.

— О, заткнись, — сказала Кэтт.

— Ладно, хватит! — сказал Олл. Ему нужно было двигаться. Ему нужно было размять затёкшие ноги и немного подумать. — Всё началось, как началось. Но давайте обратимся к положительным моментам. Мы живы. Мы — в основном — не хотим убивать друг друга. У нас есть немного времени. И мы все хотим, так или иначе, вернуться к Императору.

— Нет, нет, — возразила Актейя. — Это то, что я пыталась сказать — это не простое действие. В узоре много нитей, как говорили на Колхиде.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Олл, чувствуя, что пожалеет о своём вопросе.

— Ты можешь пойти за Императором, если тебе нужно, — сказала Актейя. — И я помогу тебе. Я подведу тебя так близко, как только смогу. Но я здесь не поэтому.

Затем она бросила на него странный взгляд — отчасти торжествующий, отчасти затравленный.

— Потому что я иду за ним, — сказала она. — Я иду за Луперкалем.

Некоторое время спустя Олл выбрался из трюма и поднялся по ступенькам в кабину лихтера. Он протиснулся через крошечный люк и сумел неуклюже плюхнуться в кресло второго пилота.

Джон сидел в кресле первого пилота и смотрел вперёд, на темневшее небо. Был ещё день, но северный горизонт — тот, к которому они направлялись, — быстро погружался в красноватую тень. Выражение его лица было неподвижным, линия подбородка напряжённой. Может быть, концентрация на том, чтобы держать их всех в воздухе, пошла ему на пользу. Может быть, это удержало его от мыслей о том месте, откуда они сбежали.

— Как у тебя дела? — спросил Олл.

Долгая пауза.

— Я думал, что всё пойдёт совсем не так, — ответил он в конце концов.

Олл кивнул:

— Я тоже.

Какое-то время они летели дальше. Под ними проносилась сухая земля из грязных дюн и потрескавшейся почвы, серевшая по мере того, как угасал свет. Двигатели выли, борясь с попавшей в воздухозаборники пылью.

— Так что ты узнал? — спросил Джон.

— Я не знаю, чему верить, — ответил Олл. — Она утверждает, что родилась на Колхиде. Потом умерла. Затем переродилась. Как ты.

— Больше нет.

— Она сказала, что находилась в сознании в варпе. — Олл покачал головой. — Я не знаю. Что это вообще значит? Ты можешь это проверить?

Джон пожал плечами:

— Она знала, где нас найти. Я полагаю, что это не случайно.

Затем снова тишина, если не считать скрежета двигателей. Говорить было трудно. Поиск подходящих слов — банальных слов для пустой болтовни — после всего того, что произошло, казался почти неприличным. И всё же Олл не знал, как продвинуться и в другом вопросе — почему они здесь, что им нужно делать дальше, как они вообще собираются остаться в живых с теми скудными ресурсами, которые в их распоряжении. Он так устал.

— Послушай, мне жаль, — наконец сказал он слабым голосом. — Что меня не было там, где мы договорились быть. И что ты оказался в… том месте.

Джон просто смотрел прямо перед собой.

— Это не твоя вина. И ты вернулся.

— Да, но это было…

— Чёрт возьми. Да, так оно и было. Во всех отношениях. Но ты вернулся. — Он повернулся к Оллу и вымученно улыбнулся. — И теперь я знаю то, чего никогда бы не узнал раньше. Нет худа без добра, а, господин магистр войны?

Олл посмотрел на него с беспокойством. Просто скрытая насмешка, способ справиться с ситуацией? Или он тоже терял самообладание, доведённый до крайности тем, что увидел?

— Возможно, мне следовало сказать тебе давным-давно.

— Возможно.

— Я предпочёл быть фермером.

— Да, но мы не всегда получаем то, что хотим, не так ли?

— Думаю, нет.

Полёт продолжился в молчании. Небо продолжало темнеть. Поднялся ветер, отмечавший внешние границы бури, дувший прямо на них, и комки пыли с новой силой забили по лобовому стеклу.

— Она говорит, что нам суждено было встретиться, — сказал Олл через некоторое время. — И что все мы — архетипы, того или иного рода. Своего рода репрезентативная выборка.

Джон фыркнул:

— Чтобы отстаивать интересы человечества.

— Что-то в этом роде. Но чего бы она не хочет, это не то, чего хотим мы. Я не знаю, что она думает о том, что делает, но это включает в себя приход к Гору.

— Чтобы убить его?

— Может быть. Её трудно припереть к стенке. На данный момент наши пути идут параллельно, и, похоже, для неё этого достаточно.

— Зато для меня недостаточно. — Голос Джона стал жёстче. — Теперь я почувствовал. Я никогда не чувствовал этого раньше. Я слушал ксеносов и понимал их аргументы. Те, что о Хаосе. Но теперь я это почувствовал. Это моё. Я убью Гора. Я убью Императора. Я убью их всех, кого угодно, если это избавит от этого. — Он оглянулся на Олла, его лицо исказилось от ярости и горя. — Это должно закончится.

— Не думаю, что это так просто.

— Это моё дело. И я теперь могу говорить на жаргоне, помнишь? Я могу делать всё, что угодно.

Оллу стало неприятно смотреть на Джона в этот момент. Давным-давно ему приснился кошмар с ангелами и демонами над объятым огнём миром, и это напугало его, но выражение лица Джона напугало его ещё больше.

— Тебе нужно отдохнуть, — вот и всё, что он сказал. — Мы летим уже несколько часов.

— Я в порядке.

— Ещё час или около того, а потом мы приземлимся.

— Времени мало.

Да, и так было всегда, сколько он себя помнил. Тогда Олл внезапно вспомнил об этом. На них что-то охотилось, на самой грани восприятия. Каждый прыжок, который они совершали, каждое перемещение в пространстве и времени, уже казалось, что эта тварь почти настигла их. Что-то очень опасное, вплоть до побега из улья.

— Интересно, куда оно делось, — произнёс он.

— Что?

— Тварь, которая… — Он замолчал. — Не бери в голову.

И после этого они не разговаривали. Олл просто смотрел, как пыль летит на стёкла, как пустые земли лишаются жизни. Впереди был ещё долгий путь. Достаточно времени, чтобы что-то придумать, прояснить ситуацию, составить чёткий план.

Но всё время, пока он пытался работать над ним, он не мог избавиться от этого воспоминания.

«Что это было? — думал он. — И куда оно делось?»

Как только они все ушли, место снова показалось слишком большим, слишком пустым. Старое проклятие матерей. Не то чтобы она до сих пор считала себя таковой, но всё же. Это пробудило воспоминания, и на очень короткое время её изолированное выжидание снова почувствовало себя немного более сопричастным с окружающим миром.

Она наблюдала за слугами. Некоторые из них танцевали вокруг костра, отбрасывая длинные тени на песок. Над ними под звёздами мерцали огромные круги кварца.

Это был редкий перерыв в погоде. В течение нескольких дней с востока налетали песчаные бури, жестокие и с терпким запахом. Она укуталась на время бедствия, держала голову опущенной, плотнее привязала матерчатые покрывала к столбам и извлекла из этого максимум пользы. Бури заставили её думать о Джоне, который пришёл сюда и снова всё перевернул, заставив пережить всё заново, вспомнить всё, а затем снова ушёл в эпицентр надвигавшегося смятения, забрав с собой Лидва и многое другое.

Она знала, что перерыв продлится недолго. Учитывая происходившее, это мог быть последний раз, когда она видела ясные звезды за очень долгое время, и поэтому она села на голый камень и смотрела на них. Их свет был древним. Всё, что достигало её сейчас, отправилось в путь задолго до её рождения, до того, как она сделала что-либо из того, что сделала, и всё же это по-прежнему никуда не исчезло — никуда — вмешательство и его последствия. Все результаты рассеивания теперь вернулись на Терру, чтобы устроить ужасное опустошение, но всё же ясный свет этих домашних систем горел из прошлого, как будто никогда ничего не происходило и никогда не произойдёт.

Она снова почти забыла обо всём этом, возможно, намеренно, пока не вернулся Джон. И теперь она не могла думать ни о чём другом. Что она сделала. Что ей пришлось сделать.

Ещё через час или около того костёр догорел. Тени слились с сухой, прохладной темнотой ночи, и люди разошлись по домам. Сама она задержалась дольше всех, вытянув длинные ноги и пытаясь расставить все старые воспоминания в правильном порядке.

В конце концов, когда над высокими дюнами взошла кровавая луна, она пошевелилась, встала и побрела обратно к своему каменному домику. Она нырнула под низкую притолоку, налила воды из кувшина в миску и плеснула себе на лицо. Она направилась к самой внутренней комнате и размотала капюшон, пробираясь сквозь шёлковые занавески. Внутри горела только одна свеча, воск собирался в лужи и заставлял пламя колебаться.

Она села на низкую кровать, прислонив голову к кедровой раме и чувствуя, как прогибаются деревянные перекладины. В комнате по-прежнему было тепло, пахло агаровым деревом, её окутывали тени, которые танцевали в такт движениям одинокого языка пламени.

Она протянула руку, чтобы потушить фитиль, откинулась назад и закрыла глаза, положив сцепленные руки на колени. Когда она погрузилась в сон, всё, что она могла слышать — это слабые щелчки и хлопанье матерчатых навесов снаружи, шелест травы под ночным ветерком, звук своего ровного, глубокого дыхания.

Пока слова не выплыли из темноты, заставив её глаза резко открыться.

— Привет, бабушка, — произнёс Эреб, стоявший в ногах кровати. — Думаю, нам нужно поговорить.

Эреб встречается с Эрдой

Он резко проснулся. Каска немедленно пошевелился, голова пока не прояснилась, но прежние реакции почти не пострадали, он спрыгнул с койки и крикнул экипажу собираться. Зазвенели сирены.

Помещение было большим, холодным, в основном неосвещённым и пахло сотнями прижатых друг к другу тел. Пол терялся в мешанине вещмешков и скомканной униформы. Трёхместные койки стояли длинными рядами. Залы общежитий в оборонительном бастионе выглядели почти одинаково, где бы они ни находились, хотя этот конкретный оказался более убогим, чем большинство, с протянувшейся по западной стене длинной трещиной. Каска предположил, что они находятся глубоко под землёй, хотя с момента прибытия не мог подтвердить это. Под землёй, над землёй, теперь не имело большого значения, потому что небо было чёрным, и земля была чёрной, и всё покрывала грязь — ты сражался во тьме, где бы ты ни оказался.

Тем не менее, по крайней мере, теперь он знал своё местоположение — Колоссовы врата, расположенные так далеко на востоке, что он думал, что там вообще ничего не осталось, кроме костей и пятен крови. Похоже, он ошибался на этот счёт. Там находился легион. Целый или, по крайней мере, то, что осталось от целого после семи лет непрерывных боёв. Как только он узнал об этом, то на мгновение пришёл в восторг. Яндев был прав, это выглядело как контрнаступление, что-то, что снова взбодрит кровь и избавит от чувства проклятой депрессии из-за всего на свете. Возможно, именно поэтому всё так растянулось за Сатурнианской — командование планировало это, готовое снова занять позиции, открыть новый фланг для борьбы с врагом.

С тех пор, однако, состоялись брифинги. Череда воинов V легиона приходила, чтобы поговорить с собравшимися командирами танков, каждый раз другой. Все они выглядели изрядно потрёпанными, с помятыми доспехами и разбитыми лицами. Но они были вежливыми и склоняли головы перед собравшимся, прежде чем перейти к делу. Стало очевидно, что речь шла вовсе не о том, чтобы отбросить врага, во всяком случае, на основных фронтах. Выяснилось, что мобилизационный резерв для подобного наступления давно иссяк. Речь шла о захвате космического порта Львиные врата, изгнании захватчиков и вводе в строй орбитальных орудий, а затем удержании этого места настолько долго, насколько они смогут. Даже если удастся достигнуть первой цели, они будут окружены, отрезаны от любого возможного пополнения запасов и вынуждены уйти в глухую оборону против врага, который, казалось, распоряжался почти бесконечным количеством войск. И это было единственным, что являлось совершенно неприемлемым для танков. Они были прожорливыми, темпераментными зверями. Если вы не могли заправлять их топливом, снабжать снарядами, ремонтировать повреждения, когда в них попадали, то вы, по сути, жили в медленно движущемся гробу.

И из всех возможных танков, в которых можно было застрять, «Леман Русс», пожалуй, был худшим. Люди говорили о нем как о Гордости Империума, величайшем боевом танке в истории человечества, оплоте Великого крестового похода.

Это было дерьмом. «Леман Русс» представлял собой настоящую смертельную ловушку. Его высокий профиль был настолько общеизвестно ужасным, что ни один офицер не хотел быть командиром роты — единственное, что достаточно велико, чтобы прикрывать «Леман Русс» во время операций — это другой «Леман Русс», так что лучше держать командное подразделение впереди себя как можно дольше. Его хрупкие гусеницы были обнажены, а броня представляла собой мешанину легко поражаемых вертикальных плоскостей. Стандартная модель со спонсонами просто обладала ещё одной плоской поверхностью, которую нужно уничтожить, ещё одна причина радоваться, что их нет. Внутри было шумно и пламя легко вспыхивало всякий раз, когда погрузчик слишком громко чихал. И, если вам действительно не повезло с этими спонсонами, оставался всего один аварийный люк, прямо в верхней части главной башни, и поэтому шансы выбраться живым в случае слишком вероятной катастрофы были почти равны нулю.

Нет, тот, кто спроектировал «Леман Русс» — Каска всегда считал, что на самом деле это не примарх VI — был идиотом. Или садистом. Или и то, и другое. Единственными достоинствами, которыми обладал танк, являлись дешевизна, механическая надёжность и определённая высокая живучесть в количественном отношении. Конструкция была настолько брутально простой, что Империум мог выпускать их миллионами. Не имело значения, что каждая отдельная машина была примером самоповреждения, когда вы могли сокрушить поле боя сотнями таких машин. А установленная спереди лазерная пушка, по крайней мере, могла продолжать стрелять до тех пор, пока в её силовых установках оставался заряд, что делало имевшуюся у снарядов склонность заканчиваться несколько меньшей катастрофой.

Тем не менее, в целом, у экипажей было мало иллюзий относительно танков, на которых они ехали на войну. Их называли «коробками смерти», «разлучниками» и другими, более приземлёнными именами. Пехотинцы иногда косо посматривали на них, завидуя всей этой толстой броне, но танкист «Леман Русса» знал, насколько всё это на самом деле хрупкое, и что попасть под лазерный луч гораздо предпочтительней, чем сгореть заживо или быть погребённым под стеной грязи или не суметь выбраться и задохнуться от выхлопных газов двигателя.

Сирены продолжали звучать. Яндев натягивал китель, Фош пыталась проснуться, Мерк осушил канистру со вчерашней водой. Дреси просто тихо готовилась, не встречаясь ни с кем взглядом. Каска и в самом деле хотел поговорить с ней по душам, узнать её получше, но теперь уже слишком поздно, потому что это было оно, это было наступление, первое сражение оптимистично названного Первого Терранского бронетанкового.

— Шевелитесь, народ, — рявкнул он, потянувшись за шлемом и сумкой, смаргивая остатки сна с глаз. — Вы знаете правила игры. Фош, двигай своей чёртовой тощей задницей. Трон, где мои ботинки?

Во всём зале происходило то же самое. Сотни экипажей сонно собирались, направлялись к лифтам и лестницам, пытались вспомнить, где находится их подразделение, какие приказы, что за новое назначение в роте и куда они должны выдвигаться. Всё это время сирены продолжали греметь — звон, звон, звон — ничуть не помогая собраться с мыслями.

Каска и экипаж «Айка 73» толкались и суетились вместе с остальными, спускаясь на уровни вооружения. Пока они шли, стены дрожали, как никогда сильно, осыпая их пылью. На секунду он подумал, что крепость подвергается серьёзной атаке — она находилась под обстрелом с тех пор, как они прибыли — но затем он понял в чём дело. Уцелевшие орудия Колоссов стреляли изо всех сил, сжигая последние боеприпасы, швыряя всё, что у них осталось, в пустоши за стенами. К тому времени, когда они закончат, склады полностью опустеют. Это стало их последней службой, они больше не применялись для отражения атак, а вместо этого использовались, чтобы максимально выровнять пространство между крепостью и целью. Обстрел, похоже, продолжался уже несколько часов во время их недолгого отдыха. Каска испытывал осторожное уважение к артиллеристам. Это была непростая профессия, требовавшая мастерства как в абстрактной геометрии, так и в человеческих превратностях на поле боя. Если они правильно выполнили свою работу, продвижение будет возможно. Если они облажались, танки быстро наткнутся на неповреждённые огневые линии, и это приведёт к полной неразберихе.

Пока всё вокруг сотрясалось и грохотало, они трусцой пробирались на уровни вооружения, в пещеры у самого основания секций внешней стены Колоссов, которые были реквизированы несколько недель назад, расчищены и приспособлены для новой цели. Они были забиты техникой, сотнями и сотнями каждый, все машины укомплектованы, заправлены, исправны и готовы к действию. Воздушные фильтры уже гудели в предвкушении того, что тысячи грязных прометиевых двигателей, кашляя, оживут — ожидая, когда прозвучат приказы, когда на головных танках роты будут подняты полковые знамёна, когда гусеницы придут в движение.

Пока Каска бежал вдоль рядов машин, отсчитывая номера корпусов, ему потребовалась секунда, всего одна, чтобы угадать, сколько единиц бронетехники собрано в их зале хранения. Он не слишком ошибся. Их было очень много. Огромное количество. Все офицеры Белых Шрамов, с их тихими голосами и тщательным изложением тактики, держались на брифингах очень скромно, но это было явно серьёзное начинание, над которым долгое время работали серьёзные люди. Ему было интересно, насколько высокопоставленные люди. Он задумался, мог ли Сам Император, любимый всеми, иметь к этому какое-то отношение. Может быть, в конце концов, это было что-то, из-за чего стоило волноваться. Может быть, это было что-то, что могло переломить ситуацию.

Успокойся, немедленно. Успокойся. Ничего ещё даже не началось. Каска в своё время участвовал в достаточном количестве катастроф и неудач, чтобы не увлекаться. Как только всё приходило в движение, взметалась грязь и в глаза ударял дым, вот тогда-то всё и пошло наперекосяк. Сохраняй спокойствие, оставайся сосредоточенными. Держи себя в руках.

Он добрался до танка. Как всегда, он ударил его по боку, прежде чем взобраться на верхнюю башню.

— За Императора! — крикнул он.

— За Его народ! — эхом отозвалась команда, готовясь садиться. Вокруг остальные экипажи делали то же самое — маленькие ритуалы перед боем, последние проверки.

Яндев и Дреси забрались внутрь первыми, пролезли через боковые люки и спустились в самый низ — Дреси к панели управления двигателем, Яндев к посту лазерной пушки. Фош и Мерк последовали за ними, заняв позиции в башне у главного орудийного механизма. Каска был последним, единственным, кто держал голову и плечи над линией открытого люка. Он надел шлем, проверив уплотнители на воротнике. Они настаивали на этом на всех брифингах. Полный токсикологический протокол, всегда. Все шлемы надеты, все фильтры запечатаны, все люки задраены. Он сделает это, как только они выйдут за ворота. Но сейчас, возможно, в последний раз за долгое время, он будет держать голову высоко и люк открытым. Он хотел увидеть всё своими глазами.

Повсюду вокруг него слуги и сервиторы делали то, что должны были делать, подготавливая роты к выступлению. Впереди, в трёхстах метрах, мощные внешние двери по-прежнему были закрыты. Пол дрожал, пока орудия высоко наверху продолжали извергать снаряды. Один за другим включались танковые двигатели, выбрасывая клубы чёрного дыма. Сирены продолжали выть, последние из экипажей разбежались по своим подразделениям, включились передние люмены.

— Статус, — передал Каска по воксу команде, внимательно слушая.

— Лазерная пушка активирована, — холодно ответил Яндев. — Уровень энергии достаточный.

— У меня всё хорошо, — ответила Фош, её лицо в готовности прижалось к прицелу главного орудия.

— Двигатели запущены, — сказала Дреси. — Дух послушен.

Мерк усмехнулся.

— Пять минут, — сказал он себе. — Мы продержимся пять минут.

— Заткнись, — рявкнул Каска. — Это Его работа. Это касается всех вас. Его работа. Увидим её.

Затем, с пугающей внезапностью, артиллерийская канонада прекратилась. Только когда орудия смолкли, Каска понял, насколько громкими они были. В огромном зале наступила зловещая тишина, раскаты грома сменились более низким рычанием сотен двигателей.

Каска почувствовал, как у него скрутило живот. Ладони покалывало, и он крепче вцепился в поручни. Казалось, целую вечность всё пространство оставалось застывшим — колонны танков, все на холостом ходу, все неподвижные, запертые под землёй, словно скованные цепями.

Это должно начаться сейчас. Это должно начаться. Все были настроены на это, натасканы и готовы. Если они будут ждать, то умрут здесь, в заточении, в клетке, как животные. И всё же двери оставались закрытыми, запечатывая их, погребая, сдерживая.

Держи себя в руках, сказал он себе. Неподвижный, спокойный, готовый.

Когда дверные замки с грохотом открылись, он вздрогнул от неожиданности. По залу разнеслось эхо мощных болтов-затворов, возвращавшихся в свои пазы. Затем гигантские противовзрывные двери со скрежетом заскользили вверх, сопровождаемые лязгом огромных цепей. Сирены смолкли, и звуки двигателей изменились, набирая обороты для движения. Порывы горячего ветра ворвались в расширявшиеся щели, заставляя клубы смога кружить и извиваться. Далеко впереди Каска впервые за несколько дней увидел внешний мир.

Была ночь. Теперь на Терре всегда была ночь — непроглядная завеса, освещаемая только пламенем и миномётными снарядами, адский пейзаж измученной земли и огня.

Приказ пришёл по коммуникатору, уже потрескивавшему от помех.

Полный вперёд. Полный вперёд. Хан и Император ведут вас.

Каскад ускорений начался с головных подразделений и волнами прокатился по колоннам, когда большие «Гибельные клинки» и «Адские молоты» раскачиваясь, съехали с пандусов в пылавшую тьму. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем пришла очередь «Айка 73», части 16-й роты шестого батальона, но затем настал момент, и они поехали вместе с остальными, набирая скорость, подпрыгивая и покачиваясь к полосе чернильно-чёрного неба впереди. Каска оставался снаружи, даже когда другие командиры скользнули внутрь бронетехники, захлопнув люки и доверившись перископам и линзам ауспиков.

Поэтому, когда они снова выехали на открытое место, всего на несколько мгновений, он увидел всё своими глазами, отфильтрованным только недавно вымытыми линзами шлема. Он оглянулся и увидел, как позади них уходят в ночь высокие стены Колоссов, выщербленные и потрескавшиеся, но по-прежнему неприступные. Он посмотрел вперёд и увидел простиравшиеся до горизонта руины, пустые остовы некогда могучих шпилей ульев и жилых комплексов, некоторые горели, большинство стояли мёртвыми и холодными. Он увидел инверсионные следы первых взлетавших атмосферных самолётов легиона, готовых начать бомбардировки и уничтожить то, что пропустили большие пушки. Он увидел вспышки взрывов, рябь линий огня, изломанный силуэт далёкой Внешней стены, отражённое в акрах разбитого стекла и стали сияние орбитальных пустотных щитов. Количество танков вокруг было настолько велико, что казалось, будто сама земля покатилась вперёд, собираясь в приливный ковёр из железа и прометия, который обрушится и пробьёт путь к краям самой земли.

Но затем, и это было самым впечатляющим из всего, прямо на краю поля зрения он увидел горный массив космического порта Львиные врата, тёмный, как окружавшая его ночь, окутанный гигантскими кипевшими облаками пыли и грязи, его бока освещались потрескивавшими нитями молний, внутренности сияли болезненным светом, витые шпили возвышались над северо-восточным горизонтом и уходили высоко в небеса.

Такой далёкий. Такой огромный. Такой ужасный.

Каска спустился, влез в ремни безопасности и потянул за собой люк. Металлический круг с лязгом закрылся, и он повернулся, чтобы поднять тактический объектив и приблизить прицел перископа. Знакомые звуки и запахи крошечного мира танка сразу же окутали его. Он понял, что дышит слишком часто, его сердце бешено колотится. Было лучше не смотреть на космический порт, по крайней мере, до тех пор, пока в этом не возникнет крайней необходимости.

— Наконец-то, — сказала Фош. Она послала ему напряжённую улыбку. — Император с нами.

Каска улыбнулся в ответ, так же напряжённо.

— Не сомневаюсь, капрал, — сказал он. — Нисколько не сомневаюсь.

Нет, нет. Не это — это было ошибкой. Найди нору, обставь её, затаись. Когда ты бежишь, они схватят тебя на открытом месте. На данный момент он уже достаточно двигался, оставив свою фальшивую вонь в каждом углу, позволив им поверить, что он побывал в сотне разных мест во Дворце, и теперь у него было это место, то, на которое он нацелился с самого начала, то, где он собирал свои зелья.

В этом городе находилась тысяча лабораторий, и так было с самого начала. В других городах строили церкви или военные мемориалы, но в доме Императора возводили храмы науки, великой надежде человечества. Фо должен был отдать должное старику — это была такая же хорошая стратегия, как и любая другая, учитывая то, что Он имел в виду. Только нужно было быть уверенным, что это правильная наука. Император всегда был одержим биологией, спиралями и клеточными культурами. Ещё до всех этих неприятностей с отвратительным интеллектом, которые навсегда отучили человечество от мыслящего кремния, Он всегда имел дело с чашками Петри и центрифугами — грязный материал, жидкости, органы и культуры крови.

Фо иногда задавался вопросом почему. Несомненно, старик использовал Свой помешанный на генетике разум, чтобы завоевать галактику. Программа была впечатляющей, по-своему жестокой. Может быть, никто другой не смог бы этого сделать. Это, безусловно, показало силу того, чем Он занимался, когда заперся в этих подземных помещениях на протяжении стольких лет с разношёрстной компанией эксцентриков, которыми Он Себя окружил. Это показало, что можно сделать с помощью нескольких умных генетиков и нескольких высококлассных производственных мощностей, а также с бесконечной верой в себя.

Но, возможно, всё же это ограничено. Возможно, некоторые направления закрыли слишком рано. Таким путём человека можно превратить в устрашающее существо, но результат получится сомнительным, что сейчас наглядно и продемонстрировано. Возможно, было бы лучше, если бы вы действительно были полны решимости начать всё сначала, полностью покончить с этим грязным делом. Серое вещество. Шаткая плоть и неисправные сердечные клапаны.

Однако Фо подозревал, что в глубине души Император отличался некоторой сентиментальностью. Были некоторые мосты, которые Он не пересечёт, даже если может это сделать, поэтому некоторые аспекты Его программы были такими, какими они были. Он хотел, чтобы Его Империум Вечности унаследовали существа, которые выглядели бы так же, как Он когда-то; которые говорили бы так, как Он, которые могли бы поделиться шуткой или насладиться бокалом вина. В противном случае, какой в этом был смысл? Если вы можете создать что-то неразрушимое, что-то неподвластное порче, но уже не человеческое, тогда зачем это делать? Главная цель в выживании вида, расы, нас.

И всё равно Он зашёл слишком далеко. Космический десантник был мерзостью своего вида. Примарх в сто раз хуже. Разнообразие сменилось единообразием. Интересная слабость с силой стеклянных глаз. Возможность без происшествий. Вот почему Его нужно было остановить, прежде чем весь этот безвкусный балаган наберёт такие обороты, что никакие машины, какие только можно себе представить, не смогут это остановить. Возможно, этот момент уже настал. Или, возможно, именно ему, Базилио Фо, придётся выйти вперёд и попытаться вернуть немного красок в быстро серевшую вселенную.

И он мог это сделать. Это было возможно. Он посмотрел на длинный стерильный стол перед собой, и увидел, что ингредиенты готовы, всё на своих местах.

Лаборатория располагалась на некоторой глубине под землёй, как и все строго охраняемые лаборатории. Когда-то в ней жили тысячи работников. Теперь их уже не было, они в панике разбежались перед наступавшими врагами — как будто несколько лишних километров могут их спасти. Столы были перевёрнуты, инфопланшеты разбиты и выброшены. Ему не составило большого труда проникнуть внутрь, спуститься, найти холодильное хранилище, химические чаны и сращивающие машины. Ничто из этого нельзя было оставлять без присмотра. Как минимум, уничтожить, на случай, если враг доберётся до всего этого своими потными руками, потому что всё это по-прежнему было хорошим, полезным материалом.

Но сейчас все были ужасно измотаны. Все пребывали в лихорадочном возбуждении, столкнувшись лицом к лицу с собственной смертностью, и это мешало им рассуждать здраво. Как с той девушкой на медицинском посту. Даже когда он сказал ей, что она будет помогать в справедливом и благородном деле, это не остановило её слез. Он говорил тогда чистую правду, несмотря на её прискорбное отсутствие видения — не его вина, что Империум так любил использовать сканеры сетчатки и датчики крови на дверных замках, и ему не стоило оставлять там свои биоследы.

А теперь к делу. Он должен действовать быстро. Нельзя допускать ошибок, не сейчас, когда город с каждой секундой разрушался всё больше и больше. Если он не хочет, чтобы всё его хвастовство перед Амоном не оказалось пустым бахвальством, то это должно быть сделано правильно.

Он снова запустил циклеры, подключив резервные генераторы. Он открыл биоскопы и главные сканеры и заставил их работать. Он вытряхнул из сумки все вещи, которые взял из дюжины мест, которые ему пришлось посетить, затем порылся в холодильной камере в поисках новых. Он включил одинокий когитатор необходимой мощности и начал обучать его раздражительный дух-машину новым способам считывания рун.

Доказательство концепции, вот и всё. Что-то, что можно взять с собой, чтобы обеспечить свою безопасность. Это было нелегко. Он понял, что вспотел. Он всё время слышал артиллерийский огонь, где-то наверху, но всё равно отдававшийся эхом в шахтах и туннелях. Канонада напомнила ему о каждом случае, когда он застревал в готовом пасть под натиском варваров городе — больше раз, чем ему хотелось — и это никогда не становилось лучше.

Он перешёл к следующему микроскопу и включил увеличение. Он склонился над пробиркой и начал оценивать, как идут дела с его культурами. Как и ожидалось, он увидел, что клетки делятся, раздваиваются, распределяются на модели, которые он узнал по тем первым детским шагам на столь оплакиваемом Велих Тарне.

Это снова работало. Он был гением.

Но затем он услышал вдали и на некотором расстоянии сверху хруст керамита по стеклу. И этот шум он тоже слышал слишком часто. Они никогда не отличались особой утончённостью, Дети Астарты.

Его сердце ёкнуло. Медленно, очень медленно он поднял голову. Он оторвал взгляд от экрана, всматриваясь вдоль стола в полумрак входа в лабораторию, в сотне метров от него. Лоялист или предатель? Что хуже? В помещении было очень темно, если не считать лужиц мягкого света на его рабочем месте. Оно было почти необитаемым. Если он останется совершенно неподвижным, застывшим с подветренной стороны от главного когитатора, оно может просто пройти дальше.

Снова тяжёлые шаги, спускавшиеся по усыпанной обломками лестнице. Он заметил красное свечение, струившееся по дальней стене и раскачивавшееся в такт движению тела. Пробирка разбилась, раздавленная толстой подошвой, и это заставило его вздрогнуть.

Но только когда он мельком увидел, что спустилось по лестнице, его кровь по-настоящему похолодела. Чудовище неуклонно появляюсь, выходя на открытое пространство, один из VIII, усеянный мерцавшим ведьмовским светом на паслёновых доспехах, с вытянувшимися из шлема изогнутыми шипами и горевшими тускло-красным линзами. Эти глаза могли обнаружить во мраке абсолютно всё, даже больше, чем его лоялистские кузены. Здесь не будет ни охоты за тактическим преимуществом, ни торга. Фо точно знал, для чего оно здесь, а также на что оно способно.

Он схватил свои результаты, трясущимися руками нащупал пробирки и побежал со всех ног.

«Да, безумие», — подумал Айо Нута. Единственное подходящее слово. Такое никогда не делали, и по веским причинам. Само присутствие орбитальной платформы «Небо» в нижних слоях атмосферы уже было чем-то на грани абсурда, но её перемещение — на сотни километров через зону активных боевых действий — выходило за рамки всего, о чём его просили помыслить раньше.

Нуте пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить часть экипажа следовать приказам, как только они поняли, о чём он их просит. Он мог объявить им выговор за это, но, по правде говоря, он понимал, что они чувствовали. Они были изнурены. Они были напуганы. Они знали, что их шансы выбраться отсюда живыми, всегда небольшие, просто исчезли, и теперь предстояло совершить безумное путешествие через атмосферу, о чём только теоретизировали кораблестроители в надёжно хранившихся в архивах верфи Луны томах.

Но с другой стороны, иммерсионные двигатели всегда допускали такую возможность. Если вы могли опустить плиту в истинную атмосферу, сохранив её неповреждённой, автономной и способной функционировать, почему бы вам не пойти немного дальше и не использовать её в качестве полноценной мобильной платформы? Вы могли посеять опустошение в радиусе километра или около того, завихрив Трон-знает-что и вызвав буйство погоды, но в нынешних обстоятельствах это больше не казалось чем-то, о чём стоило особо беспокоиться. Вся планета превратилась в постоянный электрический шторм из-за обрушенных на поверхность с кораблей объёмов лазерного огня, и все физические законы, когда-то применявшиеся к атмосфере, были полностью вытеснены.

Путешествие всё равно стало настоящим светопреставлением. Колоссальное сопротивление распространилось по передним пластинам, быстро превратившись в огненный шторм, который испытывал пределы брони в атмосфере. Конструкция платформы, более обширная и громоздкая, чем самый мощный космический линкор, сотрясалась, визжала и звенела заклёпками везде и всюду. Стоял невероятный шум, непрерывный гул и гром, которые отражались от машинных отделений и мешали нормально думать. Все линзы в главном контрольном куполе вспыхнули багровым цветом, не сообщая экипажу ничего, что они уже не почувствовали — что это безумие, безумие, безумие.

И, несмотря на всё это, Нута не мог не наслаждаться происходящим — смелостью, невероятной, бесстыдной дерзостью этого поступка. Они делали это. Они оставляли свой след в битве как раз тогда, когда, казалось, что им суждено закончить в роли опустевшего ангара для атмосферных самолётов. Кто знает, что сейчас происходит в головах врагов, которые прожгли себе путь до самой Последней стены, только для того, чтобы увидеть, как объятый пламенем кусок орбитального мусора с рёвом летит прямо на них, разрезая атмосферу надвое и посылая фрикционные молнии на километры во все стороны.

— Сохраняйте курс и скорость! — крикнул он уже охрипшим голосом. — Перекрыть утечку энергии — верхние пустотные щиты на пределе!

Он ничего не видел на визуальных приборах, которое все теперь стали порталами в стены огня. Многие из дальних ауспиков были забиты помехами, но некоторые по-прежнему давали ненадёжную картину внешнего мира.

Они миновали причальную станцию в южном Дворце, пересекли секторы Европа и Санктус, наконец достигли Последних врат и повернули строго на восток. В течение этого времени он был свидетелем отдельных эпизодов постепенно распадавшихся полей сражений, от интенсивных боев, по-прежнему продолжавшихся внутри Последней стены, до опустевших секторов за пределами старых Внешних барбиканов. Он задумался, повлияло ли продвижение орбитальной платформы на какой-либо из этих конфликтов — были ли вражеские батальоны на мгновение потрясены видом небес, извергавшихся над ними и забивавших авгуры статическими помехами. Он надеялся на это. Каждая мелочь на счету, каждый небольшой поворот судьбы.

Только после того, как они миновали крепость Последних врат, вершины которой всё ещё дико пылали, из Колоссов начали поступать приказы. Нута немного замедлил продвижение, стремясь к идеальной координации с запланированным наземным наступлением. Это было сложным делом — платформа «Небо» обладала поистине колоссальной инерцией, движимая своей огромной массой и манёвровыми двигателями ограниченной мощности, и поэтому скорость следовало рассчитывать с высокой точностью. Около девяноста процентов всей выходной мощности было отдано монументальным репульсорным катушкам, которые удерживали её от падения, оставляя сравнительно мало для чего-либо другого.

В конце концов, синхронность стала настолько близкой, насколько можно было надеяться. Платформа потащилась на восток, осветив вершины коммуникационных флюгеров Колоссов, как раз в тот момент, когда наземная атака набрала полную скорость и начала долгий путь к космическому порту. Оставшиеся эскадрильи истребителей V легиона носились вокруг них, прикрывая на всём пути. Сама платформа имела минимальное вооружение — когда-то на ней размещались орудия «Нова», все их демонтировали и использовали на стенах Дворца — но оставшееся атмосферное сопровождение тоже хлынуло из ангаров, и активировались сохранившиеся системы тяжёлых болтеров.

Затем начался лазерный огонь космос-поверхность. Нута был готов к нему. Вот зачем они были здесь — стать щитом для незащищённой бронетехники. Орбитальные платформы всегда проектировались так, чтобы противостоять оружию линкоров, и пустотные щиты «Неба» были полностью заряжены и функционировали.

Тем не менее, первые удары были сокрушительными. Ланс за лансом обрушивались с небес, вырываясь из мчавшихся грозовых фронтов и вонзаясь прямо в верхнюю поверхность диска платформы. Пустотные щиты визжали, прогибаясь под ударами и рассеиваясь в интерференционные узоры диаметром в сотни метров. Не было никакой возможности стрелять в ответ, поэтому ничего не оставалось, кроме как терпеть и продолжать двигаться, не допуская отключения генераторов и обнажения физического корпуса.

— Обнаружены новые всплески! — закричал главный связист, терранец по имени Уве Айзен. — Удары через зоны девять и десять!

Нута напрягся, его пальцы забарабанили по подлокотникам командного трона. Кроме изменения пульсации пустотных комплексов, он мало что мог сделать.

— Всем приготовиться, — приказал он. — Держите все носовые датчики открытыми и сканируйте.

Лансы ударили снова, последовательно поражая верхние палубы и посылая волны по щитам. Сработали сигналы тревоги, как всегда, быстро отключённые аварийными бригадами, которые уже достаточно наслушались их. Люмены мигнули, погрузив всех в полную темноту, прежде чем снова вспыхнуть. Палуба содрогнулась, и звук взрыва эхом отразился от репульсорных камер далеко внизу.

Эти огромные лазерные лучи выпускались по наземным координатам, чтобы посеять неразбериху среди плотно сбитых танковых колонн. С кривой усмешкой Нута поймал себя на мысли, что задаётся вопросом, знают ли наводчики на космических кораблях, на что натыкаются их энергетические разряды.

— Сколько ещё мы сможем это выдерживать? — спросил он Ио Слеву, своего начальника оперативного управления.

Узкая голова Слевы высунулась из-за приборной панели управления:

— Такие попадания? Мы сильно пострадали. Ещё несколько часов, если это не прекратится.

— Это не прекратится. Делай, что можешь.

Ещё несколько часов было в самый раз. Танки двигались быстро, их сопровождали ещё более быстрые спидеры V легиона. Они хорошо использовали импровизированное воздушное прикрытие, сокращая потери от огня с большой дистанции. Нута начал думать, что, возможно, вся эта затея была не такой уж безумной. Может быть, у неё даже есть шанс сработать.

— Входящее сообщение от командования легиона! — крикнул Айзен.

Нута принял его.

— Вражеские атмосферные самолёты запущены, — раздался забитый помехами голос Джангсай-хана на частоте связи воздушных эскадрилий. — Эскадрильи выдвигаются на перехват, но вам лучше приготовиться.

— Ясно, милорд-хан, — ответил Нута, прежде чем снова повернуться к посту Айзена. — Дай мне всё, что сможешь, от систем передового наблюдения.

Группа линз вокруг трона взорвалась белым шумом, шипя, как клубок змей, прежде чем некоторые из них очистились и показали прыгавшие, зернистые сигналы от носовых авгуров. Изображения были очень плохими, смесь помех и плохой обработки от компенсаторов ночного видения, и на мгновение или два было неясно, удалось ли зафиксировать что-то необычное. У Нуты возникли смутные впечатления о маячащем на дальнем горизонте космическом порту, едва различимом среди дождя и темноты.

Затем он увидел их — приближавшиеся размытые точки света, целые облака из них, вскоре окружённые вспышками массированного лазерного огня. Цифры сразу же стали пугающими, а безрассудная лётная агрессия только усилила впечатление.

Он глубоко вздохнул и связался со своим коммандером артиллерии.

— Джафда, предупреди расчёты болтеров класса «воздух-воздух» во всех секторах. Свободный огонь по моей команде.

Он не сводил глаз с прицелов, даже когда с орбиты обрушился ещё один сокрушительный удар, едва не сбросивший его с трона. Линзы побелели, люмены снова погасли, что-то ещё взорвалось.

— Должен был знать лучше, — пробормотал он, возвращаясь в исходное положение и вызывая новые данные о повреждениях. — Это по-прежнему чёртово безумие.

Теперь ничто не было реальным или чем-то близким к этому. Всё это место превратилось в сон, размышлял Гарвель Локен. Как выцветший образ чего-то физического, отголосок чего-то твёрдого. До тех пор, пока держалась Последняя стена, вы могли представить себе грубую структуру битвы — орды у ворот, защитники внутри. Теперь этот великий барьер больше не действовал, и наводнение хлынуло через проломы, затопив город внутри. Районы превратились в пустоши. Некоторые островки продолжали сражаться. Другие были полностью забыты, оставлены изолированными, пока жилые башни горели в других местах. Вы можете переместиться с одного места — освещённого битвой, рёвом шума и движения — и в одно мгновение оказаться в параллельном мире жуткой тишины, лежавших рядами мёртвых, сухого ветра, стонавшего над открытыми глазами.

Он не знал, какую форму приняли боевые действия, если таковая вообще была. Связь стала хуже, чем бесполезной, ауспики перестали быть надёжными. Всё зависело от зрения и инстинкта, затуманенных бесконечными волнами раскалённой в бою пыли, которая стекала по узким щелям между массивами зданий. Конечно, он знал, что не должен был выходить один, без связи с основным командованием. Сигиллит будет зол, если у него остались на это силы. Возможно, и Дорн тоже. Ещё один клинок был желанным гостем в центре, в окрестностях Санктума и его Палатинского пригорода, в этом узком круге твёрдой земли, который уменьшался даже тогда, когда он покинул его.

Но ему нужно было уйти. Как только он обнаружил, что они планируют использовать её, ему нужно было уйти. И он почти догнал её — почти сумел вернуть её в последний момент, остановить всё это. Он убил многих — как тех, кто считал себя её защитниками, так и тех, кто явно желал ей зла. Однако вся эта бойня потребовала времени, и поэтому в конце концов она сбежала от него, исчезнув в разрушенном городе на пороге уничтожения.

Теперь он в одиночку охотился в царстве теней, взымая плату с тех, кто пришёл разграбить его. В этом вопросе не было никакого реального выбора, только побуждения чувства, которое в другую эпоху можно было бы назвать совестью. Он должен найти её — это было так просто. Какое-то безумие сочло нужным выпустить её на свободу, как будто она была игрушкой для изучения интеллектуалов. Однако для него она никогда не могла быть такой. Она была одной из последних нитей, что по-прежнему связывали его с прошлым, которое он не хотел терять. Она быстро умрёт, если её обнаружат, а этого нельзя допустить.

Он снова убивал, предпочитая старый психосиловой клинок Рубио, но переключаясь на более длинный меч Аксиманда, когда это было необходимо. Оба позаимствованных оружия, в стали которых сохранились частички их старых хозяев, теперь принадлежали ему, как бы долго ему не осталось ими владеть. Он облачился в доспехи Лунных Волков, возможно, единственный воин на всех полях боя, который по-прежнему носил их. Однажды он увидел себя в грязном куске разбитого оконного стекла и поразился тому, как выглядел в отражении. Вездесущая плёнка чёрной пыли не совсем стёрла бледное мерцание под ней, заставляя его выглядеть больше призраком, чем любой из ужасов, которых он убил, — неуместным, вне времени, чем-то, что нужно забыть и содрогнуться.

Теперь он направлялся на север, следуя наполовину запаху, наполовину предчувствию. Она быстро скрылась, растворившись, словно струйка дыма. Эти проклятые дураки выпустили её слишком близко к фронту. Или, может быть, они не ожидали, что Меркурианская стена падёт так быстро. В любом случае, это было безрассудно.

Вы по-прежнему могли найти информацию в этих местах, если сохраните терпение. Некоторые из врагов заговорят, прежде чем вы их убьёте. Некоторые из защитников, там, где они ещё оставались, кое-что видели. Шаг за шагом он выстраивал картину происходившего чего-то странного. Гражданские, которые давно должны были быть мертвы, продолжали собираться вместе, прятались в затопленных подвалах, цеплялись за жизнь.

Начали распространяться слухи. Он снова и снова сталкивался с двумя из них. В первом говорилось о мече, чёрном мече, благословлённом божественной волей Императора, выискивавшем повелителей вражеских армий и убивавшим их одного за другим. Месть, шептали они, Его месть, обрушенная на неверующих. По их словам, если бы они могли сами найти этот меч, то непременно присоединились бы к нему и стали частью армии истинно верующих.

А потом был другой слух — леди костей, собирательница погибших. Они сказали ему, что она бессмертна, превзошла смерть. Враг не мог прикоснуться к ней, и против её властных слов падшие были бессильны. Рассказчики собирали черепа — их было нетрудно найти — и тщательно очищали их, размещая в нишах и на верхних частях стен. Некоторые даже покинули свои укрытия, чтобы последовать за ней в темноту. Другие, оставшиеся позади, помнили, как она говорила с ними, и благоговейно ухаживали за её храмами с мерцавшими свечами и пустыми глазницами.

Он пошёл за слухами о ней. Он двигался зигзагообразным маршрутом на северо-восток, пробираясь через призрачное царство затхлого разрушения. В этих местах всё ревело, слышался глухой звук падавших разрушенных зданий, огромных машин, медленно передвигавшихся по развалинам. Всякий раз, когда он мельком видел небо в узких полосках высоко вверху, он замечал слабевшую ауру пустотных щитов и знал, что теперь она не сможет долго оставаться целостной. Он избегал крупных скоплений врагов, но убивал любого из них, кто позволял себе свободно бродить, самые неосторожные явно считали, что война уже почти выиграна.

В конце концов, он оказался внутри выскобленных остатков старого жилого квартала, который, похоже, уничтожили уже давно, потому что камнебетон остыл. Мало что уцелело кроме фундамента и несимметричного лабиринта стен первого этажа, стоявших вертикально среди ровных слоёв каменной пыли. По лабиринту пронеслись клубы чернильного дыма — продукт по-прежнему бушевавшего прометиевого пожара. Здесь сильно пахло смертью, тела были сложены почти так же высоко, как уцелевшие стены — мужчины, женщины, дети, сервиторы, все переплелись в импровизированную архитектуру из окоченевшей плоти.

Локен осторожно прошёл сквозь него, держа психосиловой клинок наготове. Чем дальше он заходил, тем дальше его тянуло вглубь, в ущелья с серебристыми вершинами и на узкие извилистые тропинки. Слабый свет подсвеченных облаков исчез, сменившись почти полной темнотой. Он начал что-то чувствовать, упрямо проступавшее сквозь вонь мертвечины. Присутствие, возможно, какого-то окружающего душевного тепла.

Он добрался до двери — старого металлического люка, скрытого у подножия прочной внутренней стены, едва видимого даже для его глаз, ржавого и заклёпанного. Он остановился, прислушался на мгновение, затем запустил сканирование. Ничего. Он разрезал замок клинком, проведя остриём по проржавевшему металлу. Затем он вошёл, шагнув в совершенно тёмное мрачное окружение.

Ночное видение шлема показало помещение, которое, казалось, тянулось под землёй очень далеко. Опорные колонны были квадратными и функциональными, а пол терялся под слоем доходившей до щиколотки чёрной пыли. Это пространство, похоже, когда-то было зоной обслуживания верхних уровней, возможно, населённой только сервиторами. Теперь, однако, в нишах виднелись следы недавнего проживания — пустые упаковки из-под пайков, ящики с боеприпасами, скатанные в кучу постельные принадлежности. Органы чувств брони не уловили никакого движения, сканеры — никаких тепловых сигнатур.

Он продолжил идти. Маршрут вёл его вниз, всегда вниз. Вскоре он уже шагал по центру узкого прохода, прорубленного между прочными каменными стенами с обеих сторон. В конце длинного туннеля был постамент, покрытый каменными обломками.

Только, подойдя ближе, он понял, что обломки вовсе не были каким-либо мусором — это была груда черепов, все они были очищены и отполированы, сложены один на другой, все смотрели вперёд. На лицевой панели пьедестала был изображён ещё один череп, установленный в полукруглой нише. Под нишей были вырезаны слова — грубо, словно боевым ножом: «Imperator Protegit». А под этими словами было изображение, выведенное чернилами, показывавшее великодушного мужчину на золотом троне.

Она не была великим художником, но у неё всегда был талант к яркому наброску, эффектной композиции, и он сразу узнал её стиль. Это было то, что она делала, так или иначе — создавала образы, символы, вещи, которые оставались в сознании.

Локен поднял череп. Тот казался лёгким в его руке, полый кусочек сухой кости.

— О, Эуфратия, — выдохнул он про себя. — Ты бы так сильно смеялась, если бы я сказал тебе там на «Духе». Ты бы ответила мне, что я всё выдумал.

Он огляделся вокруг. Кто-то постарался придать этому месту подобающий вид. Помимо черепов на камне виднелась резьба, полоски пламени старых свечей. Это была театральная постановка, притворная игра серьёзности, готическая фантазия, которая могла бы внушить благоговейный трепет только фанатику или простаку.

И всё же. Он оглянулся назад, туда, откуда пришёл, и увидел, сколько ещё черепов собралось на стенах туннеля, и все они мрачно смотрели на него. Это был труд многих рук, в течение многих часов, как раз в то время, когда мир вокруг них разваливался на куски. Очевидно, она убедила владельцев этих рук. И многие другие могут оказаться такими же, если продолжат оставаться достаточно напуганными.

— Зачем же я спустился сюда? — спросил он себя, возвращаясь тем же путём, которым пришёл. — Чтобы спасти тебя от них? — Он снова начал подниматься, выбираясь из неподвижного воздуха и мрачных рядов костяных ликов. Теперь он почувствовал новую потребность, которая была острее, чем то побуждение, что привело его сюда. — Или чтобы спасти их — и нас — от тебя?

— Ради чести! — пылко воскликнул Джангсай. — Ради Кагана!

«Ксифон» был прекрасен, прекрасное создание — машина так идеально созданная для стиля ведения войны V Легиона, что могла бы появиться на свет под сводами самого Цюань Чжоу. Он был вёртким, непредсказуемым как жеребенок, всегда готовым перевернуться или попасть в неприятности, но в этом и заключалась его привлекательность. Только научившись управлять им, подчинив себе эту легкую и хрупкую конструкцию, он становился по настоящему смертоносным — стилетом в мире палашей.

Многие Легионы полностью отказались от них во время Крестового похода, отдав предпочтение суровому очарованию более тяжелых атмосферных истребителей. Но даже после того, как Механикум прекратили выпуск новых машин, Белые Шрамы держались за них столько, сколько могли. Несмотря на огромное количество, потери их были колоссальными — большая часть остававшихся на вооружении была уничтожена в первые недели войны. Остальные были придержаны для единственной задачи, и в тот момент Джангсай мог быть только благодарен за это.

Каждый нерв трепетал в нем, каждое ощущение было живым. Эскадрилья Джангсая с визгом неслась вперед, по десять в плотном строю, оставляя ярко-белые инверсионные следы в грязной атмосфере. За штурвалом этой великолепной, темпераментной машины оставалось место только для чистой концентрации. Отвлекитесь всего на секунду, и вы обнаружите себя в безумном неконтролируемом полете навстречу надвигающемуся горизонту.

— Цели отмечены — объявил он своим пилотам, просматривая руны атаки. — Убивайте с радостью, братья мои.

Они нырнули между двух горизонтов. Нижний был настоящим и черным, как уголь, покрытый шрамами после месяцев боев. Верхний представлял собой огромный орбитальный диск, заслоняющий остатки естественного солнечного света — пародию на землю, объятую пламенем, которое бурлило и рокотало, простираясь во все стороны, насколько хватало взгляда. Мчаться между такими огромными твердынями, где узкое воздушное пространство превращалось в сплошную зону поражения, находиться совсем рядом с ними, было само по себе пьяняще.

Все вокруг него двигалось хаотично, дико вращаясь, словно брошенные топоры навстречу друг другу.

Огромные копья света орбитальных лазерных батарей пронзали и вспыхивали на плитах внешней брони платформы «Небо», некоторые из них прошивали ее насквозь, и истощив свой смертельный заряд с шипением падали на поверхность земли. Обломки, разлетаясь и звеня, врезались в первые попавшиеся танки, истребители, вооруженные суда и, самопроизвольно воспламеняясь, расцветали вспышками взрывов.

Четыре с половиной тысячи километров воздушного пространства, заполненные поединками на высоких скоростях, были ужасными и восхитительными одновременно. Орбитальная платформа все еще принимала на себя большую часть лазерного огня, выпущенного из пустоты, поэтому противнику, в попытке добраться до бронетанковой колонны, пришлось подвести свои штурмовики близко к земле. Это было сложно из-за турбулентности, которую принесло с собой «Небо», но не невозможно. И по этой же причине все остатки воздушных сил V Легиона были рассредоточены под огневым прикрытием платформы и готовы открыть огонь по приближающимся стаям флайеров Гвардии Смерти.

Как правило, противник предпочитал более крупные и тяжелые единицы, большинство из которых — штурмовики, идеально приспособленные для ведения огня «воздух-земля». Это делало их опасными для экипажей танков, но уязвимыми перед эскадрильями более высокоманевренных настоящих истребителей. Основная часть боевых кораблей Белых Шрамов предназначалась для переброски пехоты быстрого реагирования, чтобы расчистить пути для атаки. Поэтому задача обеспечения безопасности воздушного пространства легла на формирования «Ксифонов», которые хотя и были разбросаны по всему полю боя, но могли перемещаться с молниеносной скоростью.

Джангсай нацелился на строй из семи «Штормовых Орлов» Гвардии Смерти. Они скользили на малой высоте и готовились обстрелять подразделение имперских «Адских Молотов». Противник почти вышел на позиции для стрельбы, но был не осторожен — колоссальные помехи от продвижения «Неба» сделали использование авгуров практически бесполезным. Это было равносильному тому, как выйти на дистанцию обстрела и попасть в ослепительный солнечный свет.

Десять «Ксифонов» резко спикировали вниз, набирая скорость для атаки.

Ракеты вылетели из первых четырех пусковых установок расходясь в стороны перед тем как врезаться в строй штурмовиков и полностью уничтожить двух из них в воздухе. Прежде чем остальные смогли среагировать, лазерные пушки изрыгнули неистовый поток зарядов, которые, словно трассирующие снаряды, раскололи верхнюю броню кораблей. Три штурмовика были сбиты еще до того, как «Ксифоны» вышли на новый заход. К тому времени оставшиеся силы противника рассеялись, и все мысли о наземном штурме сменились мыслями об отчаянном бегстве в укрытие.

— Хай Чогорис! — воскликнул Джангсай, раздавая по комм-сети руны целеуказателей для оставшихся в строю в его эскадрилье, и ушел на крутой разворот, чтобы добить противника.

«Ксифоны» разделились на охотничьи пары.

Джангсай зашел в хвост «Штормовому Орлу», турбины которого выбрасывали огромные клубы дыма от предыдущего попадания, и навел на него все четыре встроенные лазерные пушки.

— За Катулл, — выдохнул он и нажал на огневые руны. Вид того, как лазерные заряды раз за разом попадают в цель, доставлял дикое удовлетворение. «Штормовой Орел» разлетелся на части, его корпус раскололся на куски, которые кувыркались снова и снова, прежде чем упасть на землю.

Все десять истребителей вышли из боя, все семь целей были нейтрализованы. Далеко внизу ведущий «Адский Молот» выпустил вспышку, которую Джангсай истолковал как жест благодарности.

— Ха! — он громко рассмеялся от искреннего удовольствия. — Приступим к следующим.

Но теперь все стало сложнее. Шквал первых ударов застал Гвардию Смерти врасплох. Но, несмотря на их предпочтение наземному бою, они не были дилетантами в воздухе. Более тяжелые суда поддерживали наземную атаку, в то время как маневренные уходили выше, готовые вступить в бой с нападающими.

Еще несколько воздушных боев сменяли друг друга в быстрой последовательности. Прежде чем могло быть пущено в ход более тяжелое вооружение, перехватчики мчались, стремясь быстро поразить цели на расстоянии. Перед тем, как распасться на куски, «Штормовой Орел» может выдержать ряд попаданий, в то время как «Ксифона» может вывести из строя один точный выстрел. Наконец, эскадрилья Джангсая начала таять — тяжелые снаряды «Громового Ястреба» разнесли флайер Коджара на осколки, в Ксой-Мена врезалась «Грозовая Птица» и отбросила его в зону огня орбитальной плиты. Направляемая машинным духом ракета попала Хибану в правый борт. Крыло тут же оторвалось, и машина, выйдя из-под контроля, разбилась на части рядом с опустевшим жилым блоком.

Но это не могло испортить восторг. Истребители лавиной обрушивались с небес раз за разом, расчищая небо над безостановочно движущейся бронетехникой. Они не снижали темп наступления, не сбрасывали скорость. Джангсай пронесся мимо медленно движущегося «Громового Ястреба», уничтожив ему все системы вдоль борта, а его братья послали следом лазерные заряды в кабину. Он истерзал ракетными ударами редкий экземпляр «Корсара», пронзил его бомбовый отсек последними очередями и помчался дальше.

Постепенно, шаг за шагом, танки приближались к своей цели. Башни космопорта Львиные Врата становились все ближе, вырастая, чтобы заслонить собой последние клочки открытого неба. Осколки зеленых молний метались по почерневшей земле, спотыкаясь о границы огненного ада, порожденного платформой «Небо». И все это тонуло в дымовой завесе, которую источало порченное сердце крепости. Искусственная ночь становилась все темнее и гуще, оптика становилась бесполезной, турбины задыхались от пепла. «Ксифоны» активировали мощные люмены, отказавшись от маскировки в пользу дополнительной визуальной четкости.

Каким-то образом, во всем этом загрязненном воздухе, ведомый Джангсая, Селик, заметил приближающуюся группу «Грозовых Птиц». Трое из них быстро неслись сквозь клубящийся смог, выискивая цели на земле. Эти корабли были достаточно большими, чтобы перевозить отделения пехоты, и потому представляли собой главные мишени.

— За ними! — приказал немедленно Джангсай, дернул за колонки управления и ушел в крутой вираж.

Мощные двигатели загудели, и семь оставшихся «Ксифонов» устремились вниз параллельно друг другу. Они снижались подобно соколам, в почти вертикальном пикировании, а затем лазерные пушки разразились огнем с четырех направлений. «Грозовые Птицы» мгновенно нарушили строй, уходя от приближающегося шквала, и открыли ответный огонь.

Джангсай бросился вслед за ведущим, изо всех сил стараясь поймать его на прицел. Перекрестие прыгало и крутилось, словно пытаясь зацепиться за вращающуюся мишень. В кабине раздался предупреждающий сигнал, но пилот проигнорировал его, зная, что у него осталось всего считанные доли секунды.

Но потом болт-снаряды пробили его хвостовой стабилизатор, и конструкция слетела с крепления. Равновесие «Ксифона» нарушилось. Мир бешено вращался, пока Джангсай боролся, чтобы вернуть себе управление. Он даже не видел, откуда прилетели снаряды — может быть, с одной из «Грозовых Птиц», может быть с земли. Впрочем, это не имело большого значения, поскольку одно единственное попадание сделало его истребитель непригодным для полета.

Вид поверхности земли, несущейся ему навстречу, вызывал тошноту. Каким-то образом он сумел развернуть истребитель и выйти из пике всего в нескольких метрах от земли перед тем, как почти потерял зрение от перегрузок. Теперь конструкция истребителя содрогалась, и была неустойчивой. Джангсай увидел, как прямо перед ним возвышается космопорт, как поднимаются в виде беспорядочно нагроможденных террас его внешние сооружения. Его венчали вспышки выстрелов и паутина артиллерийских ударов. Джангсай рассчитывал, хватит ли его на весь путь — протаранить один из парапетов и вывести из строя одну или две батареи обороны, — когда еще один сокрушительный удар болтерного огня отбросил его вниз, пробив крыло по правому борту и лишив тонкой брони. «Ксифон» резко устремился к земле, но теперь он был совершенно неуправляем.

Джангсай нажал на кнопку катапультирования, и крышка кабины сорвалась с места. Его выбросило следом, подбросив в вихрь струящихся огненных искр. Двигатели кресла пилота ожили, унося его подальше от места столкновения, где его «Ксифон» врезался в землю и оставил борозду вспаханной грязи и щебня. Мимо просвистели болт-снаряды, возможно, нацеленные в него, а может, просто прилетевшие из гущи воздушного боя. Катапультируемое устройство уносило его вниз. Кресло еще не успело упасть на землю, а Джангсай уже оттолкнулся и в тяжелом приседе приземлился с обнаженным клинком.

Измученное небо, изрезанное инверсионными следами, ревело над головой, словно раскаленная печь. Впереди виднелись мрачные внешние укрепления, возвышались строительные леса и брустверы. Земля, сотрясаемая и изрытая гусеницами на многие километры вокруг, непрерывно дрожала под ним.

Мгла за первой линией руин уже была пронизана парами бледно-зеленых, неуклюже двигающихся линз, мерцая разлагающимися лезвиями в медленно плывущей тьме.

Джангсай активировал клинок Аджака. Вспыхнувшее энергетическое поле было похоже на чистую белую звезду на фоне дымовых завес клубящейся тьмы.

— Давай сюда, ты, раздутая мразь, — прорычал он, ухмыляясь под шлемом, готовый сорваться с места. — Посмотрим, как ты справишься.

Ему не следовало заходить так далеко.

Вальдор начал обдумывать худшую вероятность — будущее, в котором впервые в жизни он не поймает свою добычу. Если Фо каким-то образом удалось бы скрыться среди всей этой неразберихи, то о последствиях страшно было подумать. Захвати его враг живым, и все станет еще хуже. Так что его нужно было найти.

Однако, город был на грани захвата. Вражеское наступление теперь просматривалось со всех направлений — огненное кольцо, которое неуклонно сжималось, прогрызая слабеющую оборону и продвигаясь все ближе к сердцевине. На фронтах сражений уже бились многомиллионные армии. После тяжелых часов эти миллионы превращались в десятки миллионов, еще больше нарушая равновесие и без того односторонней бойни. Время было на исходе.

Вальдор на мгновение присел, перекинув полы длинного плаща через колено. Он позволил смертоносному острию своего копья немного опуститься, оно пронзило темноту, поблескивая слабым золотисто-серебряным светом. Казалось, что как только острие настигало жертву, кровь испарялась с него, и оно становилось таким же нетронутым, как и всегда. На фоне окружающей грязи и разрушения, это оружие единственное, что оставалось чистым, таким же полным ненависти и непреклонным, каким оно и было всегда.

Он уставился на землю перед собой. Пыль клубилась от тысяч сапог, занеся все следы и сделав их нечитаемыми. Но он был здесь не для того, чтобы читать следы в пепле. Он был там, на пересечении возможных вариантов развития событий, чтобы воспользоваться моментом, поставить себя на место преследуемого, представить себе путь, который тот, должно быть, выбрал.

Вальдор закрыл глаза и прокрутил в голове то, что узнал. Он проник в хитросплетения убийств, в ложные зацепки, ведущие в завоеванные городские районы, к мрачным рядам поврежденного оборудования и шифрам, вводящим в заблуждение. Человек, за которым он охотился, был хорош в этом, возможно, не хуже любой другой добычи, но теперь список его местоположения быстро сокращался, и ни одна живая душа не знала пути во Дворце лучше Вальдора. Это была его территория, которую он разведывал и отмечал на протяжении десятилетий, все это время готовясь именно к такому повороту событий. В краткой тишине он оценивал вероятности, обдумывал, что нужно этому человеку для его работы, где он сможет это получить, какой путь выберет, чтобы остаться в живых.

Копье слегка задрожало в его руке. Вальдор открыл глаза, теперь уверенный в выбранном маршруте. Он вырвался из тени и двинулся вперед по виадукам, тянущимися над пропастями из бушующего огня. Он бежал стремительно, лишь слегка поднимая грязь своей тяжелой поступью. Его доспехи были бесшумны — шедевр техномантии даже по стандартам его ордена, за исключением сверкающего копья, он был почти невидим во мраке, а все великолепие его доспеха было скрыто под слоем пепла и копоти, размазанными по всей его поверхности.

Теперь эти места стали опасны, некоторые из них были оставлены под натиском врага, в другие уже проникли вражеские передовые подразделения. Тела с вывихнутыми руками, ногами, пальцами, были свалены в кучу и торчали из моря мусора — бледно-серого и черного. Омертвевшая кожа была твердой, как рокрит, но становилась ломкой на пронизывающем ветру. Порывы ревели и стонали за каждым углом так, что казалось только грохочущие кое-где хрупкие обереги, мешали им перейти на внятную речь.

Вальдор словно призрак передвигался через высокие уровни, его плащ развевался в едком дыму. Он быстро спустился в остов пустого бункера, погрузился в шахты, по которым когда-то скользили промышленные лифты, а теперь превратились в ямы из абсолютной черноты. Он вырвался из них недалеко от уровня поверхности земли, вихрем промчался по парапету, который был завален умолкнувшими артиллерийскими орудиями. Их расчеты раскидало, люди лежали навзничь, глядя остекленевшими глазами в небеса и молитвенно сложив руки перед собой. Он проскользнул в длинную галерею сгоревшей бронетехники из сплошь искореженных стволов и разорванных гусениц, над которыми висела неподвижная дымка паров прометия. Со всех сторон его обступали клубы густого вязкого тумана, пахнущего химикатами, боеприпасами и мертвецами.

Вскоре он снова увидел врага — воины Легиона Лоргара без опаски передвигались в неестественных сумерках, в окружении призрачного мерцания наполовину воплощенных демонических образов. На доспехах, украшенных костями и плотью убитых ими, были вырезаны слова силы. Шлемы деформировались в распахнутые челюсти, змеиные пасти или злобные ухмылки какого-нибудь Нерожденного варп-принца. Легионеры источали вокруг себя чары, которые пульсировали, заставляя вздрагивать воздух, а туман в ужасе разрываться в клочья.

Их переполняла сила, черпаемая ими из-за завесы, клинки покрывал свежесрезанный жир, а пояса были увешаны срезанными скальпами. И при всем этом они все еще оставались воинами и достаточно скоро обнаружили присутствие Вальдора. Девять изогнутых клинков сверкнули в изготовке, девять генетически усовершенствованных тел приготовились сразить его.

Он ринулся прямо в сердце их отряда, атакуя копьем и начисто рассекая порченный керамит. Клинки закружились, звякая друг о друга то здесь, то там, словно это был заученный наизусть танец ритуального убийства с одиноким кустодием в центре. Отравленный гладий едва не задел его шею. Раздвоенное острие топора чуть не вонзилось ему в грудь. Длинные когти едва не сбили его с ног, и он рисковал быть раздавленным под слаженный топот отделанных бронзой сапог.

Но… предатели всегда были на полсекунды позади, на долю секунды более предсказуемы. Отрыв был невелик, но оставался непреодолим. Копье кололо и рубило, отражало удары и блокировало их, на мгновение опережая малые клинки. Траектория его движения становилась все тверже и смертоноснее, пока черная кровь не хлынула ручьем, и огонь линз на шлемах Несущих Слово не погас один за другим.

Тяжело дыша, Вальдор удалился, на ходу впитывая видения, которые ему дарило каждое убийство. Отпрыски Лоргара, погруженные в архаичные религиозные символы и в своего рода никогда не прекращающийся экстаз, мало чем отличались от настоящих демонов в том, что давали ему — краткие видения вечных мук. Окунаясь в одни из самых глубочайших и сокровенных течений Хаоса, они намеренно извлекали суть его изменяющих, разрушающих возможностей и, изощренно искажая их, обращали на путь войны. Сражаться с ними означало получить напоминание о последствиях поражения, только более острое, по сравнению с большинством других.

Но он не мог задерживаться. Он снова двинулся вперед, очищая свой разум. Он рвался в самую гущу наступающих вражеских сил, пробиваясь сквозь разрозненные боевые отряды. Никто его не поймал. Мало кто из них знал, что он был там, прежде чем пал от его руки. Это не могло продолжаться долго — когда основные формирования Легионов предателей достигнут этих мест, даже ему придется отступить — но сейчас это непрошенное отребье едва ли замедляло его. Он опустился ниже уровня земли, следуя по памяти обо всех сооружениях к востоку от района Кланиум. Он пролез через узкие щели, образованные рухнувшими арками. Спустился еще глубже в шахты, по шатким каркасам стальных подъемников, по винтовым лестницам, пока ему не показалось, что он вновь едва не загнал себя на уровень Подземелья, где древние конструкции и забвение слой за слоем давили на него.

Наконец он вошел в искомую лабораторию и стал свидетелем разрушения. Стены потрескались, полы были усыпаны мусором, длинные столы завалены сломанными инструментами. Он прошелся и увидел, что ряд узлов совсем недавно работали — машинные духи на устройствах ауспекса все еще выполняли свои функции.

Он остановился у одного из них, поднял копье над столешницей наконечником вверх, закрыл глаза и прислушался к резонансам в воздушном пространстве.

Фо был здесь. Но был не один. Вальдор сконцентрировался еще больше, позволяя системам своей брони обрабатывать каждую частицу феромона, оставшегося в душной атмосфере, позволяя своему разуму фокусироваться на окружающей обстановке и истории, что разворачивалась среди нее.

Он резко открыл глаза. Попятился назад, вдоль лабораторных столов, в кромешную тьму. Увидел кровь на дальней стене, сломанную дверь и обрывки формы имперского офицера, свисающие с длинных царапин на голых стенах. Царапины были знакомы как по размеру, так и по стилю — коготь в латной перчатке, бьющий в ярости по быстро движущейся цели.

Повелители Ночи.

Вальдор бросился бежать.

Это и впрямь закончилось. Пока это все происходило, было забавно, подумал Айо Нута, но теперь всему этому конец.

Артиллеристы на орбите сменили тактику, перейдя от ударов, направленных на поражение максимальной площади, к точечным обстрелам, призванным разрушить неудобную помеху, которая встала между ней и её добычей. Орбитальная платформа, получив серию точных попаданий, начала неудержимо терять высоту. Пустотные щиты были пробиты в ряде секторов, обнажив прочную броню верхней части корпуса. Противник выпускал ракету за ракетой по двигательным установкам платформы. Часть атак была отражена истребителями V Легиона, но большинство достигло цели.

Повреждения множились. Огромные размеры орбитальной платформы всегда были ее главной защитой, и даже когда пустотные щиты были сорваны, а раненые двигатели выбрасывали в воздух факелы горящего топлива, требовалось время, чтобы пробиться сквозь все слои адамантия и железа.

Командный мостик более или менее управлялся. Большая часть оборудования была разрушена или не функционировала, но уцелевшие члены экипажа хотя бы сумели сохранить контроль над ведущими средствами управления, а это было все, что от них требовалось в настоящий момент.

Нута отдал приказ об изменении курса два часа назад. Это была расчетливая попытка — «Небу» требовалось так много времени, чтобы сменить траекторию, что подобные сигналы нужно было отдавать заблаговременно. Только сейчас, когда зловещие очертания захваченного космопорта целиком заполнили передние обзорные экраны, переброска энергии на иммерсионные двигатели дала ощутимый эффект. Медленно и мучительно вся надземная станция начала поворачивать на юг, от крепости Львиных Врат к пустошам за ее пределами.

Нута стоя наблюдал за перемещением. Он стоял уже несколько часов, с тех пор как в его командном троне обнаружилась какая-то неисправность, и он начал бить током. Нуту это не беспокоило. Он счёл уместным стоять на ногах.

В этот момент с орбиты прилетел еще один лазерный удар. Он насквозь пробил уже поврежденную секцию пустотного щита и, разрезав девятый сектор корпуса на части, ворвался в нижние камеры. Корпус платформы в очередной раз содрогнулся и опустился на сотню метров или около того — к тому времени это уже было привычно.

Нута улыбнулся. Должно быть, противник в своих пустотных кораблях плевался от досады. «Небо» поглощало все, что в него посылали, и достаточно долго. Основная структура, в конце концов разваливалась, но работа была сделана. Авангард бронетанковой колонны уже мчался вперед в спасительной тени платформы, с уверенностью в том, что сможет в безопасности попасть в зону досягаемости пушек. Даже фанатики на флоте не стали бы открывать лазерный огонь так близко к месту, которое они пытались защитить.

Палуба задрожала — взорвалась еще одна силовая муфта. Когда-то Нута гордился тем, что может определить любой аспект состояния своего маленького королевства по гулу тысячи систем, но теперь появилось много новых звуков, и он мог лишь констатировать, что платформа долго не продержится.

Он попытался связаться с Джангсай-ханом по открытому каналу, с тем, кто дал ему этот шанс проявить себя. Учитывая все происходящее, связь, вполне предсказуемо, не устанавливалась. Он искренне надеялся, что воин еще жив.

— Если ты это слышишь, мой хан, — произнес он по воксу, — будь уверен, я принес свою правду в чужую страну. Благодарю тебя. Ты оказал честь и своей общине, и своему Легиону.

Вот и все. Из-за возрастающего трения экраны переднего обзора начали трескаться. Все дрожало — стены, палубы, арочные своды. Обрушился еще один шквал лазерного огня, возможно, рассчитанный и выпущенный еще до того, как платформа изменила курс, поэтому он задел противоположный северный край и разнес в пух многослойный металл трёх секторов по периметру.

Нута, пошатываясь, пересек палубу, чтобы добраться до внутренней станции связи. Он оттолкнул в сторону распростертое тело оператора и попытался найти схемы трансляции. Настроив связь на весь корабль, он схватил рупор.

— Экипаж орбитальной платформы «Небо»! — выкрикнул он. Он понятия не имел, сколько людей на нижних уровнях смогут его услышать, но, по крайней мере, те, кто все еще оставались рядом с ним, в том числе Айзен и Слева, имели возможность смотреть и слушать. — Мне не нужно говорить вам, что мы подошли к концу, вы можете сами все видеть и чувствовать.

Краем глаза Нута мог видеть, как земля поднимается им навстречу. Её приближение выглядело очень медленным, и все же он знал, что снаружи, в реальном мире, оно будет сопровождаться яростным ураганом неистовства уничтожающих молний, подобного которому даже этот мир еще не был свидетелем.

— Протокол требует, чтобы я разрешил вам немедленно направиться к спасательным капсулам, — продолжал Нута, — но в данном случае я бы не рекомендовал этого делать. Территория внизу удерживается врагом, и мы знаем, что они делают со своими пленниками. Я верю, что наша неминуемая гибель выведет из строя не одну пару мерзавцев, и это не может не радовать.

Тряска усилилась. Сплошные стены пламени полностью заслонили собой вид снаружи. Гул, который был с ними с самого начала, теперь превратился в пронзительный крик измученного металла.

— Итак, мы идем на дно вместе с нашим кораблем, как мореплаватели древности. Ваши имена, возможно, не останутся в памяти, но теперь наше имя — это имя крепости, где мы служили, и его уже никто не сотрет. Гордитесь! Встречайте конец стоя, и гордо как любой воин Императора!

Еще один лазерный заряд сильно ударил по ним, и западная секция по всей ширине дала огромную трещину. Металлический вопль усилился, и Нуте даже показалось, что он слышит, как атмосфера с воем врывается внутрь, проносится по нижним палубам, когда внешний корпус, наконец, разлетелся на куски.

— Все, что нам требовалось, по правде говоря, — это шанс достойно послужить, — сказал он.

Пламя рассеялось, и он бросил последний, мимолетный взгляд на космопорт Львиные Врата, уплывающего от них на север, его границы уже запылали красным в огне штурма Белых Шрамов — штурма, который они помогли осуществить.

— Нам дали шанс, — сказал Нута, удовлетворенно улыбаясь. — И мы им воспользовались.

Артиллерия наконец открыла огонь. Тяжелые казённики, со свистом проносясь по рельсам и визжа тормозами, с грохотом вернулись в свои кожухи, когда чудовищные машины извергнули огонь. Немногочисленные выстрелы превратилась в непрерывный шквал, снаряды низко и с неудержимой силой летели в колонны вздымающейся пыли, которые двигались навстречу. Артиллеристы не могли ясно видеть свои цели, но это вряд ли имело значение — учитывая рельеф местности, было так много различных вариантов обстрела противника, что можно было стрелять вслепую и не промахнуться.

Морарг с удовлетворением наблюдал за этим. А также за тем, как последние отряды наземного транспорта Легиона покидают ангары и выкатываются за стены, чтобы начать развертывание. Он знал, что все эти танки будут уничтожены, но сейчас целью было замедлить ход событий. В Гвардии Смерти многое изменилось, но основная доктрина по-прежнему занимала главное место в их военной философии. Они были хороши в том, что превращали каждую стычку в трясину превозмогания, поднимая уровень страданий настолько высоко, что только чистое презрение к жизни могло вытащить противника из этой трясины. Замедлить, погрузить в стазис, утопить в трясине.

Внимание Морарга переключилось на прикрытие противника. Эта проклятая орбитальная платформа сделала свою работу и теперь стремительно падала, воздушный бой очень скоро будет закончен. После в дело вступят наземные силы, которым нужно создать плацдармы в достаточном количестве.

Морарг отправился к Мортариону сразу после того, как согласовал с Калгаро оборонительные мероприятия. Он отчасти ожидал застать примарха вооруженным, готовым отправиться на передовую и лично принять командование, но, похоже, с момента его последнего визита ничего особенно не изменилось. Мортарион по-прежнему сидел на обсидиановом троне, вцепившись огромными перчатками в тесаный камень, и пристально смотрел на окрашенное в красный цвет небо перед собой.

— Предполагаю, они скоро достигнут периметра, мой господин, — сказал ему Морарг. — Мы заставим их заплатить за преодоление стен, но они войдут.

Мортарион кивнул.

— Значит они хотят уничтожить сами себя, — сказал он, его сухой голос звучал тихо и бледно. — Мы так долго изводили их, что они впали в безумие. Я мечтал убить его, чтобы положить конец нашей долгой вражде, в доме своего отца, в месте, где все началось, но, этому суждено произойти здесь.

— Он еще не был замечен, — сказал Морарг. — Каждое подразделение получило приказ найти его и уничтожить до того, как он сможет прорваться за стены.

Мортарион усмехнулся.

— Амбициозно. Я буду впечатлен, если вам это удастся, но буду и разочарован — в конце концов, его горло предназначено для моей косы.

Примарх казался рассеянным, лишь отчасти погруженным в происходящее. Всё в крепости пришло в движение, собираясь с силами, чтобы отразить захватчиков, а он все еще был здесь, окруженный тенями и проблеском нечто демонического. Советник говорил себе, что это впечатление бездействия было иллюзией, и что Владыка Смерти вовлечен в битву на таких уровнях бытия, которые он, Морарг, не в состоянии постигнуть когда-либо. В залах самого Императора царило отчаяние, и все из-за огромных водоворотов силы, которые направлял сюда, в эту самую палату, его господин.

И все же он был бы рад увидеть его во всеоружии. Чтобы его глаза загорелись яростью, как тогда, на Барбарусе, когда он вскинул косу в такт марша миллиона солдат. Вот что он был бы рад увидеть снова.

— Тогда, — сказал Морарг, не зная, что от него теперь требуется, — я должен сам присоединиться к обороне.

— Да. Полагаю, стоит.

И на этом все закончилось. Морарг ушел, чувствуя себя таким подавленным, каким не помнил никогда. Это была экстренная ситуация, критический момент, а окружающие, казалось, либо относились к этому как к некой порочной игре, такие как Калгаро, либо были совершенно слепы к опасности.

Неужели пустота сделала это с ними? Неужели тайная сделка, заключенная во время Болезни, на самом деле ослабила их способности, а не сделала сильнее? Трудно было даже понять, как это проверить. Их тела превращались в странную смесь заболевшего и непостижимого, что делало их практически неубиваемыми, даже когда притуплялась острота ума, а рассудок стал покидать их. Сложно было предположить, будет ли продолжаться этот процесс после войны. Может быть, они окончательно перейдут в совершенно другую реальность и станут ничем не отличаться от демонов, которые прыгали и скулили вокруг них? И если такова их судьба, то что это будет за победа?

Пока он шел по оружейным палатам, подобные мысли не давали ему покоя, отвлекая его внимание от того, на чем оно должно было сосредоточиться. Поэтому он слишком поздно заметил притаившегося демона, а это опасно, поскольку они были существами, к которым не стоит приближаться без веской причины.

Морарг мгновенно застыл, уставившись на него, рука зависла над боевым ножом. Они смотрели друг на друга. Долгое время никто из них не двигался. Затем демон, слегка развернувшись, высунулся из мрака и лукаво улыбнулся ему.

— Ты разочарован? — спросил демон.

— Кто ты?

— Тебе придется поговорить со мной, если хочешь узнать больше. Ты разочарован?

Существо было необычным. Большинство нерожденных, населявших космопорт, были примерно одного типа — тучные, покрытые нарывами и струпьями, слюнявые и хромые, облаченные лишь в заплесневелые лохмотья, которые свисали с их дряблых оболочек, как отмершая кожа во время линьки. Этот на них был совсем не похож. Он был таким тонким, что повернись он в профиль, и можно было подумать, что он исчезнет совсем, растворится в темноте и ускользнет прочь. Его конечности были длинными и уродливыми, а лицо представляло собой оползень из обвисшей серой плоти. Как и многие из его породы, он быстро менял одно состояние на другое — его внешняя оболочка то становилась стеклянной, обнажая скелет, то снова непроницаемой. Он сидел на корточках в луже солоноватой воды, костлявые колени достигали уровня плеч, костяшки пальцев хрустели, а большие грустные глаза светились, как огни святого Эльма.

— Узнать больше о чем? — раздраженно спросил Морарг. Он был не в настроении.

— О твоем господине. — Демон заговорщически улыбнулся. — О том, в кого ты теряешь веру в этот самый момент.

Быстрым движением Морарг выхватил нож. Он все еще был способен на скорость, когда был достаточно зол.

Демон уставился на лезвие и моргнул.

— Я думаю, ты действительно можешь попытаться его использовать. И может даже причинить боль.

— Поверь мне, так и будет. Кто ты? — спросил Морарг.

Демон пожал плечами. Каждый его жест, каждый намек на движение подчеркивали его крайнюю худобу. Он выглядел словно ходячий труп, обглоданное тело, высохшая кожура.

— Я — Остаток, — ответил он. Я — последнее, что остается, когда все остальное уничтожено. Я — маленький сладкий хрящик, оставшийся от бифштекса. Я — память. Я — то, что было раньше.

Морарг зашагал дальше.

— У меня нет времени на загадки, — проворчал он.

— Но мы обожаем его! — промолвило существо, останавливая его. — Мы его боготворим. Разве это имеет значение? Сейчас ты должен сражаться за него, а ты колеблешься в своей вере. Но не должен. В эмпиреях его любят, как мало кого другого.

Подобные речи смущали. Нерожденные еще не были хорошо известны XIV Легиону. Они все еще были тревожным феноменом, их опасались и им не доверяли, но использовали в качестве союзников. Морарг не умел их читать, но был достаточно проницателен, чтобы понять, что они лгут, обманывают и подпитывают свою эфемерную сущность, играя на сомнениях и колебаниях смертных из плоти и крови.

Но он все равно выжидал.

— Похоже, ты много знаешь обо мне, — произнес он с опаской.

— Потому что ты самый верный из верного Легиона, — ответил демон. — Ты пережил больше других: боль, Изменения, нисхождение в мир, к которому тебя никто не готовил. И все же ты продолжаешь служить, веря в то, что мотив должен быть справедливым, потому что он так приказал. Было бы жаль, если бы ты усомнился сейчас, и тебе вскружили голову низшие души, те, кто присвоил себе в заслугу вещи, которые они никогда не понимали до конца.

Морарг стоял с поднятым ножом.

— Тебе придется говорить прямо, существо, или я вырежу из тебя правду.

Демон ухмыльнулся.

— Ты можешь попробовать. Со мной труднее покончить, чем с большинством вещей, потому что я — то, что остаётся после разреза. — Его жуткое лицо, скорбное и расстроенное, дернулось. — Объясню настолько ясно, насколько смогу. Ты веришь в то, что твой господин был обманут, что им руководил кто-то другой, и того, другого, следовало призвать к ответу еще до того, как все это могло произойти. Ты предполагаешь, что он — жертва, которая в данных обстоятельствах, как и все вы, делает все возможное, и поэтому ты стараешься не презирать его. Но все же ты боишься, что он лишь пешка в чужих руках, что он слаб, а слабость — худший из всех грехов на Барбарусе.

— Я убивал души и за меньшее, — прорычал Морарг.

— Тогда хорошо, что у меня ее нет. — Скорчив гримасу, демон поднялся на ноги, тени встрепенулись и сомкнулись вокруг него. Его круглые глаза отражали свет, как у кошки, только без зрачков. — Теперь утешься, ибо истина гораздо сложнее. Я пришел, чтобы сказать тебе это, ибо важно, чтобы некоторые истории стали известны. Это легион Мортариона, и так будет всегда. Он — господин, и он — создатель. Ты должен сражаться за него, Каифа Морарг, и делать это без тени сомнений.

— Откуда ты знаешь все это?

— Потому что ты бы не смог, — сказал демон. — Хотя ты был там, на корабле, вместе с остальными, ты бы не увидел этого, потому что искал в другом месте.

Он придвинулся ближе, и Морарг почувствовал в ноздрях трупный запах.

— Задержись на мгновение и послушай, — с нетерпением сказал демон. — Ибо только я расскажу тебе, что на самом деле произошло на «Терминус Эст».

Янтарный фронт был острием копья, сосредоточением наибольшего риска, первым ударом в сердце тьмы.

Шибан отдал приказ к атаке, и три сотни реактивных байков рванулись вперед, в одно мгновение разогнавшись до полной скорости, их приводы дрожали в бело-голубом пламени. Они неслись сквозь пепел и дым, летя, словно брошенные кинжалы, обгоняя громыхающую тяжелую бронетехнику и устремляясь прямо к бастионам.

Выпущенные сверху снаряды, полетели прямиком на артиллерийские позиции. Ракеты с крыльев штурмовиков устремились в темноту. Неестественная ночь была разорвана светом и грохотом, полуживые существа в воронках слепли, когда реактивные байки проносились над их головами и окутывали их волнами дыма, выбрасываемого двигателями.

— За Кагана! — прорычал Шибан, дико вращая глефой.

— За Хана! — раздался громовой крик со всех сторон.

Он кричал громко, долго и беззаботно. Это было восхитительно. Это был момент, когда можно раскрыть карты, когда кропотливый замысел подвергается испытанию.

Все оставалось в равновесии. Ганзориг, насколько знал Шибан, с трудом продвигался вперед через сеть окопов и орудийных башен на северных укреплениях крепости. Цинь Фаю повезло больше, но его задача состояла в том, чтобы создать видимость ложной атаки по ключевым позициям артиллерии и заставить противника думать, что главный удар должен прийти с его направления, для отвлечения большего числа ресурсов.

Янтарный фронт был острием копья, он не был задействован до последнего, пока платформа «Небо» не начала свое разрушительное падение. Когда сила тяжести и разрушение безвозвратно поглотили бескрайний небесный город из железа и пластали, батальоны реактивных байков выскочили из руин сплошной сокрушительной волной, словно землю пожирало красно-белое пятно. Батальон Шибана находился на самом краю, двигаясь энергичнее всех остальных, знамена на древках копий яростно трепетали на ветру, лезвия мечей сверкали золотом далекого чогорийского рассвета.

Враг отреагировал, развернув орудия в сторону их позиции. Шибан усмехнулся.

Слишком медленно.

После первых снарядов боевой порядок распался, продвигаясь через разрушенные укрепления. Всадники разогнали своих боевых коней до предела — накреняясь под девяносто градусов и держась одной рукой, скользя и напирая, их болтеры уже трещали.

— Хай! — выкрикнул Шибан, его голос надломился от сильных эмоций.

Со времен Калия они не мчались на врага вот так — бросив все силы и не оставив ничего в запасе. Всё или ничего. Он задрал нос своего байка и выпустил в воздух ураган болт-снарядов. Сверкающий танец их разрывов сопровождал продвижение Шибана, как почетный караул, несущий погибель. Его братья мчались рядом, присовокупляя к каждому попаданию Шибана свои собственные, нанося разрушения и пробивая путь к цели.

И это сработало. Ведущие колонны Имперской бронетехники заняли свои передовые позиции и теперь наносили удары по крепостным стенам. Многочисленные ворота, ведущие в нижние ярусы крепости, и без того поврежденные, были разнесены на части. Наиболее быстрые танки продвигались вперед в самое пекло. Опережая этот огненный смерч, по флангам, не рискуя попасть в него, «Кизаганы», «Скимитары», «Шамширы», «Шершни» и «Тайги» устремились прямо вверх, над пылающими земляными укреплениями, к зеленым ореолам, разгоняя и без того натруженные репульсоры.

Шибан зафиксировал первую цель — бастионную башню над главной дорогой, ведущей внутрь. За ней находились корабельные грузоподъемники и транспортные лифты, залы техобслуживания и конвейерные эстакады, но это был тяжелый рубеж, точка, которую враг должен был удержать, чтобы не дать им проникнуть внутрь. Шибан уже видел на парапетах пехоту в силовой броне, стационарные орудия, которые разворачивались в его сторону, и странные мерцания по всему периметру, похожие на наэлектризованную вуаль.

Сигнальные ракеты, выпущенные экипажами танков, вспыхнули и залили пейзаж внизу кроваво-красным цветом. Парапет расцвел взрывами от попаданий минометов и ракет штурмовиков. В результате мощного артобстрела сокрушался рокрит и рушилась каменная кладка, образуя бреши, через которые мог проскочить спидер.

— За мной! — крикнул Шибан, дав полный газ.

Реактивные байки рванули по осыпному склону из обломков, петляя и ныряя под шквалом встречного огня. Часть из них были сбиты — они не переставали кувыркаться, пока не врезались на скорости в землю, но другие легионеры вернули долг, обрушив потоки карающих болтов, обстреливая огневые точки и пробивая броню.

Они прокладывали себе путь к бастионной башне — приземистой махине из плотно прилегающих друг к другу стен — полуразрушенных и наспех залатанных. Прямо впереди во внешнем сооружении зияла огромная прореха, изнутри которой исходило жуткое зеленое свечение и маячили черные, как ночь, силуэты строительных лесов.

Шибан прокладывал путь прямо к ней, обстреливая позиции защитников, и, прорвавшись сквозь переплетения арматуры, вышел на уровень парапета.

На развороте он расчистил плоскую поверхность парапета шквалом болтерного огня, в то время как его братья влетели в пролом, чтобы присоединиться к нему. Но теперь они были скованны — с трех сторон их окружали возвышающиеся стены. Враг перешел в наступление, покидая бункеры, болтеры лязгали в их руках, и Шибан соскочил с седла. Его братья последовали за ним и ринулись в бой, кружа, вращаясь и разя своими огненными клинками.

Затем начался извечный вид боя между космодесантниками — ближний, кровавый, быстрый, перенасыщенный взмахами мечей и стрельбой, не было ни одного свободного участка, где бы ни копошились тела в силовой броне. Убийство было лишено искусства или изящества, это было животное безумие, порожденное взаимной ненавистью, первобытное желание причинить боль, покалечить, вырвать глотку, пробить легкое или раздробить череп.

Белые Шрамы были разразившейся бурей, безрассудной и полной жизни, въевшаяся грязь слетала с доспехов, когда их конечности кололи, рубили. Гвардейцы Смерти были такими же несгибаемыми и беспощадными, как и прежде, только теперь их подпитывала новая сверхъестественная стойкость и демонические покровы. Чтобы вывести из строя одного воина легиона Мортариона требовалось по два Белых Шрама, и даже после этого Гвардейцы Смерти, шатаясь, поднимались на ноги, если не были окончательно уничтожены. Штурм натолкнулся на сплошную стену упорного сопротивления врага, который успел подготовиться и ненавидел своего противника так же сильно, как и он его в свою очередь.

Все больше Белых Шрамов устремилось к крепостным валам, пробивая бреши в обороне с помощью стенобитных орудий. Они бросали своих коней и вступали в бой, пластины их брони цвета слоновой кости резко выделялись на фоне мрачных теней зловонной горы-крепости. Их встречало постоянно растущее число темно-зеленых левиафанов, которые пробирались к месту боя так, словно плыли сквозь нефтяные пятна. Талвары схлестнулись с цепными мечами, клинки дао — с топорами, покрытыми ржавчиной, на каменные плиты, уже почерневшие от крови в результате столкновений храмовников Дорна и творцов смерти Пертурабо, хлынула новая кровь.

Шибан расправился с пошатывающимся существом прямо перед собой — пародией на космического десантника, раздутым, светящиеся щупальца свисали с вокс-решетки, как лохматая борода, — и пинком спустил его по ступеням к краю вала. Шибан бросился дальше, взбегая по изгибающейся лестнице, Имань и остальные члены братства следовали за ним.

На следующем уровне его ждало более суровое испытание. Космодесантники-предатели, по трое в шеренге, неслись к ним по развороченным взрывами снарядов рокритовым плитам. Они были настолько пропитаны мутациями, что выражение «чумные десантники» стало привычным для тех, кто с ними сражался — ироничная насмешка, давно утратившая свой юмор. С ними явились якша, более высокие и тучные, они сверкали и подергивались, когда меняли одно состояние на другое. Древний осадный дредноут «Левиафан», из металлических пальцев обоих силовых кулаков которого сочились токсичные облака, прокладывал себе путь сквозь толпу, а за ним по широким лестницам спускались новые войска, чтобы заделать брешь.

Шибан приготовился к атаке, понимая, что зачистить все нужно быстро, но численный перевес вызывал сомнения, когда небо над головой окрасилось в малиновый цвет. Последовал невероятный хлопок, а затем неистовый порыв обжигающего ветра. На востоке поднялось огромное оранжевое грибовидное облако, величественно возвышаясь, как один из шпилей самого Санктум Империалис, а затем на сражающихся обрушился дождь из пепла и комьев грязи.

Платформа «Небо» наконец потерпела крушение, проделав километровую борозду в месте, где когда-то располагался Имперский колледж флота, и превратив всю городскую зону в погребальный костер. И даже когда пепел закружился вихрем, а ударная волна от апокалиптического падения платформы обрушилась на весь космопорт, десять «Грозовых Птиц» модели «Сокар» прогремели над головой, двигаясь под углом и преодолевая бурю, чтобы достичь точек выброски.

— Кэшиг! — крикнул Имань. — Каган! Каган с нами!

Величественные боевые корабли низко раскачивались, выдерживая потоки надвигающегося огня, их грузовые люки были уже открыты. Выдающиеся светила искусства клинка устремились вниз, земля разбивалась о тяжелые пластины «Терминаторов». В авангарде был Намахи, в золотом шлеме, который обозначал его как величайшего мастера меча Легиона после Цинь Са. Он тут же вступил в жестокий бой с целым отрядом чумных десантников. Следом высадились провидцы бури, посылая дуговые разряды для истребления вопящих демонов.

Но ярче всех сиял сам Хан — облаченный в цвета слоновой кости и золота, его драконий шлем сверкал золотым огнем, плащ развевался вокруг него, когда он приземлялся. Прославленный клинок дао Белый Тигр вылетел из ножен, его тело, омываемое молниями, преломляло кровавый нимб предсмертных мук «Неба». Штормовые ветры закружили вокруг Хана, превратившись в колючий вихрь, который завывал свои смертоносные напевы. Выше самого высокого из врагов, быстрее самого быстрого из своих людей, он врезался прямо в сердце чумных десантников. Он разрубил четверых на дымящиеся куски еще до того, как те успели поднять оружие.

Затем он принялся за «Левиафана», рассек ему сочленения, разрубил кабели под шеей, пробил тяжелый защитный щиток, поднял его одной рукой, крутанулся на пятках и бросил его высоко над сценой битвы — тридцать тонн прочного керамита взметнулись в бушующие небеса, словно детская игрушка.

Мгновение каждая душа на месте боя просто наблюдала, как он летит. Даже почетная стража кешик, наученная многолетним опытом тому, на что способен их господин, когда входит в кураж, в изумлении взирала на пролетающую над головой махину.

Искалеченная, она врезалась в земляные укрепления далеко внизу и, после того как ее реактор взорвался, разлетелась на части. Словно по сигналу, знаменосец кешика развернул огромное знамя V легиона и водрузил его на крепостную стену. Священные символы взметнулись ввысь, высоко и гордо — красная молния Чогориса, возмездие небес еще с незапамятных времен, посланное вершить суд над недостойными.

Одновременно каждый Белый Шрам поднял свой клинок, и грохот битвы утонул в их общем реве.

— Каган! Орду гамана Джагатай!

Шибан-хан выкрикивал эти слова на сотне миров и на сотне полей сражений, но сейчас он вложил в них всю свою душу и сердце. Стены вокруг них содрогнулись от боевого клича, усиленного воксом, и даже Гвардейцы Смерти, казалось, были ошеломлены, отступая перед непреклонной дикостью, абсолютной преданностью, высоким духовным подъёмом.

А потом Шибан побежал, ринулся в бой плечом к плечу со своим примархом, гордость Легиона бушевала рядом с ним, и он снова смеялся, смеялся так же сильно, как тогда, когда небо было чистым, солнце светило ярко, и все, что было в мире — это радость, сила и обещание грядущей славы.

— За Хана, — выдохнул он, взмахнув глефой. — За тех, кто идет за тобой, Джагатай.

Морарг говорит с Остатком

Она засмеялась в ответ. То был не смех удовольствия, а презрения и недоверия.

Эреб его выдержал. Он привык к тому, что его презирают и не доверяют.

— Так что ты скажешь? — предложил он.

— Что я скажу? — Она покачала головой. — А что я могу сказать? У вас есть амбиции, это я признаю, но ничего более.

Она подошла к шкафу, одному из многих, заставленному идолами и статуэтками из далекого прошлого человечества. Некоторое время она смотрела на них, как бы советуясь, затем потянулась к миске с финиками и взяла один. Она медленно разжевала его.

— У меня были разногласия с Ним, — сказала она наконец. — Каким-то образом ты узнал о них, но вряд ли они держались в секрете. Мы расходились во мнениях, и до сих пор расходимся. — Она подняла глаза на Эреба. — Но я всегда знала, что Он работает на благо человечества. Возможно, он мог ошибаться, мог быть высокомерен и вспыльчив, но угроза была реальной. Мы все прошли через это. Однако твои хозяева — или те, кого ты принимаешь за своих хозяев — это конец. Они — завершение истории. Меня удивляет твоя вера в то, что я когда-нибудь поддамся искушению служить им.

— Но ты уже сделала это.

— Я поступила так, чтобы предотвратить эскалацию чего-то ужасно неправильного, искажения того, как должен был возвышаться наш вид. Мои действия никогда не были направлены на то, чтобы помочь вашему делу.

— Не имеет значение, что ты имела в виду. — Эреб внимательно наблюдал за ней, пока говорил. — Поступки вызывают резонанс. Ты проложила путь для всего, что последовало дальше.

— Нет. — Она снова повернулась к нему. — Те или иные решения должны были быть приняты. Он мог бы отказаться от проекта — я думала, что именно так Он и поступит, но недооценила то, как Он бывает упрям до одержимости. Или Он мог бы убить свои творения после того, как я показала Ему, насколько они опасны, но, должно быть, что-то внутри Него оставалось привязанным к ним даже тогда. А ваши примархи, каждый из них всё еще свободен в своем выборе. Если бы они не были вовлечены в этот ужасный Крестовый поход, если бы их не заставили действовать от Его имени, какой выбор они смогли бы для себя сделать?

— Рано или поздно они бы столкнулись с моими хозяевами.

Эрда снова рассмеялась, так же презрительно.

— У тебя нет хозяев, простофиля! Нет никаких богов, нет никого, кто бы заслуживал это имя, есть лишь искаженные отражения наших собственных грез. Ты преклоняешься перед ничем. Ты в прямом смысле ничему не служишь.

— Звучит как проповеди Единства, те самые, без которых, как мы давно считали, невозможно обойтись. — Эреб вздохнул. — Если боги лживые, то как их дары могут быть столь могущественными, как их глашатаи могут наделять нас такой силой?

— Потому что все, что ты делаешь, поглощает тебя самого, — с отвращением сказала Эрда. — Демон — всего лишь воплощение человеческой мысли, момент человеческой слабости, частица человеческой гордыни. Ты можешь награждать их именами и титулами, если хочешь, но все, чем они являются — это отходами существования нашего собственного вида.

Эреб фыркнул, пораженный сравнением.

— Ах как ты ошибаешься. — Он потянулся за скипетром. — Я сказал тебе только правду — в эмпиреях о тебе говорят с почтением. Даже если ты действительно не желала этого, я мог бы направить тебя на истинный путь просвещения, показать тебе масштаб силы, которую ты отрицаешь, и ты бы отмела всю глупость Анафемы. Новый рассвет просвещения все еще возможен, и мы оба сможем подняться до невиданных высот.

Эрда грустно улыбнулась.

— Опять это, — пробормотала она. — Всегда стремление к власти, к знаниям, это как одержимость, которая проходит после полового созревания.

Она посмотрела на его скипетр, не впечатлившись. Затем взяла одну из статуэток — какое-то пузатое божество, сидящее со скрещенными ногами.

— Я знала скульптора этой фигурки. Она была скромной женщиной, едва ли осознававшей, каким искусством она владеет. Она делала их для удовольствия, никогда не задумываясь над тем, переживут ли они ее, как это и случилось. Ее жизнь была ограничена узким кругом, ее не тревожили ни зависть, ни страсти. Она скончалась мирно, по сути ничем не напитав эмпиреи. Все, что она оставила после себя — вот это — отпечаток работы пары трудолюбивых, спокойных рук. Если бы я нуждалась в поклонении чему-то, то поклонялась бы этим рукам. И даже если бы я попыталась это сделать, то она никогда бы меня не поняла и была бы крайне смущена. По моему опыту, те, кто требуют поклонения себе, никогда его не стоят. — Она задержала взгляд на фигурке еще на мгновение и поставила ее на место. — Просвещение грядет. Но вот в чем трагедия. Оно всегда было внутри нас, пробиваясь наружу. И все, что было между Ним, который хотел ускорить его приход, и тобой, который не мог бы постичь его, даже окажись оно прямо у тебя перед глазами — всё было растрачено впустую.

Она повернулась к нему лицом, уперев руки в бока. Она была рослой женщиной, сбитого телосложения, ее взгляд никогда не угасал. На ее фоне Эреб в своих жутких доспехах с шипами выглядел как клоун на ярмарке.

— Мне не за что извиняться, — сказала Эрда. — Я отвергаю Его, и я отвергаю тебя. Вы подпитываете друг друга, нуждаетесь друг в друге, а теперь вы так крепко сплелись в своих любовных объятиях, что я едва могу вас различить.

Эреб издал долгий, недовольный вздох.

— Я искренне надеялся на большее, — сказал он мрачно, активируя гармонику своего скипетра. — Я надеялся, что ты хотя бы в некоторой степени осознаешь, что поставлено на карту. Хоть какой-то признак того, что ты понимаешь, что сделала.

Эрда с презрением посмотрела на оружие.

— Я поступила так, как мне велела моя совесть, — сказала она.

— Так поступают глупцы, ибо совесть — не руководство к действию, — возразил Эреб.

— В твоей голове никак не уложится, что я никогда не вступлю в союз с такими, как ты.

— Но почему? Ты уже так много сделала для нас. — Эреб крепче сжал рукоять. — Но если ты будешь упорствовать в своем невежестве, то тебя придется вывести из игры. Нельзя позволить раскидать кого-то по галактике во второй раз, нельзя более вмешиваться в схемы, предначертанные божественным. В сложившейся ситуации вы, миледи, — пережиток прошлого, реликвия, и если вы не пересмотрите свои взгляды, то оставлять вас в живых, будет крайне опасно.

Эрда грустно улыбнулась.

— Как и все в вашем роду — вы быстро разочаровываетесь, не получая желаемое, и тут же переходите к угрозам. — Она поднимала руки, сложив их вместе, как во время молитвы. Золотое сияние разлилось по комнате, по земляному полу пробежала странная вибрация. — Но ты не должен был приходить сюда один, чудовище.

Воздух вокруг Эреба затрещал и сместился, когда его скипетр начал искриться. Вокруг него начали формироваться очертания четырёх огромных фигур, размытых, но уже обрастающих плотью, шипами, клыками и зарождающимися звериными глазами.

— Я не один, — сказал он, завершая призыв. — И я думаю, ты должна извиниться перед моими друзьями.

— Тебя там не было, — сказал Морарг. — Тебя не было на «Терминус Эст».

— Конечно, был, — сказал Остаток.

— Мы были одни. Легион.

— И тысячи других сущностей, все они были там, чтобы кормиться, или веселиться, или просто наблюдать, потому что, то был великий день — день перемен, и мы не осмеливались предположить, чем он закончится вплоть до переломного момента.

— Это было предначертано. Это судьба.

— Именно так. Это должно было произойти, и также этого могло и не случиться. По-другому и быть не могло, но в то же время это был выбор. Такова природа таких моментов. В этом их красота!

Сверху, снизу, со всех сторон всё громче доносились отзвуки боя. Морарг должен был идти, чтобы занять своё место среди защитников. Каждая секунда была на счету.

— Ты говоришь так, как если бы я не был частью этого, — сказал он. — Как будто всё, что я видел, было ошибкой.

— А что ты видел, Каифа?

И мгновенно, как будто щёлкнули выключателем, он снова оказался в сердце глубокой тьмы, на корабле, и всё вокруг него распадалось на части. Он даже не успел закричать, запротестовать, потому что вернулась боль, точно такая же, как и прежде — всепоглощающая агония, которая заставляла думать, будто у него нет ни конечностей, ни глаз, ни ушей, а все его тело — это клетка из обнажённых нервов, в которой всё полыхает, всё горит.

По коридорам разносились вопли, рыдания и рёв космодесантников, пытающихся изрыгнуть как можно больше крови из пустых кишок, ослепшие и увечные, они калечили сами себя, обезумевшие от боли. И это продолжалось дни, месяцы, годы, целую вечность, так что само время стало лишь еще одним аспектом боли, еще одним измерением этих невыносимых страданий. Это было сверх всяких пределов, не просто повреждение, а стирание, уничтожение, полностью осознаваемое, никогда не прекращающееся и которому невозможно противостоять.

А потом, всё исчезло так же внезапно, как и появилось, и они оба, Морарг и Остаток, оказались в другом мире. Морарг упал на колени, его сознание помутнело, кожа покрылась испариной. Ему потребовалось время, чтобы успокоиться, чтобы смолкли крики, так что он даже не сразу заметил, что перестал быть распухшим, и доспехи теперь выглядели нетронутыми порчей.

Как… раньше, — пробормотал он.

Они вдвоем находились высоко на краю грандиозного амфитеатра. Здесь собралось многочисленное собрание — имперские чиновники, легионеры, жрецы Механикум, даже примархи. Один из них сейчас произносил речь, опираясь на кафедру. Это был Мортарион, такой же, каким он был много лет назад, его тело еще не преобразилось, знамена с эмблемой его верного Легиона гордо развевались по периметру театра.

— Никея, — выдохнул Морарг.

— Там, откуда все началось. Или, по крайней мере, откуда запустилась эта конкретная нить. Посмотри, какой он пылкий, ваш примарх! Ни один голос не звучит сильнее против колдуна. Он безоговорочно верил в то, что говорил. Ты можешь видеть это даже отсюда. Ах, как ему ненавистна сама мысль о колдовстве.

И тут картина снова сменилась, они неистово мчались сквозь пространство и время, пока они не оказались на Молехе, где сам Воитель затеял великое вооруженное столкновение. Мортарион тоже был там, снова изменившийся, на первых шагах своего долгого преображения. Колдовство заставляло небо пульсировать, земля раскалывалась от изобилия внутренностей. Во главе сражения шел Грульгор, раздутый старый монстр, возвращенный к жизни ради того, чтобы убивать в таком количестве, с каким даже Гвардия Смерти еще не имела дела. Он не переставал бушевать, затерявшись в своем собственном мире демонических крайностей и ярости.

Но затем и это исчезло, все видения быстро утонули во мраке. Морарг перевел дыхание и огляделся вокруг. Вокруг стояла кромешная тьма, а в воздухе висело зловоние тел и ржавчины. Он ничего не видел, только слышал приглушенный звук, отдававший странным эхом, словно погребенный глубоко в трюме корабля.

— Как же такое могло случиться? — тихо шептал Остаток в замкнутом пространстве. — Как этот ревностный гонитель колдовства полностью поддался его чарам?

— Потому что он познал его силу, — сказал Морарг. — Это было необходимо.

— Так уж и было? — Остаток улыбнулся. — Или ему это действительно нравилось? Может быть, бывали дни, когда он наслаждался им, и бывали другие, когда он едва мог смотреть на себя в зеркало. Возможно, это было пыткой.

Морарг не мог выкинуть из головы странный звук. Казалось, что вместе с ним и Остатком в ловушку попало животное, которое он пока не мог увидеть.

— Ты не представляешь, что он выстрадал ради нас. Он вывел нас из ада, сопровождая каждый наш шаг. Если он и сделал что-то такое, то только для того, чтобы сохранить нам жизнь, чтобы это никогда с нами не повторялось.

Остаток кивнул.

— А вот это правда, — сказал он. — Кто ещё в этой вселенной страданий так страдал? Посмотри на него. Сейчас он здесь, с нами.

Морарг по-прежнему ничего не видел.

— Когда… сейчас?

— После того, как дело было сделано. После того, как он обрек на заклание семерых своих сыновей, чтобы создать монстра, которого ты видел на Молехе. Это последствие.

Остаток слегка зашевелился, и бледно-серый свет заструился по камере. Морарг снова увидел Мортариона, в одиночестве склонившегося над телом убитого воина Савана Смерти и сотрясаемого в ужасных рыданиях. Прежде чем видение снова исчезло, Морарг успел мельком увидеть лицо примарха, искаженное болью и ненавистью.

Они оказались в другом мире, разрушенном войной, где Гвардия Смерти шла широким маршем к очередной обреченной имперской твердыне. Всякое колдовство было отброшено, и они делали то, что делали всегда: сжимали в тиски, подавляли, изматывали. Гремела артиллерия, болтеры вели обстрел. Мортарион шел во главе, выстраивая свои войска, отдавая приказы в своей привычной холодной, как лёд, манере. Коса, поражающая своей разрушительной силой, раскачивалась в такт его шагам.

— Он снова отказался от колдовства, — сказал Остаток, с благодарностью глядя на сцены резни. — На мгновение он убедил себя в том, что сможет прожить без него, и что Молех был ошибкой, которую он когда-нибудь сможет забыть.

— Оружие всегда выбирали для войны, — настаивал Морарг. — Колдовство использовалось, когда оно было необходимо, и не применялось, когда в нем не было нужды.

— Или дело в том, что он пытался отринуть его, но потерпел неудачу? Может он, как наркоман, который ненавидит свой яд и хочет от него отказаться, но всё равно к нему возвращается? Ты никогда не задавался этим вопросом? Как возможно в одно мгновение с пылом бросаться обвинениями, а следом убивать своих самых драгоценных сыновей только ради возможности превзойти брата на поле боя? Неужели ты никогда не задумывался над этим? Неужели никто не сказал ни слова?

Морарг окинул взглядом места сражений. Даже здесь, когда с мерзостями вроде Грульгора было покончено, в ароматах было нечто иное. Нечто тошнотворное, разлагающееся. Доспехи легионеров уже приходили в упадок и были осквернены. И все же, они побеждали.

— Он сделал то, что должен был сделать, — Морарг упорно твердил свою мантру. — Мы должны были выжить.

— Да, он сделал то, что должен был. — Остаток вновь колыхнулся, и видения рассеялись. Они снова остались вдвоем в кромешной темноте и абсолютной тишине, как будто их полностью вырвали из времени и пространства и поместили на задворки вселенной. — Итак, представь, что ты узнал две истины, и каждая их них имеет право на жизнь. Представь, что ты узнал, что единственный способ гарантировать выживание вашего Легиона — это погрузить его в такую бездну колдовства, какая только может быть, наделив тем самым его дарами настолько могущественными, что ни одна сила в галактике никогда больше не сможет властвовать над ним. Но затем представь, что все ваши старые страхи оказались реальностью, что ты был прав на Никее, так что любое причастие к колдовству обрекло бы вас всех на страдания за пределами представлений смертных. Представь, что ты знаешь и то, и другое. Как бы ты смог жить с этим? Что бы ты сделал?

— То, что верно, — ответил Морарг.

— Но ведь обе истины верны, и обе неверны. Сопротивляйся эмпиреям, и ты никогда не станешь таким могущественным, каким тебе всегда суждено было быть. Но прими их, и агония будет вечной. Можно быть чистым, но слабым, или порочным, но сильным. Вот ведь головоломка! Настоящая мистика для барбарианца! Вот тебе и разгадка, почему твой господин метался от одной крайности к другой, так и не сумев уверенно проложить свой путь. Проще говоря, он смертельно сомневался. Он не знал. Каждый путь заканчивался катастрофой. И он даже не мог притвориться, будто ему все равно, ибо ему было не все равно. Бог Распада, ни один отец не заботился больше о своих сыновьях.

В эту минуту Морарг вдруг вспомнил слова Мортариона: «Я слишком сильно любил вас всех. Это единственная ошибка, которую я признаю».

— Но решение было принято, — сказал Морарг, хотя уже без особой уверенности. — Он решил загадку и привёл нас на Терру.

— Да, но не так, как ты думаешь, — сказал Остаток. — И вот мы подошли к последнему элементу. — На его сером лице мелькнула кривая улыбка. — Теперь позволь мне поговорить о Тифе.

— Космический десантник, — пробормотал Фо себе под нос с полным ртом крови. — Повезло так повезло.

Пытаться сбежать от него было нелепо. Фо удалось добраться до конца длинного коридора, без малого до запечатанной двери, прежде чем в него выстрелили.

Промах не был случайным — космодесантник не станет промахиваться с такого расстояния. Он промахнулся, потому что попадание масс-реактивного снаряда в тело его добычи убило бы её сразу, а существо пока что не хотело её смерти. Снаряд разорвался у ног Фо, перебив ему оба голеностопа и сбив его с ног.

Затем космодесантник подхватил его, используя свои длинные когти, как грузоподъемник, и выскочил в дверной проем, неся Фо под мышкой.

Фо плохо помнил большую часть того, что происходило дальше. Было очень больно, а от смрада, который источали доспехи, можно было потерять сознание. Он чувствовал, как что-то влажное, похожее на кожу, хлестало его по лицу, и медленно до него дошло, что это была усеянная паутиной вен поверхность освежёванной человеческой кожи.

Его похититель передвигался стремительно, преодолевая препятствия в царстве теней дворцовой зоны боевых действий более уверенно, чем Фо мог предположить. За всё время космодесантник ничего ему не сказал, он просто бежал в темноте, не обращая внимания на сражение, которое разворачивалось вокруг него во всех направлениях. Тряска в железном захвате доставляла мучения, Фо чувствовал, как ломаются ребра при каждом шаге, но это, по крайней мере, отвлекало его от обжигающей боли в ногах. Он крепче стиснул челюсти и заставил себя не закрывать глаза. Потеря сознания могла быть дать некоторое чувство облегчения, как только они остановятся, но лишила бы его всякого шанса выбраться живым.

Спустя какое-то время Фо понял, что они поднимаются вверх, подальше от пыли и дыма. Зрение все ещё было затуманено, он с трудом моргнул и разглядел очертания внутренностей металлической конструкции старого улья, лишенной внешней облицовки и монолитных перекрытий — железный каркас, который тянулся вверх и вниз. Всё вокруг пропахло гарью. Предатель с лёгкостью взбирался по стойкам и балкам, совершая прыжки при необходимости, отчего тело Фо кричало от боли.

Вскоре они оказались на вершине или где-то близко. Фо узнал об этом только потому, что похититель опрокинул его на спину, и он не видел ничего, кроме проплывающих над ним грозовых туч, светящихся цветом тлеющих углей. Он попытался заговорить, но космодесантник вытянул один палец своего когтя и, проткнув тело Фо прямо под правой лопаткой, пригвоздил его к стальной поверхности.

Фо завыл, корчась от боли, но после того как шок прошел, он понял, что любое движение только ухудшит положение. Тяжело дыша, он заставил взять себя в руки, чтобы посмотреть в лицо своему мучителю и очистить свои мысли. Даже когда сердце бешено колотилось, а уровень гормонов стресса зашкаливал, он знал, что должен продолжать думать. Выход был всегда. Всегда.

И вот он взглянул на череполикий шлем существа, увидел исступлённую жажду, сочащуюся из его линз, и обрывки ещё теплой плоти, свисающие лентами с доспехов. Космодесантника окружала аура страданий его жертвы, которую не просто убили, а сначала подвергли мучениям.

— Ты — тиран Велих Тарна, — произнесло существо.

Голос был так же ужасен, как и всё остальное. Он звучал так, словно язык и губы под пластинами брони атрофировались, как некоего рода иммунный ответ на порочность своего владельца.

Фо сглотнул кровавый ком. Ложь на данном этапе выглядела слабой стратегией.

— Был. Откуда тебе это известно?

Монстру не нужно было отвечать. В этот момент вдалеке что-то взорвалось, заливая обоих ярким оранжевым светом, и Фо увидел эзотерические руны, высеченные на доспехах предателя. Он разглядел символы того, что старик когда-то называл «Губительными силами», теми самыми силами, которые Он взял на Себя обязанность преследовать. Этот монстр, если у него хватило ума ими воспользоваться, вероятно, имел доступ ко многим секретам.

— Ты существуешь в нескольких вариантах будущего, — ответил ему предатель голосом, в котором не было ни ярости, ни злости, только пустота, словно его душа была истерзана деяниями прошлого. — И ты не существуешь во многих других. Если по справедливости, то тебя уже должны были убить, а ты все ещё здесь. Надоедливая муха, которую надо прихлопнуть.

Фо мрачно усмехнулся. Горячий ветер трепал его форму, усиливая боль.

— Но в конце концов ты меня поймал, а? Молодец. А теперь что? Хочешь секрет? Не так ли? Мое оружие? — сказал Фо.

Предатель уставился на него бездушными, безжалостными глазами. Его доспехи вблизи представляли собой нечто ужасно завораживающее — механизмы не переставали издавать звуки и излучали тепло, словно закованный в цепи зверь, которого лишь слабо сдерживало иссохшее существо, поселившееся в них.

— Я не знаю, что принесёт больше вреда, — задумчиво произнес предатель. — Оставить тебя в живых или убить сейчас.

Фо рассмеялся, а потом пожалел об этом.

— Я не важен. Я едва могу поднять лазган. Но я могу поделиться с тобой тем, что знаю. Я могу создать кое-что для тебя. — предложил Фо.

Повелитель Ночи выдавил из себя тяжелый, как сталь, смех.

— Ты обманываешь сам себя. Речь идет о тебе. О том, кем ты мог бы стать. — сказал он.

Внезапно Фо осознал, что монстр действительно не определился. Только эта нерешительность и сдерживала его — одного движения длинных когтей было бы достаточно, чтобы прикончить Фо, но монстр всё еще не двигался.

Затем чудовищным рывком он выдернул коготь из плоти Фо, оставляя за собой длинные кровавые следы.

— Хватит. Ты должен умереть. Так будет безопаснее.

Монстр напрягся, чтобы вонзить свой коготь, и Фо зажмурил глаза, умудрившись свернуться в клубок, как будто это положение могло хоть как-то защитить его от удара.

Он почувствовал порыв воздуха, услышал глухой стук, похожий на удар от столкновения, а затем… ничего.

Он открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, что его мучитель сражается, неистово размахивая когтями. Он схватился в ближнем бою с чем-то гораздо худшим, более сильным, и поединок стал в большей степени односторонним. Сверкнуло копьё, потрескивая серебристо-золотой энергией, и Повелитель Ночи кувырком улетел за край шпиля. Раздался крик, всего один — тонкий, сдавленный, и стремительно угас. Над головой бушевала буря. Далеко внизу полыхал город. Это должно было быть почти километровое падение. Даже космодесантник не смог бы подняться после такого.

Оставался другой вопрос.

— Милорд Кустодий, — прохрипел Фо, ощущая накопившуюся боль ранений. — Что же, возвращаемся в Чернокаменную.

Вальдор пристально посмотрел на него сверху вниз. Темная маслянистая кровь на его копье ещё оставалась влажной.

— Нет, — сказал он.

— Тогда ты здесь, чтобы убить меня, — покорно заключил Фо.

— Нет, — последовал ответ.

Фо не знал, что сказать дальше. Он всё ещё был близок к тому, чтобы потерять сознание от боли. Нервы были на пределе. Последствия пребывания с Повелителем Ночи быстро настигали его. Всё что осталось после получения изрядной порции ужаса — это раздражение — желание покончить со всем этим, узнать, что теперь уготовила ему судьба.

— Так ты хочешь уничтожить оружие, — сказал Фо, мрачное, непоколебимое молчание кустодия лишало его самообладания. — Амон рассказал тебе, на что оно способно. Так что? Просто скажи мне!

— Ты пойдешь со мной, — сказал ему Вальдор. — Под мою охрану, а не в Чернокаменную.

Генерал-капитан подхватил Фо так же легко, как и космодесантник-предатель, только чуть более бережно. Затем они двинулись в путь с вершины шпиля в головокружительных прыжках по балкам и опорам.

Фо старался, чтобы его не стошнило, чтобы не закричать и не опозориться иным способом. Его голова тряслась, больно ударяясь о грудь. Он стиснул челюсти, вонзил ногти в ладони, чтобы сохранить сознание. Человека может раздражать все это… неуважение.

Они достигли уровня земли, где воздух был почти не пригоден для дыхания, а жара была невыносима. Вальдор колебался всего мгновение, пытаясь сориентироваться. Это дало Фо возможность — вероятно последнюю, перед тем, как вернуться назад.

— Ну и какая мне разница, а? — он просил объяснений, скорее для видимости сопротивляясь хватке своего похитителя. — Тюрьма есть тюрьма, не так ли?

Золотая маска смотрела на Фо сверху вниз, в этих рубиновых глазах невозможно было ничего прочесть. Даже если бы вместо них на Фо смотрели настоящие глаза, это не имело бы большого значения — генерал-капитан был закрытой книгой даже для подобных себе.

— Не совсем, — голос Вальдора был сильным и глубоким настолько же, насколько и сверхъестественно спокойным. — Башня непосредственно под моим командованием. Поскольку ты теперь — преступник.

Полированные линзы не дрогнули.

— Я приложил немало усилий, чтобы найти тебя, — сказал Вальдор. — Так что лучше бы твоё хваленое оружие того стоило.

Оставайся сдержанным, помни о правилах, ограничивай погружение в путь.

Так всегда проповедовал Есугэй, даже в разгар самой страшной и кровавой битвы. Потерять себя — вот в чем была опасность. Любой колдун из захолустья мог сойти с ума, зачерпнув слишком глубоко из колодца силы. Подобная практика могла принести минутную славу, но за неё всегда приходилось расплачиваться в дальнейшем.

Свидетельства этого безрассудства были сейчас повсюду вокруг Наранбаатара. Он шел по колено в жидкой грязи, сверкая нимбом белого золота, рассыпая посохом грозовые вспышки. С обоих флангов кэшик пробивал себе путь вглубь вражеских рядов. Каган, как всегда, был в авангарде, и мало кто долго продержался против его безупречного мастерства владения мечом. Грохочущие эскадроны бронетехники с трудом поспевали следом, хотя их мощные пушки и были очень кстати.

Галереи и помещения, среди которых шло сражение, оказались поистине колоссальными — сборочные цеха, сухие доки и подъёмные шахты были настолько огромны, что производили впечатление почти торжественного величия. Теперь их заболоченные поверхности кишели десятками тысяч бойцов, от чего внутреннее пространство звенело от какофонии массового огня. Сотни танков с грохотом выходили на дистанцию выстрела, оглушительные раскаты орудий и непрекращающийся рык двигателей заставляли палубы содрогаться.

Каждый дюйм пути впереди был заполнен носителями порчи. Самыми многочисленными были космодесантники-предатели, продвигающиеся тесным строем, среди которого плясали искры коронных разрядов, но рядом с ними шли ужасы куда большие — могучие дредноуты, превращенные в неестественные слияния органического и механического, а также сами якша, более могущественные и злобные, чем те, что встречались до сих пор. Они выпрыгивали из черно-зеленой тьмы и ковыляли, вырывались из каждой тени, скалясь и гримасничая в некой чудовищной пародии на радость смертных.

Эти твари устремились прямо на задын арга, как мотыльки на пламя, зная об опасности, но привлеченные перспективой полакомиться более сочной душой. Напускные ухмылки и дурачества были лишь искажением их настоящего вида — оскаленные рты были усеяны острыми зубами, а раздутые животы полны ядов. Каждый космодесантник-предатель, с которым теперь приходилось сталкиваться, был пронизан порчей варпа, превращавшей их в жалкие копии тех стойких воинов, которыми они были когда-то.

Несомненно, это не могло не повергнуть их в ужас. Наверняка, какая-то их часть должно быть кричала от ужаса при виде того, во что они превратились. Конечно, это сделало их могущественными. Поставило их за гранью возможного — Наранбаатару приходилось вступать в многочисленные схватки, в которых превосходящие численностью подразделения Белых Шрамов просто не могли сломить вражеские формирования. Так что, возможно, данной противнику силы было достаточно. Продвижение замедлилось по всему полю боя. По сообщениям, Ганзориг уже был внутри периметра, но за подавление внешней обороны заплатил высокую цену. Цинь Фай, пытаясь сохранить темп наступления, сражался против сосредоточения сил вдоль южных стен. Задуманного соединения фронтов так и не произошло, от чего штурм дал трещину, и оставил уязвимые места по всей линии атаки.

С самого начала было понятно, что преодоление укреплённых внешних стен космопорта будет самой легкой частью плана — специализация орду заключалась именно в таких ударных атаках, да и Пертурабо как всегда обстоятельно провёл работу по разносу оборонительной архитектуры. Теперь им предстояло пройти эшелонированную оборону, бесконечные серии выматывающих перестрелок, чтобы зачистить помещение за помещением. Даже Янтарному фронту, которому посчастливилось иметь в составе одних из величайших воинов орду, оказалось нелегко. Гвардейцы Смерти могли выдерживать огромный напор, а потом собраться и ударить в ответ. У них могла быть замедлена реакция, их души угасли, но они всё ещё обладали достаточным интеллектом и были полны невероятной решимости, пробираясь сквозь потоки входящего огня, который должен был превратить их в облака керамитовых осколков.

Мимо Наранбаатара в боевом порядке с рёвом пронеслись «Малкадоры» Терранского Бронетанкового и, вздымая волны ила, бросились на прорыв. Их боевые пушки поочередно гремели, равняя с землей высокое заграждение из металлических конструкций, за которым накрепко окопался батальон Гвардии Смерти. Противник огрызался в ответ химическими и фосфексными снарядами. От их взрывов и без того загрязнённый воздух становился удушливым и разреженным, превращаясь в ядовитый бульон, который разъедал каждое сочленение брони и фильтры токсинов.

Следом за танками хлынула пехота Белых Шрамов, стреляя из болт-пистолетов, и держалась поблизости к технике, чтобы не дать предателям приблизиться к ней. С высоты галерей хлестал огонь лазпушек, прогрызая тучные бока пораженных чумой корпусов вражеских танков. Вслед за залпами заревела эскадрилья реактивных байков, подвесные болтеры которых изрыгали огонь.

Всё продвигалось слишком медленно. Дальний конец галереи находился в восьмистах метрах, теряясь в токсичных облаках, и на всем её протяжении располагались усиленные оборонительные редуты. При таком темпе сражения может потребоваться несколько дней, чтобы добраться до самого конца.

Наранбаатар оторвался от поверхности, его доспехи окружал сноп колдовского света. Он взмыл вверх, ощущая свист и вой снарядов вокруг себя. В его поле зрения оказалась знакомая смесь наложений тактических расчетов и предвидений, смешение проекций и предсказаний, которые накладывались друг на друга. Вдалеке, под прикрытием тяжеловооруженных отрядов предателей в терминаторских доспехах, Наранбаатар увидел диковинную конструкцию, прокладывающую себе путь вперед. Это была некая разновидность шагателя на четырёх ногах, гигантская военная машина из обычных выпуклых пластин адамантия и керамита, вот только обтянутая бледно-серой плотью и увитая кольцами полупрозрачных трубок. По её огрубевшей поверхности пульсировала безошибочно узнаваемая аура демонического существа. На массивных кулаках были закреплены пушки, а согнутая спина усеяна ракетными установками. Существо, приближаясь, ревело от боли и ярости. Какой бы разум ни оставался внутри него, оно пребывало в страхе и смятении, побуждаемое к бою теми, кто его окружал. Под его мясистым брюхом размещались огромные топливные мешки, которые, похоже, питали реакторное ядро, сросшееся с демоном. Если оно сможет подобраться на близкое расстояние, то посеет хаос.

Наранбаатар закружился на месте, набирая скорость и вытянув посох горизонтально. Штормовой ветер усилился, подхватывая свитки с каллиграфическими письменами, прикрепленные к его броне. Золотистые глаза побелели, сердце заколотилось в бешеном ритме, ладони стали горячими.

— Шала’ак! — выкрикнул он.

Сила покинула тело провидца, вырвавшись через череполикий наконечник посоха. На мгновение ему показалось, что его разорвет на части, и он отправится в плавание вместе с кинетической энергией, но он боролся за то, чтобы удержаться на месте, зависнув высоко над полем боя.

Вызванный Наранбаатаром варп-болт в виде извивающейся сферы чистого уничтожения пронесся прямо над толпой и ударил боевую машину в мясистую нижнюю часть. Демонический двигатель мгновенно взревел, глухо завывая, прежде чем ворвавшаяся в него смерть достигла его раскачивающихся топливных резервуаров.

Взрыв сотряс всю галерею, уничтожив демоническую машину и сбив с ног сотни солдат поддержки. Артиллерийские орудия раскидало, танки врезались друг в друга. Мощная ударная волна вырвалась наружу, выплескивая химикаты, которые расчищали за собой волнистую поверхность огромного кратера, образовавшегося от взрыва. Всё, на что попадали разлетающиеся химикаты, вспыхивало неестественным пламенем, и вскоре космодесантники-предатели, ослепшие и горящие, стали натыкаться друг на друга, что повергло их строго дисциплинированное наступление в замешательство. Находящиеся с Легионом подразделения разразились одобрительными криками, и Белые Шрамы стали развивать преимущество. Терранский Бронетанковый не отставал и всеми имеющимися орудиями обрушил шквальный огонь на только что открывшуюся брешь.

Наранбаатар успел отступить, пока по нему не открыли ответный огонь, и опустился на землю, испытывая лёгкое головокружение и тяжело дыша. Вызов силы становился тем труднее, чем глубже они заходили. Он не увидел того, насколько успешно Легиону удавалось использовать полученное преимущество. Он опустился на колени, стараясь не потерять сознание и понимая, что и без того опасно перегружен. Над ним поднимались зловонные испарения, цепляясь за его конечности. Он сжал посох двумя руками — ему нужно было время, совсем немного, а потом снова в бой. Демоны уже подбирались ближе, привлечённые его силой. Он ощутил быстрое движение вокруг себя — воины Легиона спешили воспользоваться передышкой.

Кто-то протянул к нему руку в перчатке и поднял его. Наранбаатар несколько неуклюже поднялся на ноги и посмотрел на шлем того, кто ему помог. Рядом стоял его примарх.

— Каган, — выдохнул он, неловко кланяясь.

Хан протянул руку для поддержки.

— Ты чтишь свое призвание, — сказал он. — Это был мощный удар.

Наранбаатар попытался очистить голову. Его тело уже восстанавливалось, разум должен был быстро последовать за ним. Он не видел никаких следов Намаи и кэшика — неужели они ушли вперед?

— Чем могу служить? — спросил он.

Хан посмотрел на битву. По лезвию его дао стекала густая слизь, доспехи были покрыты запёкшейся кровью. Впереди и вокруг них его Легион шёл на врага, взмахивая клинками и издавая древние боевые кличи. Они отдавали свои жизни за каждый метр захваченной земли. Но всё равно бросались вперёд без сомнений и колебаний.

— Я и так много попросил, — тихо произнёс Хан.

— Мой господин? — спросил Наранбаатар, неуверенный, правильно ли он расслышал.

— Мы достаточно близко? — обернувшись к нему, спросил Хан. — Ты его чувствуешь?

Наранбаатар сделал длинный вдох. Его чувства затуманивали самые разнообразные варп-призраки, которые набрасывались на него, возвещая криком о своем присутствии, каждое брошенное ими слово было полно скверны.

Он сосредоточился. В его сознании всплыло строение космопорта — вершина из порченного камня и стали. Здесь внутри на ней было трудно сфокусироваться — от её без всяких примесей ужаса сетчатку глаз пронзила боль. Паутины варп-энергии пульсировали и мерцали на её темных очертаниях массой зеленоватых клеток и опухолей, как болезнь в теле. На мгновение от этого изобилия закружилась голова, Наранбаатар с трудом мог определить, какие предвидения из какого места исходят. Он заставил себя работать усерднее, отсеивая посторонние отголоски.

И тут картинка сложилась. Ошибки быть не могло. Вот он источник, где зародилось отчаяние, линза, через которую просачивается ещё большее разложение. Оно не скрывало себя. Может быть просто не могло, возможно, мощь такого масштаба была сродни мощи Императора — бьющей через край, переполняющей, которую невозможно скрыть. Даже наблюдать за ней издалека было жутко. Она представляла собой полную противоположность Пути Небес. Это были излишества за гранью разумного, добровольное утопление в силе, отказ от всякого человеческого контроля.

Наранбаатар прогнал видения. Грохот битвы вернулся, заполнив пространство вокруг него. Он зафиксировал взгляд на драконьем шлеме, словно это могло удержать его от полного высвобождения.

— Да, — ответил он.

Хан кивнул.

— Значит, он хочет этого так же сильно, как и я.

— Но Ганзориг ещё слишком далеко. Мы пока не можем дать тебе… — возразил Нарабаатар.

— Время истекает. Достаточно ли ты силен? — спросил Хан.

И что на это ответить? Напряжение может убить его ещё до того, как он выполнит задание. Что ещё важнее, оно может убить его господина. Но время работало против них, пока воины гибли в охваченных чумой залах Львиных Врат. В этом месте и в это время был только один ответ.

— Отдай мне приказ, каган, — сказал Наранбаатар, готовясь к тому, что должно произойти дальше. — Я буду настолько силен, насколько того потребует задача.

Казалось, она была способна противостоять всем сразу.

А сама она сочетала в себе триаду. Эреб поймал себя на том, что это открытие его раззадорило. Конечно, её было больше чем одна; конечно, были трюки, которые она еще не раскрыла. Открытие было поразительным, но в то же время и немного волнующим.

Первоначально, появление спутников Эреба было незаметно, и как правило, сбивало с толку. Они вспарывали основы материи, когда проникали сквозь неё, разрывали её на части и смешивали со сгустками варпа, которые волокли за собой. Они заставляли воздух воспламеняться, поднимали песок в горящие облака, разбивали глиняную посуду на разлетающиеся осколки. Эти существа из костей и сухожилий были невероятно огромными, своими размерами и рёвом они разрывали на части жилище, построенное из камня. Они мерцали и подёргивались, стремясь закрепить свою форму, осыпая руины старого дома осколками камня и щебня. Они развернулись во весь рост, сорвав крышу с лачуги и вырвав навесы, обнажив небо, кроваво-красное от песчаных бурь.

Но она росла вместе с ними. Она ни разу не дрогнула и не пыталась бежать. Она возвышалась параллельно с противоестественными спутниками Эреба, её тело увеличивалось и становилось полупрозрачным, чтобы соответствовать их собственному непостоянству. Именно тогда можно было впервые мельком увидеть, что у неё не одно лицо, и не одна пара рук, и разные покровы одеяний, которые струились и развевались в нарастающем вихре.

Чудовища Эреба с рёвом бросились на неё, разбрызгивая ядовитую слюну в ночном воздухе. Птицеподобное существо нанесло удар первым, обрушив свой посох с головой змеи. Затем чудовище c головой быка бросилось на нее, размахивая топором, который загорелся при ударе о землю. Змея скользнула вокруг её лодыжек и, покачиваясь вверх, обвила её вокруг талии, в то время как труп с пустыми глазами, пошатываясь, шел к ней своим гибельным путём. Эти существа, пропитанные эфиром, были одними из самых могущественных аспектов бога, когда-либо отвечавших на призыв Эреба. Их кожа блестела от послеродовой слизи эмпиреев, раскосые глаза пылали той особой ненавистью к жизни, которой по-настоящему обладали только они. Они сомкнули клыки, раскрыли когти и переплелись в объятиях друг друга, пока не образовали некий единый совокупный организм, прекрасное выражение редкого единства цели пантеона.

Но она нанесла им ответный удар. Сама земля поднималась вокруг неё, камень раскалывался на обломки. Закружился песок, ухудшая видимость, едкий, как кислота, сдирая и сжигая плоть. Небо раскалывалось от грома, земля сотрясалась, а над всем этим сияла красная луна. Чудовища обступили её, пытаясь задушить и выпотрошить, а она в ответ обрушила на них все своё искусство и навыки, ничуть не теряя самообладания.

Вмешательство Эреба было излишним, он держался в стороне, пока его создания делали свою работу, его единственная функция заключалась в том, чтобы привести их в этот мир, помочь им переступить порог. Он наблюдал за состязанием, заворожённый им, чувствуя, как высвобождается глубокое искусство управления силами, о которых он даже не мечтал. Эфир настойчиво тянулся к нему, готовясь заключить всё вокруг в свои невозможные объятия, и его сдерживало лишь это неизвестное колдовство, заключенное в этом конкретном месте и в конкретное время. Была ли эта незнакомая сила силой варпа? Да, должно быть так и было — ведь это не-место было источником всей силы — только она ощущалась… как-то иначе, словно уходила истоками в основы самого физического мира, в колодец, который никогда не иссякал, чьи чёрные воды питали нечто поистине изначальное, укоренившееся и незабываемое. Ах, какая же это ересь! В конце концов, все дороги ведут в эмпиреи, какими бы историями не утешала себя Эрда. Это был самый первый символ веры, из которого проистекало всё остальное, так что лучше ему помнить об этом.

Именно в этот момент Эреб увидел, чем являются её многочисленные «я», меняющиеся так быстро, словно анимационные кадры сбились с показа и накладывались друг на друга. Он видел женщину, вступившую в бой с демонами, ее тёмная кожа была такой же закалённой, как и посох, которым она в яростном гневе вращала вокруг себя, преисполненная величия на пике долгой жизни. Он видел юношу, полного жизни, как свет звезды, и быстрого, как бурлящие воды, тонкие конечности размахивали серпом, сверкающим под кровавой луной. И он видел высохшую старуху, черную, как олива, скрюченную, как корни дерева, которая сковывала всё, что хватали её длинные костлявые пальцы. Все они несли с собой смерть, и все они были ею, стремительно переходя от образа к образу, никогда не останавливаясь на одном, как если бы вечный ход эволюции был нарушен, и она прокручивалась снова и снова, их вызвало к жизни осквернение этого пустынного святилища, места, где прошлое, настоящее и будущее сливались в некое безвременье.

Хлопчатобумажный тоб, который Эреб принял за платье, оказался цельным куском бечёвки, который обвил Эрду и, распадаясь, образовал защитный кокон. Она была невероятно длинной и тянулась до бесконечности, как имена кустодиев, нанесенные на внутренней стороне их доспехов, но если имена знаменовали конец многих жизней, то эта нить символизировала собой одну жизнь, древнюю и переплетенную со всем важным, что когда-либо здесь происходило.

Эреб попытался вмешаться в это великое противостояние божественных аспектов, но песчаная буря отбросила его назад, обжигая плоть своим воющим натиском. Казалось, что весь кратер разрушается вокруг них на части, его концентрические кольца пошли трещинами и рассыпались, а обломки, подхваченные водоворотом, отправились в полёт вокруг эпицентра. Эреб терял опору, соскальзывая в водоворот из шипящих частиц.

Эрда громко вскрикнула тремя голосами, каждый из которых был в ярости и испытывал боль. Чудовища, в свою очередь, также пронзительно завопили, израненные до самого нутра наполненного жгучей ненавистью, силой, которую она обрушила на них. Эреб увидел шатающийся труп, с обнаженных костей которого была содрана рыхлая плоть. Его змея была с презрением раздавлена, а быкообразное создание отброшено навершием посоха. Мерзкая птица с полупрозрачным оперением всех оттенков чуждого спектра вонзилась совсем близко, но только для того, чтобы ей вырвали перья и ловким движением серпа выкололи глаза.

В водоворот кружащейся материи начала поступать кровь, одни сгустки были действительно человеческими, другие — просто дешевыми копиями. Эреб уловил проблески настоящей боли среди ярости — содрогнулась женщина, задыхалась старуха. Бечёвка распутывалась, разрываясь во многих местах. Зыбучий песок затягивал всех, бурля под окровавленными ногами.

«Она могла бы быть великолепной. Могла бы стать королевой варпа.» — подумал про себя Эреб и с сожалением улыбнулся. — «Но я раздавил ещё одного скорпиона, и теперь пустыня почти свободна от его жала. Хвала мне.» — Он был способен восхищаться собой даже тогда, когда мир вокруг него сотрясался и падал в небытие.

В конце концов, она убила их всех. Или изгнала, поскольку они не были истинными обитателями этого мира. Она разорвала их связи с миром ощущений, словно швея распарывающая ткань. Они кричали и стенали, но она была безжалостна, противостоя их чужеродности с безграничным материнским терпением. Наблюдая за происходящим, Эреб понял, как она возможно сделала это. Великое деяние. И его охватил своеобразный благоговейный трепет, ибо в тот момент он осознал, что она не была искренна с ним — она надеялась, что вся эта история просто закончится, а схема Анафемы навсегда останется незавершенной. И вот теперь, в её собственном доме, он показал ей, насколько она ошибалась, насколько была глупа, и чего на самом деле добилась своим вмешательством.

Это была кинжал, которая был ему нужен, чтобы покончить с ней.

— Ярость, — произнёс он, наконец-то немного продвинувшись сквозь бурю. — Одержимость. Отчаяние. Сила. Вот вещи, против которых Он выступил. И именно их я принес с собой. Сейчас ты это видишь, не так ли? Ты видишь то, что Он видел на протяжении стольких столетий.

К тому времени она уже кричала от боли полученных ран, а может быть, и от знания, которое дал ей Эреб. Если бы она могла, то позвала бы своего давнего бунтаря, того, с кем она и создавала, и разрушала, кого она и любила, и ненавидела. Но Он был сейчас далеко, целиком погруженный в свои собственные проблемы. Она всё ещё сражалась, вечно непокорная, но буря в её душе угасала.

— Я могу принять это, — сказал Эреб. — Он сделал выбор. Неправильный, но всё равно выбор. А вот ты. Ты. — Он усмехнулся, снимая с пояса отточенный клинок. — Ты хотела успеть везде. Вмешаться здесь, помешать там, а потом вернуться в пустыню к своим статуэткам.

Эреб едва заметил, как раздавил сапогом фигурку, которую она ему показывала. Последний из его спутников с криком был отправлен обратно в дыру в реальности, барахтаясь в вихре, который они с собой принесли. Эрда упала на колени, покрытая синяками и рваными ранами, её изменяющийся облик исчез, и она снова стала такой, как в момент прихода Эреба. Одежда висела на ней рваными клочьями, нити были разорваны.

Эреб опустился рядом с ней на колени и приподнял её измученную голову так, чтобы она его видела.

— Дьяволёнок, так ты назвала меня? — злобно шипел он, вспоминая каждое её оскорбление. — Возможно. Может быть, я всегда был таким. Но ты видишь, на что я теперь способен, кого я могу призвать, когда в этом есть необходимость. Так что, возможно, быть дьяволёнком не так уж и плохо.

Он прижал острие атама к её запекшейся кровью шее, натягивая кожу.

— Но, в отличие от Него, у меня нет претензий к божественному, — тихо прошептал он. — Я бы возвёл тебя в монархи, если бы ты ухватилась за шанс. Даже сейчас я ощущаю, как неведомое мне милосердие касается моих сердец. Итак, я всё же предлагаю оставить тебя в живых, только прими единственное условие, которому Он всегда противился.

Её темные глаза вспыхнули, встретившись с его глазами. Несмотря ни на что, она хотела услышать это.

— Поклоняйся мне, — сказал он, мягко улыбаясь.

Огонь в её глазах погас. Конечности обмякли.

Ради этого мгновения Эреб жил. Мгновение, когда он нанес полное поражение. Он смотрел, как она сглотнула, пытаясь подобрать слова, которыми она примет его условие, произнесёт их запекшимися от собственной крови губами.

Она издала болезненный вздох и плюнула на шлем Эреба. Затем криво ухмыльнулась.

— Я сказала Ему «нет», — прохрипела она. — И возможно это даже того стоило.

Эреб посмотрел на неё сверху вниз, слишком привыкший к постоянным отказам, чтобы сильно удивиться. Его пальцы сжались на рукояти ножа.

— Как пожелаешь, — сказал он. — Но, боги, какая это будет утрата.

Да, осталось недолго. Конечно, это будет не в то время, которое он выберет, и не в том месте, которое он задумал, но это не имело большого значения — результат будет один и тот же.

Всегда оставался шанс, что Джагатай рискнет нанести удар. Всё, что Мортарион знал о нём, говорило о том, что это возможно, даже вероятно. Удивительно было то, что Рогал так долго держал его взаперти.

Если бы Мортариона заботил сам космопорт Львиные Врата, то его сделали бы по-настоящему неприступным, напичкали бы всевозможными аватарами бога и превратили бы в такое болото бездонной глубины и злобы, что даже его ненавистный отец дважды подумал бы, прежде чем попытаться проникнуть сюда. Однако это место, эти заброшенные залы, по которым Мортарион шагал прямо сейчас, были лишь ступенью на пути к власти. Задерживаться здесь слишком долго означало рисковать тем, что слава величайшего завоевания достанется мелкой душе — Абаддону, например, а может быть даже и безумному Ангрону — по этой причине мысли Мортариона всегда были отчасти обращены на запад, через горящие пустоши в сторону Санктума.

Ход его брата был очень своевременным. Надо отдать должное Джагатаю — он действовал именно тогда, когда всё шло своим чередом, когда всё внимание было отвлечено на крупное наступление, которое позволит отдать предпочтение более надёжному легиону, а не заблудшим сыновьям Кровавого Бога. Белые Шрамы были опасны — и всегда были опасны — поэтому их вмешательство не было чем-то, от чего Мортарион мог просто отмахнуться и оставить решение проблемы своим помощникам. Его необходимо сразить, покончить с ним здесь, а затем ситуация будет развиваться по своему неизбежному пути.

Но он в любом случае должен был убить Джагатая. Здесь или в Санктуме — не имело значения. Идя по длинному смотровому залу мимо тридцатиметровых окон, все стёкла в которых давно были выбиты, в окружении почти бесшумно ступающих телохранителей Савана Смерти, Мортарион размышлял о том, что именно здесь, возможно, будет лучше завершить дело, уничтожить остатки прежнего варварского легиона, а затем, имея за плечами достойный трофей, можно сделать финальный выход, претендуя на главенство.

Возможно, он решит отозвать тех из своего военного совета, кто уже был отправлен к ядру — Каргула, может быть, или даже Воркса. Не Тифа, конечно, этого всегда лучше держать подальше, пусть изнуряет себя своей старой вендеттой с Первым и полагает, что действует в своих собственных интересах. В конце концов, никакого вызова ведь не последовало. Всё сложилось так, как должно было сложиться. Скоро весь легион снова соберется воедино, чтобы исполнить своё предназначение, которое он привел в движение во время страданий в варпе. Очередное препятствие будет устранено, как были устранены все другие, чтобы быть готовыми вступить в величайшую игру — господство смеси варпа и реального пространства, которое создаст победа Гора. В этом заключался настоящий приз — не угасающие угли уже истощённой империи смертных, а сами эмпиреи, пришествие царства богов и ангелов.

Вот почему он допустил страдания. Вот почему позволил случиться парадоксу умышленного заражения своих сыновей, дал им погрузиться в безумие и мутировать в божественных созданий. Так должно было случиться. Так должно было произойти, чтобы превратить их в существ, способных дышать как воздухом варпа, так и воздухом реальности. Когда границы испытаний будут наконец прорваны, когда Гор вонзит свой коготь в сердце Императора и барьеры между плоскостями будут стёрты, все эти страдания принесут за собой последнюю награду. Гвардия Смерти, неукротимая, возвысится до предела, в её венах будет пульсировать демонический ихор, её неподвластный времени покровитель, посмеиваясь, будет осыпать дарами ещё большими, чем те, что уже были дарованы.

Больше никаких Повелителей. Больше никаких недосягаемых вершин. Больше никаких ядов, которые они не смогут поглотить. Ни сейчас, ни в грядущей вечности.

Мортарион спустился по широким ступеням, голые поверхности которых всё ещё были усеяны последними следами топорности Пертурабо. Он обратил свой взор внутрь, позволяя эфиру показать ему состояние крепости от высоких вершин до основания, целиком заполненного отходами. Теперь всё это место было пронизано болезнью, и эта зараза сама по себе действовала как оружие. Захватчики замедляли темп наступления, наталкиваясь на сопротивление, а местами даже были отбиты. Было бы время, и эта крепость могла стать их могилой. Если уцелеют вообще какие-либо записи, то Львиные Врата будут в них указаны, как место последнего поражения Белых Шрамов, как финальный аккорд бесчестья, добавленный к неудачам на Просперо, Калии и Катулле.

Но затем они нанесли удар.

Смотровая галерея представляла собой длинный проход для шествий, с двумя высокими бронированными стенами по бокам. Она проходила вдоль внешнего края обращенного на запад редута и была в основном пуста, за исключением груды военного мусора. Люмены внутри давно погасли, а на месте рабочих поверхностей теперь были расползающиеся пятна органической материи. Густые облака спор скрывали дальний конец галереи, откуда транзитные шахты спускались к сборочным отсекам и подъемным платформам эксплуатационных уровней космопорта. Свита Мортариона — семь облаченных в терминаторскую броню воинов Савана Смерти и сорок девять Несломленных, отобранных из различных формирований — с лязгом и хрипом прокладывала себе путь по проходу, с хрустом шлепая по грязи раздвоенными копытами.

Мортарион почувствовал нападение за мгновение до того, как оно произошло. Когда его мысли вернулись в настоящее, это вызвало невольное восхищение — не так-то просто скрыть от него свои намерения в этом месте. Должно быть, они применили какую-то хитрость — что-то вроде бренчания костями, дешевой магии, которой забавлялись их шаманы, но которая могла быть достаточно эффективной, если её использовать в нужное время.

— Защищать проёмы, — отрывисто сказал Мортарион, указывая жестом на треснувший участок стены, расположенный примерно в трехстах метрах от них, где арки над высокими окнами уже трещали по швам. Пока он говорил, сквозь щели хлынул яркий свет, а с ночного неба донёсся рев двигателей «Грозовой Птицы».

Саван Смерти мгновенно перегруппировался, выстраиваясь между проёмами и своим господином. Несломленные устремились прямо к готовой образоваться бреши, нацелив свои болтеры на бурю из шума и света. Сам Мортарион просто остановился, опершись о рокрит рукоятью косы, скорее заинтригованный, чем встревоженный.

Наружные стены разлетелись внутрь на куски с громовым хлопком крак-снарядов, за которым последовала стучащая очередь из тяжелых болтеров. Осколки каменной кладки ещё были в воздухе, а воины V Легиона уже бросились через проломы в стене, прыгая внутрь. Одновременно в нос ударил знакомый запах озона от телепортации, за которым последовали сильные хлопки вытесняемого воздуха. Появившиеся терминаторы в броне цвета слоновой кости тотчас присоединились к своим боевым братьям и вступили в бой. И когда две силы столкнулись, процессия превратилась в буйство летящих снарядов и вспыхнувших энергетических полей.

Мортарион молча кивнул, и Саван Смерти выдвинулся вперёд, пробираясь по проходу, чтобы пустить в ход свои смертоносные косы Жнецы Людей. Никто из воинов Белых Шрамов не смог приблизился к примарху — по мере того, как бой разгорался, их неуклонно оттесняли назад по галерее в область, где скопились миазмы. Удар с расстояния был смелым шагом, но бесперспективным.

Мортарион сам едва было не последовал за ними. Возможно, это пошло бы ему на пользу, чтобы размять затёкшие конечности перед тем, как начнётся настоящее убийство. Но тут он почувствовал это — прямо позади себя, в тени. Не варп-технология телепортации, а более тонкое возмущение, наколдованное учением, берущим начало в необузданных молниях и двойной луне над бескрайними лугами.

Он обернулся, его рваный плащ взметнулся вокруг него, но он увидел лишь пустоту. Однако он учуял перемену — там, во мраке, в котором плавали споры, схоронилось нечто. Он сделал ещё один шаг, забыв о сражении позади себя, его глаза, сузившись, вглядывались во тьму.

И тут тень зашевелилась. Она встрепенулась и скользнула вверх, чтобы слиться с другой тенью. Клочок рассеянного света пришёл в движение, извиваясь подобно змее, чтобы присоединиться к другому источнику света. Тени и свет закружили друг друга в танце, стремительно сливаясь в единое целое, а затем заструились вверх по опорной колонне и сплавились в нечто, от чего стало исходить мягкое золотисто-белое свечение. Блики, играя, скользили по облакам из спор, превращаясь в нечто одновременно и существующее, и не существующее.

Мортарион так и не увидел момента появления Хана. Одно мгновение всё было нечётким, просто спектральное искажение в конструкции здания, а затем возник он, из плоти и крови, стоящий отдельно от колонны, его клинок уже обнажён, а накал колдовства угасал.

Значит, его творцы погоды обладали определённым мастерством. Они привели его сюда, отправили перед наступлением, чтобы убедиться, что их встрече никто не помешает. Это было нелегко.

С той первой встречи среди руин Тиски и до сих пор, всегда, это касалось их двоих. Все их армии, все боевые машины, союзники и измотанные псайкеры на самом деле были лишь механизмами, которые смогли собрать примархов снова вместе.

Мортарион рассматривал брата. Хан изменился со времен Просперо. Он по-прежнему держался с тем же высокомерием, с аристократической отчуждённостью, которые всегда были ему к лицу, равно как и шрам, нанесенный самому себе. Теперь в его ауре было что-то другое. Возможно, смирение. А может, он просто подавлен, наконец приземлён наравне с остальными. Нельзя всё время свободно летать, рано или поздно притяжение затянет тебя обратно в грязь.

— Ты выглядишь довольно ужасно, брат мой, — сказал ему Мортарион.

Хан не пошевелился. Ни внезапного импульса движения с блистательным дао Белый Тигр, ни захватывающего дух прыжка на расстояние удара. Он просто стоял там, ослабив хватку на рукояти, покрытые боевыми шрамами доспехи мягко поблескивали в зеленоватом сиянии.

В конце концов, прозвучало всего одно слово.

— Крылья, — произнес он с презрением.

Мортарион усмехнулся.

— Великий дар. Я всё ещё изучаю, как они работают.

— Метка твоей испорченности, — сказал Хан.

— Скажи это Ангелу.

— Он носит их лучше.

И вот это было самое странное — снова говорить с ним, как брат с братом, всего лишь мгновение, перед тем, как всё закончится. Все его мысли так долго были заполнены убийством, в котором ему было отказано, а сейчас это снова была старая братская игра за первенство, своего рода игла, которой все они с самого начала неустанно подкалывали друг друга. Ведь если потерять осторожность, то можно было забыть, насколько они одиноки; никто — ни боги, ни даже их собственный отец — не воспринимали вселенную так, как они. Примархи были уникальны, представляя собой индивидуальные сочетания физического и божественного, незаменимые штучные экземпляры в галактике массового производства посредственностей. В каком-то смысле Джагатай знал о характере Мортариона больше, чем большинство из Гвардии Смерти, а о характере Хана Мортарион знал больше, чем весь народ Чогориса. В этом заключался парадокс: они были чужаками на своей родине, отрезанные судьбой от тех, кто должен был стать их кровными братьями. Теперь они все вернулись на Терру, к месту своего происхождения, но казалось, что всё это было забыто в беспечной гонке за убийством друг друга.

— Так ты решил закончить свою войну здесь, Джагатай, — сказал Мортарион. — В мире, который никогда не был тебе так дорог.

— Я остаюсь его защитником, — ответил Хан, наконец-то подняв свой дао на изготовку.

Над Тишиной зажегся трупный свет, и на лезвии косы замерцали отблески другого мира.

— Ненадолго, — сказал Мортарион.

В конечном итоге он её не нашел. Он нашел тех, кто последовал за ней. Это оказалось не сложно, потому что таких были тысячи.

До этого времени Локен сражался в схватках по большей степени единичных и тяжелых. Фронты боевых действий всё теснее приближались друг к другу, заполняя немногие оставшиеся пустые пространства на оскверненных городских пустошах. Передовые отряды уже представляли собой не культистские отбросы — эти несчастные уже давно получили свои последние пули. Это были космодесантники-предатели, которые охотились стаями и рыскали впереди своих огромных армий, как голодные волки.

Ему приходилось быть осторожным. Он убивал по необходимости, оставаясь по большей части незамеченным, мчась по тёмным переулкам и через изрытые кратерами поля, в то время как мощная канонада маскировала его присутствие. Больше всего ненависти он приберёг для Сынов Гора. Когда он замечал их, когда считал, что риск оправдан, то позволял им увидеть, кто он такой, прежде чем их убить. Это делало их схватки ещё более ожесточёнными, потому что они ненавидели его так же, как он ненавидел их. По правде, ему не стоило этого делать. Всегда была вероятность того, что один из них с ним покончит, и число таких постоянно росло, но небольшие всплески удовольствия почти оправдывали опасность.

Так он наткнулся на верующих. Сначала он подумал, что это просто толпы беженцев, бегущих к ядру в надежде, что где-нибудь найдется место и для них. С самого начала военных действий эти толпы, доведённые до отчаяния и голодные, устремились внутрь. Конечно их вырезали точно стадо, но всегда казалось, что их, хромающих и шаркающих, в лохмотьях, становится только больше.

Но эти не отступали. Эти держали строй, были организованны. Они маршировали, как солдаты, каждый имел при себе какое-нибудь оружие — лазган, дробовик, электроинструмент. У многих из них были огнемёты, собранные, судя по виду, из частей машин и пластековых канистр. Сначала он едва не принял их первые ряды за вражеские, пока не увидел черепа, которые они несли с собой — кто на цепях, кто на шее, на длинных шестах — и вспомнил о катакомбах.

Он вышел на открытое пространство, стряхнул пыль и опустил болтер. Они приготовились броситься прямо на него. Он услышал крики «Убить его!» и увидел, как многие в первых рядах активировали грубые прометиевые сопла.

Но они не были полными глупцами. Некоторые дали знак руками, понимая, что он не предатель — те никогда не появлялись на людях, не открыв огонь.

К Локену с опаской подошёл человек. На нем была рваная форма солдата Имперской армии, а на плечи накинут полуплащ. В одной руке он держал табельный лазган. В другой, как ни странно, был толстый свёрток ткани, из которого выглядывала голова ребенка, лежащая на изгибе локтя.

— Господин, — сказал мужчина. — Можем ли мы помочь вам?

Локен поймал себя на том, что не отрывает глаз от ребенка.

— Кто ты? — спросил он у человека.

— Кацухиро, Пуштун Наганда, сейчас на службе у Церкви. Как и каждый здесь.

— А… это?

— Выживший. — Лицо Кацухиро было тощим и измождённым. Он не имел вида опытного солдата, но всё же в нём чувствовалась твердость. Это имело смысл — любой оставшийся во всём этом в живых, чтобы ни случилось, должен был иметь внутри себя какой-то стержень. — Больше никто не собирался за ним присматривать. Так что пришлось мне.

Заслуживало ли это одобрения? Ведь это замедлит его, помешает прицелиться. Тем не менее, это был такой человечный жест в море бесчеловечности. Трудно его осуждать.

— Я ищу госпожу, — сказал Локен. — Можешь проводить меня к ней?

Кацухиро колебался. Одно дело рисковать, что Локен окажется не тем, за кого себя выдаёт. Другое дело — рисковать ею.

— Мы были… мы друзья, — добавил Локен. — Я пришёл, чтобы защитить её. Ты можешь мне помочь?

Отступив назад, Кацухиро советовался с остальными. Локен видел, как они указывают на имперские знаки отличия, всё ещё почти различимые на его броне. Обсуждение стало бурным. Он позволил им говорить, несмотря на своё нетерпение поскорее уйти — с востока уже приближались звуки боя.

Наконец они пришли к согласию. Кацухиро вернулся к нему.

— Я тебя отстоял, — сказал он. — И буду благодарен, если ты не выставишь меня дураком большим, чем я есть на самом деле.

Основная часть этой лихой армии снова пришла в движение, с энтузиазмом направляясь в сторону приближающегося врага. Кацухиро жестом позвал Локена идти с ним в другую сторону. Когда остальные шеренги пошли дальше, затянув пение нестройными голосами, они вдвоём стали пробираться через обломки и места падения снарядов.

— У них ничего не выйдет, — произнёс Локен. — Против того, что грядёт.

— Да, не выйдет, — согласился Кацухиро. — Мы проигрываем каждую битву. — Он взглянул на космического десантника угрюмо и устало. — Но кого-то из них мы забираем с собой. Мы думаем, что лучше так, чем ждать, когда они придут.

— Так вот почему вы носите с собой черепа? Вы прославляете смерть?

— Я не священник, — пожал плечами Кацухиро. — Нам сказали собирать их. Мы делаем то, что нам говорят. — Он слабо улыбнулся. — Вам нужен символ, так ведь? И людям он тоже нужен.

— Но когда-то ты был военнослужащим.

— До сих пор остаюсь. Служил в Мармаксе. — Кацухиро откинул полы полуплаща в сторону, чтобы показать полковые знаки. — Если бы командиры были ещё живы, я бы выполнял их приказы. — Он отпустил ткань, и полусонный ребёнок инстинктивно прижался к нему. — Надо пользоваться помощью, которую можно получить.

— Я могу понести это, — неловко предложил Локен. — Какое-то время. Если ты непротив.

— Это он, — ответил Кацухиро, покачав головой. — Но нет. Благодарю. Он на моей ответственности.

После этого они прошли ещё некоторое расстояние в направлении примерно северо-запада. Жилища вокруг них стали выглядеть немногим более устойчиво — застывшие форпосты среди неподвижного моря обломков. Кацухиро провёл его в один из них, мимо часовых, наполовину зарывшихся в мусоре, а затем вверх по опустевшим лестничным клеткам. Наконец они оказались на самом верхнем уровне — на открытой площадке с невысокой стеной по периметру. Отсюда перед ними открывалась широкая панорама: полые шпили пронзали ночное небо, тлели проспекты, над которыми всё ещё возвышались накренившиеся и охваченные огнём грандиозные сооружения.

Несколько десятков бойцов, сгрудившись у западного края вершины, вглядывались в армейские магнокуляры и переговаривались между собой.

Что касается неё, то она выглядела ещё более худой, чем была, и более грязной. Волосы отросли и стали сальными. Одежда была перепачкана и болталась на её тощей фигуре. Никто бы не признал в ней святую. Но стоило ей повернуться к нему лицом, как он узнал её прежний взгляд — тот самый, вызывающий, который был у неё всегда, с презрением ко лжи, с той же непримиримой яростью.

— Я не проповедовала, — сказала она. — Ни разу. Они сами ко мне пришли.

— Как и я, Эуфратия, — сказал Локен. — И это заняло много времени.

Они приблизились. Оба видели лучшие времена.

— Так что же всё это значит? — спросил он.

— То, чего они от меня захотели сами. — Киилер пожала плечами. — Так долго это было недоступно для них. Теперь, я полагаю, они ухватятся за что угодно.

Локен взглянул на остальных. В основном они были одеты в изорванные мантии ученых или украшенную военную форму. И у них тоже были черепа.

— Но… ты, — спросил он. — Это то, чего ты хотела?

— А это имеет значение?

— Конечно.

Киллер снисходительно улыбнулась.

— Так ты думаешь, что я жертва, — сказала она. — Девушка отправилась прямиком в опасность против своей воли и потерялась. А ты хотел бы её спасти, как я полагаю.

— Да. Хотел бы.

— Гарвель, Гарвель. — Она потянулась к его огромной груди и осторожно прижала палец к ней, словно проверяя, насколько он реален. — Ты не можешь спасти всех. А пытаться — это кощунство. Вот в чём наша ошибка. Всё дело в цифрах. Два взвода. Этого тебе хватит.

— Ты о чём?

— Хорошо. Пойдем со мной.

Она подвела его к краю площадки. К ожидающему магнокуляру. Она передала ему координаты, и он позволил линзам своего шлема сделать работу.

— Вон там, — сказала она.

В тридцати километрах от них, на дальнем краю глубокой впадины, шло другое сражение. Достаточно большое, должно быть, всего лишь одно из тысяч других, бушующих по всему сектору. Космические десантники схватились друг с другом, сойдясь в ближнем бою в своей неповторимой грубой манере. Наведя курсор на координаты, Локен тотчас распознал виды брони. Братья-храмовники, поддерживаемые регулярными Имперскими Кулаками, Кровавыми Ангелами и ауксилией, противостояли Пожирателям Миров и Сынам Гора.

Один поединок доминировал над всей сценой битвы. Имперский космодесантник и Пожиратель Миров крошили друг друга. Казалось, что эти двое были способны нанести такие разрушения, которые по масштабу на порядок превосходили разрушения, производимые теми, кто их окружал. Пожалуй, они превосходили всё, что Локен видел до сих пор, за исключением самих примархов.

— Сигизмунд, — тихо произнес он.

— Великолепен, не правда ли? — с чувством сказал Килер. — Я привела этих людей сюда, чтобы они стали свидетелями того, как он сражается. Они все это видели перед тем, как отправились, чтобы воспроизвести то же неистовство. Это наполнило их чувством возможности.

Было что-то ни с чем не сравнимое в том, как сражались эти два воина, от чего кровь стыла в жилах. Оба были диаметральными противоположностями — один безумный, другой сдержанный. Но в обоих случаях это было поразительно отталкивающим, это был тот уровень погружения, когда ничто не имело и не могло иметь значения, кроме поединка, который шёл между ними.

— Раньше всё сводилось к чему-то важному, — Локен обнаружил, что бормочет. — Исследование. Открытие заново. Конец суевериям.

— Да. А сейчас всё сводится к другому. — Глаза Киилер сияли в отражении линз магнокуляра. — К чему-то более чистому. К чему-то более ценному. — Она опустила линзы и повернулась к нему. — Вот так сейчас всё должно быть. Или так, или уничтожение. Посмотри на него. Мы пытались построить империю путём просвещения, и потерпели неудачу. А могли бы построить империю вот на этом. И она бы просуществовала тысячелетия.

Локен деактивировал зум.

— Этого было бы недостаточно.

— Ты уверен? — спросила она.

— Ты лишь предполагаешь. Он всегда был уникальным в своем роде.

— Он вдохновляет.

— Только безумцев.

— Тогда мы все станем безумцами. Если это будет необходимо.

Локен покачал головой.

— Это было ошибкой. Ты должна вернуться со мной. В безопасное место.

— Нет безопасного места. Есть только служба. И лучше всего я могу выполнять её здесь. — возразила Киилер.

— Ты это не серьёзно.

Она смотрела прямо на него. Её тело было измождённым, но её экспрессия никуда не делась. Она была такой же, как и на «Духе Мщения».

— Я не вернусь. Я нужна им. Здесь сотни тысяч, миллионы, в каждом подвале и крипте. Чтобы убить их всех, потребуется не одно поколение даже для этих чудовищ. Но мы можем обратить это время против них. Заставить выживших забыть свой страх, научить их ненавидеть. Научить их почитать бога на Троне, донести до них, что их жизнь не значит ничего в отрыве от него. Дать им символ, показать, как разжечь огонь. — Она улыбнулась. — Ты видишь одного Сигизмунда и содрогаешься. Я дам тебе миллион таких Сигизмундов. Миллиард. Вселенная будет заполнена ими. Если это пугает такого как ты, представь, что тогда будет с врагом.

— Я не верю в это, Эуфратия, — с осторожностью сказал Локен. — Я думаю, учитывая то, что знаю сейчас, что врага это будет только радовать.

Киилер рассмеялась.

— Ты видел, что он делал. Я не думаю, что его противник смеялся.

— Я имею в виду не лакеев. Я говорю о хозяевах. — сказал Локен.

Киилер это не остановило. Когда в её голове поселялась идея, искоренить её было чертовски трудно. Всё было как раньше.

— Как бы то ни было, — сказала она. — Я не собираюсь возвращаться. Ты можешь попытаться увести меня силой, и тогда увидишь, насколько мощной стала моя армия, или можешь остаться здесь и извлечь из этого пользу.

Локен сильно сомневался, что окружение Киилер представляет для него серьёзную угрозу. Он был уверен, что сможет с легкостью убить их всех, а её обезвредить, взять под мышку, как тот солдат ребенка. Он мог бы вернуть её в Санктум, туда, что осталось от тюрьмы, и вернуть всё на свои места.

Но что это даст? Что это будет за победа? Просто ещё одно применение силы, чтобы подавить растущую угрозу, ещё один железный кулак, чтобы раздавить очередное стихийное проявление неповиновения.

И это же была она — его последняя связь с потерянным миром юности и стремлений. К некоторым вещам лучше не прикасаться, даже чтобы их уберечь.

— Ты не собираешься облегчать мне задачу, не так ли? — спросил он.

— Я не просила ничего такого, — возразила она. — Они отправили меня сюда.

Локен отвернулся от сражения. Где-то там внизу, в нескольких километрах от них, верующих, с которыми он столкнулся, сейчас, без сомнения, безжалостно убивают.

— Я останусь, — сказал он. — Может быть, ты образумишься, пока не станет слишком поздно.

— Ты знаешь, что я этого не сделаю.

— Я никогда не теряю надежды, — сказал Локен устало. — Что ж, похоже, это стало моим кредо.

Они столкнулись впервые среди руин Тизки, в окружении зеркального блеска пирамид. Нельзя было не сравнивать их сегодняшнюю встречу с той первой, с единственным случаем, когда Хан сражался с примархом — сражался по-настоящему, с вероятностью смертельного исхода для любого из них. Нельзя было не вспоминать, каким неукротимым был Мортарион в том заброшенном царстве разбитого стекла, как он продолжал наступать, упрямый, несгибаемый, холодный, смертоносный.

Но, несомненно, вспоминать об этом было заблуждением, ведь оба они сильно изменились. Повелитель Смерти вырвался из ограничений, сдерживающих его прежде, приняв форму гротескную и чудовищную. Теперь его человеческий облик сохранился лишь в общих чертах — разваливающиеся доспехи, покрытые коррозией и гнилью, стали вместилищем для тощего тела и являли собой беспорядочное нагромождение слабо держащихся пластин и заплесневелой материи, которые, казалось, могли развалиться в любой момент. Воздух вокруг него был с примесью едкого, зловонного запаха, от которого сводило желудок, и было трудно дышать. Мортарион был погублен и возвышен одновременно; искалечен и в то же время наделён силой, как никогда прежде.

Так что их первая схватка теперь мало что значила. Тогда это было противостояние скорости и упрямства, и любая из этих тактик могла привести к победе. Однако теперь в дело вступили новые переменные. Грубая сила Мортариона возросла неимоверно. Варп обильно струился по его венам, пульсируя под изрядно мутировавшей кожей. При каждом его движении реальность изгибалась вокруг него в нарушение всех законов природы. В огромном клинке отражались отблески потустороннего адского мира — гниющие сады, истерзанная плоть, плодородные поля боли.

И что он, Хан, мог противопоставить всему этому? Своё привычное искусство в обращении с клинком, свои прекрасные доспехи или то, что осталось от его знаменитой быстроты? И всё?

Нет, у него была ненависть. Теперь всё будет по-другому. На Просперо их дискуссия носила скорее характер сожаления — каждый был разочарован тем, что отвергнул другой. Теперь же ненависть Хана была безгранична, как пустота. Слишком многие погибли при Катулле, чтобы могло быть иначе — его воины, его корабли, его советник, все стали жертвами чудовища, которое сейчас стояло перед ним, и смерть их всех была на этих руках.

Вот что было у Хана. А ещё он пылал яростью, глубокой, как ядро планеты, и подпитывающей каждый удар и взмах великого дао. Он горел острой жаждой мести, направляющей его конечности; рыскающей в поисках слабого места у этого ужасающего сплава сверхчеловека и якша; заставляющей двигаться вперёд против невозможного.

Они столкнулись одновременно, кроша камень под ногами. Белый Тигр и Тишина скрестились, и сила их столкновения выплеснулась наружу, а противники продолжали давить, проверяя силу и самообладание друг друга, слушаю вибрацию своих клинков и оценивая обстановку.

Хан отступил первым. Противники обменялись новыми ударами, ещё более быстрыми и тяжелыми. Всё вокруг них, грохот крупного сражения, доносившегося с верхних уровней — всё смешалось в единый хор криков и взрывов, которые невозможно было различить.

Скорость ударов увеличивалась, стремительно нарастая, пока они не достигли исключительной силы и точности. Мортарион ускорился, его прежняя медлительность сменилась сумасшедшей, невероятной скоростью. Его коса, выписывая дуги, свистела и шипела неземными голосами, нанося раны самому воздуху, когда Хан уворачивался от её режущей кромки. Когда она попадала в цель своей усиленной варпом сталью, то производила удар, сотрясающий тело и разум, приводя к столкновению как измерений, так и твёрдой материи.

— Я надеялся, что ты будешь кружить, как в танце, — прохрипел Повелитель Смерти, тесня Хана назад. — Вместе с рассудком теряешь и почву под ногами?

Хан уже тяжело дышал. Продвигаться вперёд было трудно, как и ожидалось, может быть, даже труднее, чем ожидалось. Он никогда не строил иллюзий. Хан работал клинком так молниеносно, что тот приобрёл размытые очертания, а кончик дао мелькал быстрее мысли. Коса сходилась с дао во взрывах плазмы и осколках керамита, в тяжёлых взмахах, и извергая приглушённые проклятья хора наполовину сформированных демонов.

— Ты уже проиграл, — с придыханием сказал Хан Мортариону. — Ты стал тем, кого сам ненавидел.

Мортарион фыркнул.

— Немного ненависти вреда не причинит, — парировал он.

— Думай так, если тебе от этого легче.

Ускорение продолжалось. Удары наносились с такой частотой, которую не смогла бы выдержать оболочка обычных смертных. Воины с силой врезались друг в друга и отлетели в одну из колонн галереи. Обломки каменной кладки разлетелись в расползающихся облаках пыли, сквозь которую примархи с хрустом двигались друг другу навстречу. На пластинах брони Хана образовался первый разрез, распоров их пышное убранство от плеча до пояса. Кровь хлынула по траектории удара, разбрызгиваясь по поверхности тёмными лужами.

В этот момент с ними никто не мог сравниться. Они погрузились в мир исключительности, на такой уровень боя, что никто другой — ни человек, ни ксенос — не мог и надеяться соответствовать этой планке. Просто наблюдать за ним, пытаться отслеживать их движения, означало впасть в безумие. Почти всегда примархи держали себя в рамках жёсткого контроля, надевая на свою истинную сущность личину человечности. И когда маски сбрасывались, когда их внутреннее «я» прорывалось наружу — процесс был сложен для восприятия, не говоря уже о том, чтобы вмешаться или встать между ними.

— Время не пощадило тебя, Джагатай, — сказал Мортарион, пока ещё невозмутимый, внутри него продолжалась борьба, он снова теснил Хана, обильно сыпля удары по шлему с золотой чеканкой и заставляя его голову откидываться назад. — Ты уже не тот, кем был.

— Я тот, кем был всегда, — прорычал Хан, ловко отбивая шквал абсолютно безупречных ударов и размахивающиеся чумные кадила.

— Слабым.

— Преданным.

— Одно и тоже.

Они вдвоем протаранили внешнюю стенку галереи с таким яростным ударом, что вся секция рухнула, будто её взорвали. Примархи вели дуэль среди разлетающихся обломков, затем оказались на открытом ночном воздухе, целиком поглощенные своей личной вендеттой. Всё остальное вокруг них перестало существовать, словно сама планета не вынесла бесчестья, нанесённого тем размахом физической жестокости, что была развязана на её поверхности.

Но с каждой секундой эта жестокость только нарастала, как снежный ком. Яростным ударом с плеча Мортарион едва не снёс Хану голову. Изогнутое лезвие Тишины вырезало в полу желоб глубиной в три фута и вытащило за собой целую глыбу рокрита, объятую статическим зарядом. Хан прорвался сквозь град ударов и нанёс Повелителю Смерти страшный порез на выставленной вперед ноге, через изрытую оспой броню достав до плоти и пустив первую кровь противнику, прежде чем был отброшен назад.

К тому времени они уже были на открытом пространстве, на одной из огромных посадочных площадок, имевшей километр в поперечнике и двенадцать сотен метров в высоту. Над примархами бушевал шторм, сверкая зелеными молниями, которые пронзали высокие пики космопорта. А внизу, под ними, в виде беспорядочной массы ступеней и террас расстилалась большая часть огромной крепости. Теперь там сражались за каждый дюйм — миллионы точек света освещали позиции Белых Шрамов и Гвардейцев Смерти, вцепившихся в глотки друг другу. Казалось, что вся битва словно бы достигла своего апогея, нашла выход для своего абсолютного проявления, так что каждый из этих тысяч отдельных поединков воспринимался как единое целое прямо на вершине груды разлагающихся тел, и было в этом что-то завораживающее, даже когда кровь потоками пенилась в канавах.

— Для меня дело вовсе не в мести, — сказал Мортарион, его хриплый голос оставался сдержанным. — Ты просто стоишь у меня на пути. Ты понимаешь это?

Хан рассмеялся кровавым ртом, сплёвывая осколки зубов.

— Я так не думаю, брат, — прошипел он. — Я здесь ради тебя. И только.

Диким ударом наотмашь Мортарион полоснул по горлу своего противника, а затем сделал следующий выпад, держа косу обеими руками.

— Какая снисходительность. Но ты всегда был таким.

Ещё один удар по шлему, и лезвие прошло насквозь, впрыснув яд нервно-паралитического газа, повреждение правого наплечника заставило Хана пошатнуться.

— Я командовал своим легионом так, как считал нужным, — прорычал Хан. — Ты мог бы попытаться сделать то же самое.

Белый Тигр сверкнул и метнулся к кабелям, дребезжащим на шее Мортариона, но противник отвёл удар.

— Я уже был во главе Гвардии Смерти до того, как тебя нашли.

Хан стойко сдержал стремительный натиск, мышцы стонали, когда он раскручивал свой клинок, выписывая им ослепительные дуги. Пот струился по коже, полыхающей огнём, смешиваясь с кровью.

— Не уверен, что твой первый капитан с этим согласится.

Мортариона прорвало. Разъярённый и потрясённый, он обрушился на Джагатая, развернув свои похожие на паутину крылья и молотя могучими руками. Он сминал и размазывал Хана по поверхности посадочной площадки, окутывал его шлейфами яда, крошил металл его перчаток, раскалывал ему бока древком своего оружия, окутанного эфиром, и, наконец, вонзил изогнутое лезвие в его торс.

Хану потребовались все его навыки и упорство, чтобы выдержать такую атаку, чтобы с ним не покончили в одночасье, и чтобы не рассыпаться на тысячу осколков. К этому моменту он сражался как никогда раньше, выйдя за пределы своих возможностей, и всё равно продолжал безостановочно получать удары, гонимый по терзаемому бурей космопорту, словно простолюдин, избиваемый своим господином. Череп трещал, в голове звенело от ударов, из ран сочилась кровь. Правая рука была переломана, щека разорвана, на боку была рваная рана. Вокруг Хана Тишина вращалась, оставляя за собой следы, подобно проносящимся метеорам, треща по всей длине от порочных энергий, одновременно и быстрых, как течения варпа, и мощных, как недра звезды.

— Ты ничего не знаешь, — прорычал Мортарион, снова поднимаясь, штормовые потоки завывали, подхватывая и развевая его покровы. — Не знаешь ничего ни о самопожертвовании, ни об отречении — ты был избалованным ребенком и ныл о том, что нужно строить империю, пока остальные брали и строили.

Глаза Мортариона вспыхнули безумным зеленым светом, лицо, обращенное к Хану, исказилось теперь уже от истинной ярости. Повелитель Смерти был стихией, был апокалипсисом, был феноменом. Вокруг него буря пронзительно завывала, превращаясь в вихрь, который придавал силу каждому и без того убийственному удару, вырывал куски земли, на которой бились примархи, и посылал их в отступающего Хана.

— Тебе показали природу галактики, а ты отвернулся, — в ярости кричал Мортарион, взмахнув косой вниз и едва не разрубив надвое ногу своему сопернику. — А я принял её. Я принял боль. Я смотрел в глаза богу.

Буря гнева Гора проносилась над головой. Далеко внизу вспыхивали взрывы, создавая причудливые плазменные фигуры над руинами порта. Ещё дальше, видимый лишь зрением примарха, горел осажденный Внутренний дворец — слишком далеко, чтобы этому помешать. Нечестивые голоса завывали на раскалённом ветру, подбадривая, ликуя и радуясь.

— А ты бежал, — выплюнул Мортарион. — Ты всегда убегаешь, насколько можешь от трудных решений, основ, неизвестных тебе.

Мортарион снова взмахнул косой, теперь ещё резче, быстрее, сильнее, пресекая отчаянную попытку Хана блокировать удар, и с силой, разрушающей броню, повергнул примарха на колени. Посыпались новые тяжёлые удары, сопровождающиеся выбросом пожирающего душу эфира, Мортарион словно вколачивал его в землю, пока Хан не оказался практически поверженным лежать спиной на рокрите.

— Теперь тебе не убежать, — заключил Мортарион.

Голова Джагатая откинулась назад, и кровь потекла по шее. Он успел бросить короткий взгляд в небеса с испещрёнными кровавыми пятнами облаками, за которыми скрывались чудовищные флоты, прежде чем над ним навис силуэт Мортариона и закрыл собой небо.

И вот сон стал явью, как и предсказывал ему Есугэй: Владыка Смерти возвышался во тьме над миром теней с поднятыми для смертельного удара руками.

«Не все предначертано судьбой», — сказал тогда Хан Есугэю.

— Всё закончится здесь, — сказал Мортарион, и его лицо исказила гримаса гнева.

Хан с трудом рассмеялся под своим разбитым безлинзовым шлемом.

— Видишь, брат, я уже смеюсь, — прохрипел он, слова булькали от скопившейся в горле крови. — Тебе стоит начать беспокоиться.

Он всё понял. Сразу, как только это произошло.

Шибан был далеко от места происшествия, увязнув в бою на подступах к орбитальным батареям. Белые Шрамы продолжали ожесточённо сражаться с Гвардией Смерти за орудия, которые молчаливыми рядами простирались вдаль. Летали болт-снаряды, мелькали клинки, обе стороны напирали друг на друга, однако Шибан всё понял.

Это было похоже на взрыв вихревой бомбы, который втягивает в себя всё вокруг, оставляя после себя лишь немой шок. Воины с обеих сторон оступились, в нерешительности посмотрели наверх, словно их примархи могли появиться там каким-то образом, но, конечно же, не могли, и уже никогда не смогут.

Предатели застыли на месте. Их молчаливое сопротивление сменилось неким недоумением, они потеряли темп наступления по причинам, постичь которые их вялые умы были не в силах. Они почувствовали уход своего господина — не смерть, а именно уход — как будто он просто решил вдруг ни с того ни с сего оставить их. Волна концентрированной энергии прокатилась по Гвардейцам Смерти и рассеялась, эхом пронеслась по длинным холлам и вырвалась из гигантских вентиляционных отверстий космопорта — истраченные силы, напрасные старания.

На физическом плане ничего не изменилось. Но теперь Несломленные больше таковыми не были. Они были связаны с варпом многообещающими сделками, союзами и обязательствами, и что-то пошло не так, случилось что-то непредвиденное, необъяснимое, способное положить конец.

Для Белых Шрамов всё было совершенно иначе. Первым ощущением был сильнейший шок — обжигающий разряд, пронзивший сердце и внутренности каждого воина, боль внезапной потери, мгновенно охватившая всех. Закалённые в боях воины, привыкшие к любым лишениям, согнулись под тяжестью горя. У них не было сомнений в том, что произошло — для каждой души это было так же ясно, как если бы это случилось прямо у них на глазах.

Его больше нет. Его свет погас. Его больше нет.

Шибан чувствовал, как земля уходит из-под ног, ощущал себя сорванным с якоря кораблём, чувствовал, как падает клинок из рук. Шибан тяжело рухнул на колени в разлагающуюся жижу. Одно мгновение он не видел ничего, кроме черноты, без конца и края простирающейся во все стороны. Казалось, будто чьи-то холодные когти вцепились в грудь и вырвали оба сердца, похитив вместе с ними все надежды и стремления, всю жизнь.

Он слышал крики, разносящиеся по полю боя, заглушающие вопли неверия и ужаса, и смутно понимал, что каждый Белый Шрам, где бы он ни находился, в гниющей камере или пещере, наполненной миазмами, испытывает то же, что и он. Воин легиона был не просто солдатом, принятым на службу, которому вручили монету Императора и дали в руки болтер. Благодаря варп-технологии и генной инженерии устанавливалась неразрывная связь воина со своим прародителем, который являлся его прототипом, как по темпераменту, так и по духу. Эта связь была больше, чем преданностью, больше, чем сыновним долгом. Она была всем, что было в жизни воина.

Это было невыносимо. Шибану хотелось запрокинуть голову и докричаться до самых звёзд, чтобы выплеснуть им свою невыразимую боль.

Но он также был ханом орду, носителем пламени, к нему были обращены взоры остальных.

— Ты — Тахсир, — говорили они.

— Ты — Восстановитель.

Так больше не могло продолжаться. Он не мог позволить себе предаваться отчаянию. Шибан заставил себя подняться, пошатываясь, и открыл глаза — мир вокруг него превратился в ночь, чёрную, как смоль, став ещё более ненавистным, ещё более пустым и холодным, чем прежде.

И снова клинок в его руке, в его крепкой хватке, как и тогда, когда каган пробил первую брешь в стене, когда восторг Шибана был таким же глубоким, как сейчас была тяжела его потеря.

— Дамарг! — взревел Шибан.

Это слово имело на хорчине только одно значение, только один сакральный смысл. Смерть. Смерть не от старости или болезни, а смерть в бою от руки врага; смерть, требующая отмщения, чтобы причина гибели не была напрасной. Это скорбное заклинание звучало на лугах Чогориса с незапамятных времен, являя собой хвалебную песнь непокорности, чести и преданности, которую знал, понимал и почитал каждый, кто держал меч в руках. Это слово произносили вслух, когда погиб Гийахун, когда погиб Цинь Са, когда погиб Есугэй, а теперь его произнесли в честь величайшего из них.

— Дамарг! — снова прогремел Шибан, мощным голосом выкрикивая слова, как обличение, на всю мощь воксмиттеров, он смело продвигался вперёд, презрев любую опасность, но теперь радостное возбуждение первой атаки сменилось холодной расчётливостью.

Все воины Белых Шрамов вокруг него, услышав древний язык своего родного мира, звенящий под сводами космопорта, поднимали головы и тянулись к своим клинкам.

— Дамарг.

Теперь заклинание, вырываясь сначала из десятков ртов, потом из сотни, из тысячи, мрачным эхом отзывалось среди потрескавшихся стен. Хор голосов слился в устрашающий ритм. Белые Шрамы выкрикивали его в унисон, снова и снова, не добавляя к нему ничего другого, они наступали открыто, уже не используя укрытия, их сжатые кулаки были крепче адамантия, а сердца разрывались от не поддающейся описанию ненависти.

— Дамарг.

Враги не отвечали. Они всегда были молчаливы в бою, едва замечая тех, с кем сражались, но сейчас они в оцепенении смотрели на то, что к ним приближалось — то была единая картина, сложенная из абсолютной ненависти, абсолютной решимости, абсолютной преданности. Варп, который привёл сюда их повелитель, теперь вытекал из каждого помещения, прорываясь, словно поток, сквозь разрушенные стены и разливаясь по равнинам. Там, где Белые Шрамы мгновенно воспрянули духом с помощью ужасной и холодной как лёд ярости, решимость неожиданно покинула Гвардию Смерти.

Остатки подразделений Терранского Бронетанкового продолжили операцию, их растерянные командиры понимали, что лучше не спрашивать о том, что происходит, они знали только то, что нужно выполнять свой долг, и то, что с теми, с кем они сражались бок о бок, происходит нечто поразительное. Замигали целеуказатели, заработали двигатели, длинные стволы орудий снова разворачивались к своим целям.

Шибан едва замечал происходящее. Так же, как и те, кого он вёл за собой. Их внимание целиком было устремлено вперёд, на своего врага, свершившего такое, и которого теперь ждало их возмездие. Сыновья Великого Хана, они шли открыто, подвергаясь ответному огню, который теперь открывался время от времени.

Шибан потянулся к шлему, разблокировал замки, снял его и прикрепил к доспеху. Его воины сделали то же самое. Все, как один, подняли клинки, приставили их к шершавой ткани лица и провели краем лезвия. Раскрылись старые шрамы, и свежая кровь свободно потекла по открытым щекам. Они вдыхали ядовитый воздух и наслаждались его горечью. Они устремили взгляды на ряды врагов, и каждый Белый Шрам, как повелось с незапамятных времён, направил свой окровавленный клинок безупречно отлаженным движением на выбранную цель.

Их последний крик заставил содрогнуться сами пещеры, затрепетать воды, треснуть железо и разбиться стекло.

— Дамарг!

И они ринулись в атаку, движимые лишь безграничной ненавистью, проносясь по руинам лавиной цвета слоновой кости, золота и багрянца, неудержимые и необузданные; возмездие, обрушившееся с небес; повелители бури; несущие смерть.

— Мы отступаем, — поступило предложение. На этом совершенно серьёзно настаивал Крозий.

Морарг не мог ответить. Его как будто внезапно лишили кислорода, и он обессилел — словно то, на что он мог бессознательно полагаться, никогда не задумываясь, теперь исчезло, стало недосягаемым и оставило его одного задыхаться.

Зашатавшись, он упал на колени. А ведь он только обрёл силу. Его окружали мертвецы Пятого, павшие от его руки. Он уже начал получать удовольствие, так же, как и Крозий. Тревоги и сомнения начали отступать, а мучительные дары, которые были даны Мораргу, приносить наслаждение.

Он поднял взгляд и почти ничего не увидел сквозь заляпанные линзы шлема. Он бы его снял, но не был уверен, что сможет. Сквозь мутные линзы, вдали, Морарг разглядел, что наступают проклятые чогорийцы. Они больше не бежали. Не ускоряли темп в попытке компенсировать неуловимыми движениями свою хрупкость.

Казалось, они сошли с ума.

«Неужели мы сделали это с ними?» — подумал Морарг. Неужели Несломленные причинили им столько боли, что они изменились, как изменилась Гвардия Смерти на «Терминус Эст»? Возможны ли такие перемены? Неужели Белые Шрамы открыли для себя какого-то нового и ужасного бога?

Морарг даже не мог дать развитие такому ходу мыслей. В голове у него звенело. В желудке было пусто, сердце гулко стучало. Крозий прекратил свою болтовню и теперь, прихрамывая, пробирался обратно через трясину. Демон в его руке кричал, издавая ужасный звук.

Морарг поднялся на ноги и, спотыкаясь, поплёлся следом.

— Подожди, — попытался он обратиться к Крозию.

— Отступаем, — прошипел тот.

Морарг догнал его, схватил за локоть и заставил остановиться.

— Мы никогда не отступаем, — заявил он.

Один только взгляд на разрушенные порчей доспехи старого апотекария вызывал у Морарга тревогу. Он испытывал отвращение. В какой-то степени он всегда видел эти изменения, но сейчас он увидел их по-настоящему, так, как их видели посторонние. О, боги, во что они превратились? Стоило только приподнять завесу забвения, стоило только разжечь свет, как всё становилось ясно.

— Он ушёл, — прошипел Крозий в ответ. — Ты чувствуешь это? Тиф был прав. Он ждал слишком долго.

Морарг попытался сосредоточиться, ему было трудно разобрать слова брата. О ком он говорит? О Мортарионе? Да, да, должно быть, о нём. Примарх ушёл. Но куда? И как?

— Я не… — пытался сказать он. — Я не…

— Верь в это! — вырвалось у Крозия, похоже, он был на грани того, чтобы потерять рассудок. — Что-то случилось. Он исчез. И если его здесь нет, то почему мы остались? — Он оглянулся через плечо. — Застряли здесь внутри с этими обезумевшими ублюдками.

Морарг вспомнил слова Остатка: «В эмпиреях его любят, как мало кого другого». Так вот что произошло? Неужели эмпиреи забрали его, а остальные увязли здесь?

Невозможно. Примарх никогда бы на такое не пошёл. «Я слишком сильно любил вас всех. Это единственная ошибка, которую я признаю», — это были его слова. Да, это было правдой. Так что же произошло?

— Я начал верить, — в оцепенении произнёс Морарг. Он услышал, как издалека доносится этот проклятый напев — погребальная песня чогорийцев. — Что всё это было спланировано.

Или это была ложь? Всё что рассказал ему демон, было ложью? Может быть, всё это время Мортарион был обманут, как и опасался всегда Каифа? Может, Тиф всегда обладал реальной властью? Может, может. Как узнать? Кого спросить?

— Это пройдет, — настаивал Крозий, взволнованный, но всё ещё желающий двигаться дальше. — Это просто психический шок. Всё что нас окружало, всё держалось на нём, понимаешь? У нас просто… ломка. Мы должны выбраться. Это пройдет.

Может, это было правильно. Очистить голову. Остановить постоянную мучительную боль, от которой вздрагивал каждый мускул в теле.

— Куда выбраться? — спросил Морарг.

Крозий поднял маленького демона.

— Помнишь его? Помнишь, я говорил тебе, что у него есть близнец? Другой находится у первого капитана. Теперь Тиф должен стать главным. Он знает, что делать, — последовал маниакальный смех. — Я имею в виду, он всегда знал, не так ли?

Морарг хотел возразить, но уже забыл зачем.

— Это была его стратегия, — продолжал Крозий. — Примарха. Но она не единственная. Боевые отряды уже за стенами. Мы можем присоединиться к ним. Говорят, Кадекс Илкарион уже ворвался в пролом. Воркс тоже.

— Я… не могу сражаться, — сказал Морарг.

— Можешь. Психический шок. Это пройдет. — Крозий повернул демона головой к советнику. Демон уставился своими дикими глазами прямо на Морарга. Боги, что за мерзкая тварь, уродливая, как жаба-дьявол, и жутко смердящая. — Он знал, что этот момент настанет. Теперь я вижу это. Я могу говорить с ним.

Тиф. Тот, кто принес всю эту боль. Морарг помнил, как сильно злился на него, как желал его смерти. Он помнил, что так же сильно хотел верить в Мортариона, верить, что освободитель Барбаруса не мог потерпеть неудачу, ни тогда, ни сейчас.

— Примарх… — начал он.

— Он не мертв. Ты понимаешь это? Он просто… отсутствует, — закончил за него Крозий.

— Нас всех… предали, — протестовал Морарг. — Мы никогда не отступаем.

Крозий рассмеялся хриплым булькающим смехом. Он был отвратителен.

— Это не отступление. Это наступление. К самому ядру. — Он придвинулся ближе к Мораргу, обдав его зловонием нечистот. — Кому вообще нужна эта вонючая дыра? Разве мы прошли через весь этот ужас в пустоте ради неё? Нет, брат мой. Мы пришли за Дворцом. Мы отступим, перегруппируемся. Если мы останемся здесь, в этом состоянии, с ними, мы погибнем.

Морарг уже чувствовал, как теряет контроль над реальностью. Перемена была такой внезапной, такой глубокой. Пространство вокруг него никогда не оставалось стабильным — оно изменялось и дрожало. Его собственный запах вызывал у него отвращение. Он мог ощущать, как гниёт тело под его разлагающимися доспехами, и от этого сводило желудок — или то, что от него осталось.

Слова Остатка уже ускользали из его памяти. Вспомнит ли он их вообще, если выберется отсюда? «Ты не можешь повернуться к нему спиной, не можешь его жалеть — он твой примарх». Но его примарха больше нет — Каифа прочувствовал эту истину каждой агонизирующей клеткой своего тела. Почему он ушёл? Куда он ушёл?

Крозий оставался рядом. Он не допустит лжи.

— Ты слышишь меня, брат, — убеждал он. — Если мы останемся здесь, мы умрём.

На заднем плане приближались звуки проклятого песнопения. Теперь голоса Белых Шрамов звучали совершенно безумно, словно их поглотило нечто жестокое и пожирающее жизнь, превратив в армию одержимой нежити.

— Ты можешь… поговорить с Тифом? — пробубнил Морарг, изо всех сил стараясь удержаться от рвоты.

Крозий погладил демона по колючкам, и возбуждение того, казалось, немного уменьшилось.

— Да, это нужно сделать. Он разберется с этим.

«Так же, как он уже разобрался с нами», — с горечью подумал Морарг.

Но что ещё оставалось делать? Продолжать сражаться здесь за приз, который они никогда не хотели удержать в руках навсегда, и упустить шанс на настоящую славу? Или убраться отсюда, дать болезни пройти, начать всё сначала?

Морарг уставился на демона. Как он мог совсем недавно думать о нём с теплотой? Горловые мешки демона раздувались, из жабр сочилась слизь, суставы трещали. В этот момент Мораргу показалось, что его окружают одни сплошные демоны — демоны, которые искажали прошлое и будущее; демоны в доспехах из слоновой кости с изогнутыми и окровавленными клинками; демоны, сотворённые из мух, несущие с собой ещё больше страданий; демоны с крыльями тонкими, как паутина, которые имели наглость, когда это имело значение, потерпеть неудачу.

Так много демонов кругом. Кого из них выбрать?

Как всегда, того, кто перед тобой, подумал Морарг.

— Тогда отступаем, — произнёс он, ненавидя себя за то, что говорит это вслух. — Проклятье, мы отступаем.

Крозий лихорадочно закивал и захромал дальше. Морарг последовал за ним, поднимая грязь своей тяжелой поступью.

— И используй этот маленький ужас, чтобы сказать Тифу, что мы идем, — сказал он. — Я уверен, он будет просто счастлив снова увидеть всех нас.

Рогал Дорн поднял голову.

Он оторвал глаза от ряда экранов, окружавших его, и окинул взглядом командное помещение. Он спал? Или просто был погружен в очередные расчёты, ещё раз пробегая по графикам развёртывания?

Что-то изменилось. Тяжкий груз, который так долго давил на плечи, не исчез полностью. Но уменьшился. Теперь была только физическая усталость, как результат недель без отдыха. Злость исчезла. Голоса в голове исчезли.

Он видел людей, которые трудились вокруг него. Должно быть, они были здесь всё это время, но теперь Дорн мог вспомнить их имена, а также когда они прибыли, кого они заменили. Острота мышления возвращалась. Туман рассеивался.

Осмеливаясь надеяться на новости с востока, он переключился на своём командном троне. Несколько углублений на управляющих клапанах задействовали каналы, зарезервированные только для одной цели. И потекли потоки данных, закодированные шифром, разгадать который мог только он, и переданные из источников, к которым он один имел доступ.

К нему подошел Архам. Даже в его облике что-то неуловимо изменилось, он выглядел чуть менее сутулым.

— Вести из порта, — объявил он.

— Я знаю, — ответил Дорн, уже просчитывая варианты того, что это может значить для них. Может быть, ничего — и это был просто контрудар ради того, чтобы потешить свою гордыню. А может быть — всё. Зависело от того, что удалось спасти.

Архам не стал спрашивать, как новости дошли до его повелителя.

— Насколько мы можем судить, основная часть сооружения захвачена. Надежной связи пока нет, и получить её шансов мало. Сообщают о крупных формированиях Четырнадцатого легиона, которые движутся на север и запад.

Дорн принял это к сведению. Если армия Мортариона была изгнана, и решила не пытаться отбить космопорт, то это могло означать только одно — сейчас она направляется к центру. Это ещё один фактор, который он должен принять во внимание, наряду со всем остальным.

Но всё же. Всё же.

Рогал поймал себя на том, что устало улыбается. «Джагатай, ты несносный, выводящий всех из себя… гений», — подумал он.

— Это что-то меняет? — спросил Архам.

Дорн понимал, что он имеет в виду — вывод войск, отступления, выходы из окружения. Нет, это ничего не меняло. Под его непосредственным контролем теперь оставался только Палатин — узкое кольцо бастионов вокруг самого Санктума, немногим больше чем один городской район, который скоро захлестнёт волна многочисленных авангардов Гора.

— Все приказы остаются в силе, — ответил Дорн. — Следующий акт будет заключительным. — Он сухо улыбнулся своему заместителю. — Я почти с нетерпением жду этого. Слишком давно я не размахивал своим клинком, а?

Архам выглядел потрясённым. Недели прошли с тех пор, как он последний раз видел проблеск улыбки на улице Дорна, не говоря уже о том, чтобы получить от него что-то, кроме резких приказов, вызванных утомлением.

— Сигизмунд возвращается на бастионы, — доложил он. — Его части последние, все остальные внутри.

Дорн кивнул. Сообщение ободрило его. Чемпион Императора. И он обнаружил, что теперь этот титул его не трогает — старый угрюмый Храмовник его более чем заслужил.

— Постарайся выяснить, какие силы сохранил Пятый, если таковые имеются, — сказал Дорн. — Но не трать на это много времени — мы не сможем помочь им, а они не смогут помочь нам. Я бы поговорил с братом перед концом, если бы была возможность. Жаль.

Архам кивнул и собрался уходить.

— Конец близко, хускарл, — слова Дорна задержали его на мгновение. — Послушай. Знай, твоя служба была безупречна. Совершенна. Для меня будет честью сражаться рядом со своими сыновьями.

Архам, похоже, не знал, что ответить на это. Пока он мучительно пытался подобрать подходящий ответ, к помосту подбежала одна из помощников с инфопланшетом и набором сообщений, доставленных по пневмопочте.

— Вести из Палатина, милорд, — отчеканила она. — «Громовой Ястреб» Пятого легиона прошёл через оцепление, его сопроводили в док, груз сейчас выгружают.

— Какой груз? — спросил Дорн.

Помощник нервно сглотнула.

— Думаю, вам следует… я, думаю, вы захотите увидеть это сами.

Крис Райт

Брэдфорд-на-Эйвоне

Февраль 2021 года