В почти кромешной тишине Реклюзиама Виктуса царили жара и темнота. Сквозь резной гранит апсиды[1] доносился мерный пульс плазменных двигателей. От каменных жаровен и факелов исходило щелкающее шипение тлеющего дерева, наполняя воздух едким запахом благовоний. Адамантиевые переборки были выложены черным базальтом, а неф обрамляли резные менгиры. В вырезанных в стоячих камнях нишах покоились реликвии Ордена, заключенные в стазис-поля. Ров, наполненный вулканическим песком и утыканный почетными клинками из серебристого металла, отделял апсиду от нефа[2] и трансептов[3], чьи палубные плиты складывались в мрачную мозаику из нагрудников падших капитанов.

Для Думы это место было шаманской пещерой, вырванной из примитивного адского пейзажа.

Капеллан, облаченный в черную силовую броню «Марк X Тактикус», украшенную клыкастыми черепами из латуни и золота, пересек узкую мощеную дорожку над черным песком, благоговейно сжимая в руках древний цепной меч. Его черный кожух пересекали две диагональные алые полосы с вытравленными на них именами павших воинов. Этот почетный список восходил к временам раннего основания Империума, а счет убийств, по общему мнению, превосходил счет нескольких Орденов. Это было простое и чистое оружие, и Расчленители приняли этот факт в его названии, акт дикой искренности, которой Дума не мог не восхищаться.

Они называли его Отсекателем.

Дума аккуратно поместил Отсекатель на крепления в его нише, прежде чем отстегнуть розарий, прикрепленный к поясу, и поместить икону в очередное отверстие. Он повернул икону на четверть оборота, слыша низкий гул оживающего стазис-поля. Взгляд Думы задержался на двойном ряду мономолекулярных зубцов и ощущал, как мятежный дух Отсекателя взывал к священной ярости, заключенной в его собственной груди. Дума наслаждался родством, которое ощущал с этим оружием, руки так и просились взять его снова. Он никогда не ощущал подобного единства с духом оружия, созданного Коулом на Марсе.

Поколебавшись еще мгновение, он повернул икону и запечатал цепной меч в стазис, отказав себе в удовольствии взять его снова. Не важно, что он знал о великих деяниях и доблестной смерти каждого воина, владевшего им со времен Манакеля, прославленного героя IX Легиона и бывшего верховного капеллана Ордена. Аполл доверил ему защиту и освящение меча. Сохранение и защита истории Ордена и его реликвий было его призванием, а крозиус — его посохом. У него не могло быть иного пути.

Дума отошел от Отсекателя, окинув взглядом другие артефакты, запертые в стазисе. Он восхищался перекованными клинками и силовой броней, чьи почетные списки были куда длиннее и блистательнее, чем у Отсекателя, а поверхности были украшены гравировкой ваалитского сандскрипта. Там были и другие, которые лично Дума считал отвратительными — слишком кретацианскими — в своей примитивности. Витки колючей проволоки с выставленными напоказ языками, вырванными из черепов орочьих вождей, отрезанные уши аэльдарских ведьм, резные кости и оскверненные клинки военачальников Легиона-предателей, чаши из черепов демагогов и тиранов, собранные Расчленителями за свою долгую историю. Некоторые стазис-печати запирались генетическими замками и были защищены гексаграммой самим верховным библиарием, чтобы их порча никогда не достигла ни одной преданной Империуму души.

Некоторые реликвии получили славу благодаря Сангвинарному Братству.

Он видел Ярость Убийцы, стилизованную «I» Святого Ордоса, все еще видневшуюся на корпусе болтера, и его экзотические боеприпасы, сложенные позади. Генезис Печали лежал на кипе серых камней в трех нишах от болтера, перчатка Обескровливания, известная за способность спасать от гибели смертельно раненых воинов, пусть и ужасной ценой их рассудка и духовной святости. Перчатка Железной Ярости, черный силовой кулак Магистра Ордена Корды, покоилась на постаменте из резного дерева. Дума ощущал ярость в его шипованной керамитовой обшивке, ту же ярость, что помогла Корде пробить брешь в осаде Фаэтона, убив при этом демон-принца Железных Воинов и коготь Дредноута в один и тот же час.

И лишь один артефакт взывал к нему так же, как Отсекатель.

Он покоился на черном базальтовом выступе, деактивированный и тихий. Рядом с его рукоятью лежал пергаментный свиток чести, обхваченный золотыми полосами с шипами. Его навершие было выполнено в виде силуэта скелетообразного ангела, чьи расправленные крылья замерли в вечном полете. Расставленные шипы его дезинтегрирующего поля хитро вплетались между ребрами и перьями из темного железа, а бритвенно-острые крылья на украшенном навершии могли отделять плоть от костей и крошить силовую броню. На сердце ангела располагался выполненный из полированного серебра геральдический знак Расчленителей с редким ваалитским кровавым камнем в центре. Этот крозиус арканум некогда принадлежал герою и бывшему верховному капеллану. Дума лично нанес имя воина на почетный список.

Карнарвон.

Латунные кадила изливали очищающий дым на священный металл, на уступе рядом стояли масла и мази, подготовленные для переосвящения оружия для службы Ордену. Дума поднял булаву. Та сидела в руке как влитая. Идеально сбалансированная, вес многослойного адамантия и позолоченной стали соединялся с навершием, выполненным в виде оскалившего клыки скелетообразного существа. Мастер кузнечных дел Лиск проделал блестящую работу по ее восстановлению, ничуть не уменьшив ее смертоносность в погоне за красотой. Будь Дума верховным капелланом, он бы с радостью принял это оружие и пошел с ним в бой, а не оставил гнить в безопасности, как это сделал Аполл.

Капеллан взял квадратный клочок ткани с деревянной коробочки на уступе, окунул угол в первую мазь и бережно нанес на деактивированное оголовье булавы. Снова обмакнув ткань, он пропел Первую Литанию Переосвящения, чтобы комбинация слов и бальзама очистила оружие от любых оставшихся пятен, оставленных кровью ксеносов и порчей варпа. Ритуалы переосвящения займут несколько часов, потребуется множество заклинаний и слоев мази, чтобы удовлетворить почтенный боевой дух и обеспечить совершенную чистоту перед заключением в стазис в Реклюзиаме флагмана.

Открылся дополнительный входной люк.

В помещение вошли капеллан Камиэль и юдикар Исрафил, их черная броня была частично скрыта мантией из мягкой кожи землисто-коричневого цвета иссохшей на солнце плоти. Палаческий меч Исрафила был закреплен на спине владельца с помощью магнита, у Камиэля на поясе висел его крозиус. У обоих были надеты черепообразные шлемы, а нижняя половина шлема Исрафила скрывалась за квадратным куском коричневой кожи, который он носил как маску. Они опустились в молитве перед статуями Сангвиния и Императора, возведенными в трансептах, чтобы отдать дань уважения отцу и своему монарху. Выразив почтение, они двинулись к алтарю.

Вокс-бусина Думы ожила.

— Передай свои обязанности по переосвящению Камиэлю и Исрафилу, — обычно сердитый тон Аполла был подернут не то отвращением, не то разочарованием, Дума не мог определить. — Ты должен присутствовать на совете в личном святилище лорда Сета.

Дума крепче стиснул крозиус, не желая с ним расставаться.

— Лорд Аполл, вы доверили эту обязанность мне, — ответил Дума. — Я только начал положенные богослужения для крозиуса Карнарвона. Прерывание ритуалов переосвящения будет проявлением великого неуважения к этому артефакту, оскорблением, несовместимым…

— Мне не нужны отговорки, Дума! — рявкнул Аполл. Данные передавались на сетчатку глаза капеллана. — Сет потребовал, чтобы ты явился на совет в его святилище. Это приказ, а не просьба! Камиэль и Исрафил освятят оружие моего предшественника, как и все остальные реликвии, что требуют ритуалов. Отправляйся немедленно.

Дума неохотно вернул крозиус на выступ.

— Да, верховный капеллан.

Без лишних слов он покинул Реклюзиам.

Судном, выбранным для их экспедиции, стало Справедливость Кретации.

Древнему ударному крейсеру модели, более не производимой в верфях Империума, не хватало смертоносной грации и великолепия, принадлежащего ему по праву. Поколения магосов и корабельных мастеров украшали его дополнительными батареями орудий, пусковыми ангарами, увеличивали жилые палубы и укрепляли броню. Корма корабля представляла собой город из зубчатых минаретов, дворцовых алькасаров[7] и ограждений, построенных над четырьмя блоками двигателей, пускавших низкий медленный пульс по всей палубе. Каждый был длиной с фрегат системы обороны.

Это был изгнанный король, получивший шанс вернуть свое королевство.

Барахиэль стоял в одиночестве в одном из хребтовых минаретов, в маленькой комнате, смежной с главным апотекарионом, и наблюдал за Виктусом, висящим на орбите очищенного мира. Истребители порхали вокруг его корпуса в инверсионных следах голубого огня, в то время как сопровождающие суда толпились на его спине, будто детеныши грокса, ищущие защиты у матери. «Владыки» доставляли с флагмана припасы и космодесантников. Барахиэль знал, что на палубах под его ногами тысячи слуг трудились, чтобы подготовить древние, изношенные плазменные печи к экспедиции на Кретацию.

Сет не солгал, когда сказал, что их ударный крейсер уже готовился к путешествию. После военного совета прошло чуть больше двух терранских дней, а большая часть их припасов и оборудования была уже перенесена на борт. Четвертая Рота была в нескольких часах от ухода с орбиты Кхартура, ожидая лишь прибытия с Виктуса эмиссара Сета и их последних подкреплений из резервных рот.

— Господин, — раздался за его спиной тонкий голос.

Апотекарий проигнорировал звук, его разум поглотила экспедиция, к которой готовилась Четвертая Рота. Расчленители, перерожденные после Ваала, направлялись домой. Он направлялся домой. Не в тот дом, где он родился, мрачный, ветхий экуменополис, выросший на руинах мечты Императора, не криокамеры и хирургические палаты Зар-Квезитора[8], где он спал и страдал большую часть бурной истории Империума. Он был привязан к миру, который его Орден называл домом с самых ранних лет. Это путешествие имело стойкий запах мифа.

Мысли Барахиэля перенеслись к Терре, месту его рождения. У него остались лишь смутные воспоминания об этом. Мучительная пустота, которую когда-то знал его желудок. Очищенный воздух терранских подульев. Мучительные крики пилигримов, которых грабили и убивали во время ночных караулов. Последний раз он видел Тронный мир с наблюдательной башни боевого крейсера, когда флот его крестового похода покидал орбиту Луны.

Его это совершенно не впечатлило.

— Господин, — снова произнес тонкий голосок.

Барахиэль повернулся, и его взгляд упал на слугу в пепельной робе с планшетом данных в руках.

Слуга была девушкой, едва ли достигшей совершеннолетия, если судить по терранскому календарю, на ее груди была вышита спираль Апотекариона. Ее кожа имела насыщенно-оливковый цвет, пигмент еще не выцвел за годы влияния искусственного освещения, который был обыденным аспектом жизни на имперских боевых кораблях. У нее было несколько едва заметных бионических имплантов. Янтарные глаза смотрели на него со сдержанным любопытством, смущенным благоговением и страхом, с которыми столь многие смертные встречали его вид. Он повел бровью, заинтригованный внезапной смелостью смертной.

Она протянула ему планшет данных, и он его взял.

— Как тебя зовут, человек?

Она заморгала, удивленная вопросом.

— Господин?

— У тебя же есть имя? Если ты будешь моей адъютанткой, то я хочу знать твое имя.

Барахиэль насчитал восемь ударов сердца между вопросом и ответом.

— Меня зовут Эша, господин.

Барахиэль кивнул и положил планшет на стол к куче других отчетов о боевых и полученных на тренировках ранах, приказов о выдаче медикаментов и записей архива. Он прочтет его позже. Когда смертная поклонилась и собралась уходить, она застыла, услышав, как он откашлялся.

— Господин, могу ли я сделать для вас что-то еще?

— Это ведь ты наблюдала за первоначальным снабжением нашего апотекариона, так?

— Да, господин.

— Тогда докладывай.

Барахиэль проигнорировал всплеск раздражения, вспыхнувший где-то в глубине сознания. Разговоры со смертными казались ему совершенно скучными, слишком выхолощенными их страхом, благоговением и прочими обыденными заботами, что отравляли их короткие жизни. Но Барахиэль многое почерпнул из примера лорда Жиллимана и разделял его веру в то, что разговор куда содержательнее отчета, и может дать больше информации, чем самое детальное описание.

Секунды текли в тишине.

— Не робей, — сказал Барахиэль, придавая голосу нотку гнева. — Мне не нужен адъютант, который не может просто со мной разговаривать. И не зови меня «господин». Я не управляют городом, не правлю планетой. Я воин и медик, рожденный в сточных канавах Терры. Габриэль Сет твой господин. Обращайся ко мне по имени или званию.

Ее глаза метнулись в сторону, затем она перевела дыхание.

— Больше ни у одного из медицинских техников нет таких черепных имплантов, как у меня. Только мне предписано быть вашим адъютантом. То, о чем вы просите, содержится на планшете, апотекарий.

Барахиэль хохотнул. Смертная действительно была смелой.

— Я бы хотел услышать это от тебя, адъютант.

Она встала в более жесткую позу, сложив руки за спиной.

— Мы успешно завершили установку всего нового оборудования апотекариона, перенесенного с Виктуса. Наши запасы стимуляторов и снотворных пополнены, и у нас есть средства для создания новых. Среди боевых братьев присутствуют незначительные травмы, включая две, требующие хирургического вмешательства. Я взяла на себя смелость отправить медицинских техников для помощи брату Туриэлю в обоих случаях.

Ее инициатива впечатляла.

— Запасы прогеноидов в безопасности? Камеры генезиса установлены правильно?

— Да, — сказала Эша, и ее губы тронула слабая тень гордой улыбки. — Медицинские жрецы архимагоса-доминуса подтвердили, что машины генезиса работают и готовы к немедленному использованию. Брат Туриэль подтвердил, что геносемя чистое.

Он довольно кивнул. Необходимые компоненты для начала набора рекрутов в Орден на Кретации были его ответственностью. Без них путешествие не имело смысла.

— Что насчет дополнительных запасов крови?

Эша посмотрела на него, в подскочившем сердцебиении расцвела неуверенность.

— Они… отклонили ваш запрос, — она замолчала. — И предоставили только часть от первоначального количества.

Пальцы сжались в кулаки под визг протестующих сочленений брони.

— Они как-то это объяснили?

— Господин… — она засомневалась снова, облизнув губы. Барахиэлю не требовалось усиленных чувств или особенного знания человеческой физиологии, чтобы распознать ее беспокойство. Он не обратил внимания на то, что она снова назвала его «господин» — это волновало его меньше всего, да и она совершенно отвлеклась. — Я настоятельно прошу вас прочесть отчет. В нем есть особый файл, закодированный шифром уровня «алый» и защищенный генетическим ключом. Он может быть связан с причиной отказа по вашему запросу.

Барахиэль активировал планшет и застучал пальцами по гололитическим клавишам, спроецированным на сетчатку его глаз. Его второй уровень защиты требовал сканирования сетчатки и генетический образец. Апотекарий снял шлем, чтобы предоставить и то, и другое, и паутина узких красных линий принялась изучать его глазное яблоко, в то время как тонкая раздвигающаяся игла взяла образец крови и клеток кожи с его щеки. Экран моргнул зеленым, и он открыл файл. Его брови нахмурились, а выражение лица стало грозным.

— Где капитан? Где капеллан Дума?

Девушка вздрогнула от его внезапного гневного возгласа, но взяла себя в руки.

Он встретился с ней взглядом, заметив в ее глазах проблеск активации черепных имплантов. Они мерцали слабым оранжевым цветом. Она вытянулась по струнке и принялась чеканить каждое слово плоским монотонным голосом, лишенным эмоций и посторонних мыслей с помощью встроенного в череп когитатора.

— Лорды Тантий и Дума ожидают прибытия эмиссара лорда Сета на первой посадочной палубе. Мне позвать их, господин Барахиэль?

— Передай, чтобы шли на палубу одиннадцать-алеф, — произнес он, доставая из мешочка из орочьей кожи на поясе маленький ключ, по форме напоминавший спираль его должности. — Затем уничтожь все следы того приказа со своих катушек данных, авторизация омикрон-два-девять.

— Выполняю.

Барахиэль этого не слышал.

Он уже ушел.

Эмиссаром Сета был Дредноут.

Его почтенный пилот, Перворожденный, носящий имя Даэрон на свитке его древнего саркофага, избегал общества своих живых братьев с момента отбытия пять дней назад. Он предпочел черное забытье сна в стазисе в зале Почтенных Усопших, среди себеподобных, пустых железных саркофагов, и остовов машин войны, для которых они были созданы. Дума не мог его за это винить.

Погребение в саркофаге Дредноута было великой честью, но цена его была высока. Даже самый могучий герой мог впасть в безумие во время необходимых ритуалов. Те, кто выжил, переживут период полужизни, теряя себя и восприятие окружающего мира, пока прошлое и настоящее не сплетутся воедино, и пройдут битвы, что уже давно закончились. Страдания и отдаленность от обычных дел Ордена отдалили их от живых воинов. Между пробуждениями могли пройти поколения. Они были отдельным братством, не отличающимся от капелланства, чьи человеческие лица так часто были скрыты ухмыляющимися посмертными масками Императора, что их было легко спутать.

Дума поежился. Смерть была куда предпочтительнее.

Он мысленно перенесся от отстраненной машины войны к Четвертой Роте, совершавшей утреннюю молитву. Его братья, сменившие доспехи на черные мантии, стояли на коленях на полированном граните нефа, залитые мерцающим светом факелов и мягким свечением светильников в резных менгирах[10], обрамлявших пространство. Распределившись согласно взводам и рангам, со старшими офицерами и специалистами в первых рядах и сержантами, очерчивавшими центральный ряд, Расчленители слились в молитве Императору и Сангвинию.

Их пение, рычащие ноты глубокого баса, незапятнанные тонкими голосами служителей хора, отражалось в трансепте и апсиде. Оно резонировало на извилистых стенах и под куполом сводчатого потолка. Искусно выполненные витражные стекла украшали купол как драгоценности корону, изображая Сангвиния на каждом этапе его жизни, начиная от ваалитского найденыша, что возглавил людей в борьбе против мутантов своего разрушенного радиацией мира, заканчивая благородным воином-принцем Империума, принесшим себя в жертву ради победы отца. Чистота слияния слов и художественных изображений вознесла беспокойную душу Думы.

Это была сила его отца в наивысшей своей силе и чистоте.

Он был близок к примарху как никогда.

Он поднял закованную в броню руку с кафедры, отдав паре слуг Реклюзиама в черных мантиях безмолвный приказ подойти к собравшимся космическим десантникам. Один служка раскачивал латунным кадилом, оставлявшим струйки белого дыма, ароматного мускусного масла и ладана, недостаточный, чтобы заглушить густой, солено-железный запах добавленной в него крови Адептус Астартес. Второй нес бронзовый ритуальный кинжал и оставлял тонкие красные порезы на протягиваемых Расчленителями запястьях. Они собирали кровь в маленькие железные чаши, что несли в другой руке. В кислой вони пота смертных окружал ореол страха, подернутый запахом свежей крови.

Губа Думы дернулась, обнажив зубы ангела.

Когда кровь была пролита и собрана, служки медленно прошаркали от нартекса[11] к кафедре. Каждый вылил собранное в первую из трех чугунных чаш у основания кафедры. Божественный запах святой сущности Сангвиния насыщался с каждой опустошенной чашей, и усовершенствованный слух Думы уловил тончайшую дрожь в пении братьев. Он не обратил на это внимания, его собственный рот наполнился слюной. Капеллан нажал на кнопку, искусно скрытую в покрытой лаком деревянной поверхности кафедры.

Два сервитора, накачанные химией силуэты в объемных черных мантиях, возникли из своих гнезд под палубой через дополнительный люк в апсиде. Они обошли кафедру, бормоча литании чистоты, выжженные в их лоботомированных разумах, и отвесили глубокий поклон, повинуясь встроенным подпрограммам. Они подошли к железным чашам и сняли крышки со второй и третьей. Первую чашу с кровью они не тронули. Жажда Думы отступила из-за химической вони из второй чаши, в то время как третья наполнила его нейроглоттис остатками дюжины различных ароматов. Молитва Расчленителей достигла своего пика, пока рабы выполняли свою работу.

Дума поднял руку, и воцарилась тишина.

— Расчленители! — взревел Дума. — Мои кровные братья! Возрадуйтесь, ибо это благой день. Наша рота возрождена, усилена свежей кровью из резервных рот. Наши павшие преданы священному огню, и кости их готовы к погребению в оссуариях[12] Ордена, кровь их смешана с ладаном, что мы сейчас вдыхаем, дабы память их сделала нас сильнее. Но мы более не можем предаваться воспоминаниям, ибо у нас есть великая цель.

Он умолк, продумывая свое следующее действие с осторожностью оратора. Вводные слова привлекли внимание. Они заложили фундамент его проповеди, которая, как он надеялся, поднимет их боевой дух и прогонит мысли об изгнании, что косила Четвертую Роту как чума. Дума увидел Барахиэля в переднем ряду рядом с Тантием и его лейтенантами, Ганибалом и Теманом. В груди Думы встрепенулось раздражение, стоило ему заметить изгиб губы апотекария. Тот уже догадался, под каким углом пойдет проповедь Думы.

Он это обеспечил.

— И снова мы несем свет Императора во тьму. Но это не простая экспедиция, братья, ибо это путешествие означает поворотный момент в судьбе нашего Ордена, и каждый сын Великого Ангела, имеющий честь стоять здесь, в этой часовне, должен вознести самую искреннюю благодарность Императору и благословенному Сангвинию.

Дума скользнул взглядом по своим боевым братьям.

Слабый свет не мог скрыть разные оттенки их кожи, бандитские татуировки, племенные шрамы и штрих-коды уголовников, свидетельствовавшие о жестокой прошлой жизни и происхождении из разных миров. Эти различия ничего не значили. Все они были вторыми сынами Ангела, объединенными геральдикой и святой яростью их отца, что пела в их крови. Расчленители были сыновьями многих миров, не одного, и Думе претила возможность появления предубеждений и перемен внутри Ордена, стоит им вернуть Кретацию.

— До того, как пробьет двенадцатый колокол, мы войдем в эмпиреи и начнем свой путь к Кретации. Мы вернем дом нашего Ордена. Того требует Кровь.

— Того требует Кровь, — в один голос отозвались Расчленители.

В лицах братьев Дума читал хорошо скрываемую ярость, разочарование и огорчение, и чувствовал их отражение в своем сердце. На мгновение он задался вопросом, вводил ли Сангвиний своих сыновей в заблуждение, не лгал ли во благо, облеченный ношей лидерства. Он сомневался в этом. Ангел был сверхъестественным существом, избавленным от настолько человеческих недостатков. Дума отстранился от чувства вины, выкручивавшего его внутренности, из-за лжи, которую собирался внушить. В его выступлении не будет промахов, ничто не выдаст его отвращение к изгнанию, прикрытому высокими идеалами.

Он не мог вдохновлять братьев, не убедив себя самого.

— Братья! Гоните прочь мысли об изгнании и отстранении. Не позволяйте зависти и горечи пировать в ваших сердцах. Пусть мы и оставляем наших братьев, покидаем крестовый поход лорда Данте, нам стоит возрадоваться этой возможности. Четвертая Рота плывет под покровом мифа, ибо со времен разделения Легиона, когда Насир Амит, дикий владыка, отбыл с Ваала с первыми Расчленителями, наш Орден не совершал такого паломничества.

В воздухе повисло напряжение. Настал тот самый момент.

— Поразмыслите, братья, о масштабах этой чести и о том, кто предоставил нам эту возможность. Магистр Сет послал не Вторую роту, не Третью. И даже не ветеранов прославленной Первой. Он выбрал Четвертую Роту, поскольку знает, что мы не только защитим Кретацию, но и приручим ее. Мир, который Амит некогда провозгласил спасением, станет таковым. Великий Разлом не остановит нас, не важно, прибудем ли мы как спасители и завоеватели, мы сойдем на этот мир подобно ангелам из мифа и напомним его народу, что Расчленители по-прежнему требуют верности. Того требует Кровь!

— Того требует Кровь, — в унисон ответили братья.

В часовне воцарилась тишина, и ее нарушал только отдаленный гул плазменных двигателей корабля. Дума взирал на своих молчащих братьев, преклонивших колено в ожидании продолжения службы. Он встретился взглядом с Тантием, чей настоящий карий глаз смотрел мягко, контрастируя с бесстрастным взглядом латунного аугметического. Тантий потерял глаз на Тракиане Секундус, когда порывистый ветеран-сержант Харокс и его взвод разбили строй Расчленителей, чтобы убить лидера ксено-культа. Его щеки были покрыты сетью шрамов, еще одно напоминание о Хароксе, а слабый проблеск острых стальных штифтов, вставленных вместо настоящих зубов, создавал сильный контраст с его угольно-черной кожей.

— Твои слова для нас честь, капеллан, — произнес Тантий, поднимаясь на ноги. Он был выше Думы, почти такой же широкий без силовой брони, как Дума в своей. Он один мог говорить, не дожидаясь обращения от капеллана. — Быть может, ты проведешь Обряд Битвы, прежде чем мы войдем в эмпиреи, и наше путешествие по-настоящему начнется?

— Конечно, мой капитан.

Капеллан сошел по ступеням и отвернулся от собравшихся, чтобы подойти к сервиторам. Каждый из них держал в своих ржавых клешнях одну из крупных чаш. Первый держал кровь Расчленителей, разбавленную большой дозой мощных антикоагулянтов, что портили насыщенный запах отвратительной химической вонью. В руках второго была густая, темная смесь, почти желеобразной консистенции. Дума узнал слабый запах листвы и земли, плоти и животных жиров, смешанный с химически разжиженной кровью, слитой у павших Расчленителей. Сервиторы хорошо справились, и Дума пропел Литанию Чистоты, готовясь провести Ритуал. Сначала он подошел к Тантию, которому, как капитану, полагалось быть первым.

Дума окунул одну руку в вязкую жидкость второй чаши и начертил клинописные руны силы, защиты и стойкости на щеке и горле капитана. Жажда вспыхнула, стоило пальцу почувствовать соблазнительный пульс сонной артерии Тантия. Он дразнил капеллана мыслями о горячей крови, выплескиваемой умирающим сердцем.

— Пусть дух почтенных мертвых дарует тебе мудрость, и кровь их даст силу мечу твоему в грядущих битвах. Пусть плоть мира, за завоевание которого они отдали жизни, оградит тебя от предательства чужаков, еретиков и отступников.

Он повторил действие с пожертвованной кровью, следя, чтобы не было перекрестного загрязнения глифов или руки, которой они были нанесены. Сервитор поднес Тантию маленькую чашу с мерой крови. Он осушил ее, и его ангельские зубы показались из десен, а в глубине оставшегося глаза заплясали маленькие красные огоньки.

— Пусть кровь нашего отца укрепит душу твою пред слабостью плоти твоей и крови. Пусть дарует ярость в бою, дабы одолел ты врага и принес славу Ордену. Пусть братья, кровь с тобой делящие, станут щитом твоим, и их стремление пролить свою кровь за тебя никогда не померкнет.

— Да будет так, ибо того требует Кровь, капеллан Дума.

— Ибо того требует Кровь, — ответил Дума.

Дума перешел к лицу Барахиэля. Он наносил защитные руны на плоть апотекария, бормоча те же ритуальные молитвы, но его мысли перенеслись к реликвиям, оставленным на Кретации. То, что Алый Доспех был в их числе, завораживало его, как и тот факт, что одно его упоминание заставляло Хараэля и Сета нервничать. Крозиус Карнарвона теперь находился в часовне Справедливости, и воспоминание о мрачной шутке Аполла о том, что павшему верховному капеллану он больше не нужен, вызвало на его губах тень улыбки. Реликвии были целью его миссии, не Кретация.

Он подошел к Ганибалу, и обряд начался заново.

Барахиэль стоял над очередным братом, раненым на тренировке. Анджело лежал на хирургической плите, пребывая во сне под воздействием высокой дозы успокоительных. Его броня была аккуратно снята.

Одетый в хирургическую мантию, Барахиэль наблюдал за жизненными показателями сержанта на вмонтированных в стену пикт-экранах. Показатели опасно понизились, и техники-смертные впадали в панику, как только сигналы тревоги замолкали. Пластековая трубка подавала в тело Анджело дозы стимуляторов и синтетических химикатов, дополняя те, что вырабатывались в Велизариевой Печи. Изобретение Коула сохраняло жизнь Анджело по пути из тренировочного зала в апотекарион. Барахиэль доверял ему делать это, в то время как выбирал свой скальпель, а хирургеон снимал черный доспех со вздымающейся груди сержанта.

Трудно было поверить, что они пробыли в варпе всего три дня.

Туриэль стоял напротив него, также одетый в одежды хирурга вместо брони. Он взял закрепитель ткани со стоящего рядом стерильного подноса и принялся восстанавливать левую икру Анджело. Мышца выглядела черным месивом связок и раздавленного мяса, плоть почернела и отвисла с конечности. Она была нашпигована мелкокалиберными пулями и шрапнелью и изливала на хирургическую плиту темную кровь. Из Техникарума была запрошена аугметическая замена, хотя Туриэль настаивал на попытке спасти ногу.

Барахиэль собирался позволить ему сделать это только ради того, чтобы тот научился слушать.

Апотекарий сделал длинный надрез от горла Анджело до самого паха, отодвинул верхний и подкожные слои плоти с его торса. Тугие связки усиленной мускулатуры влажно поблескивали, защищая его расплавленный грудной щит от горячего воздуха апотекариона. Пластековые трубки отсасывали лишнюю кровь, сочившуюся с его лишенной кожи груди в очистительный барабан, где та очищалась от загрязнений и закачивалась обратно в тело. Прежде чем начать резать, Барахиэль обработал их аэрозольным антисептиком. Пара рабов-медиков подошла со стерильными скобами, чтобы скрепить их, когда работа будет сделана. Они были с ног до головы обрызганы кровью, а сердца отстукивали нервный ритм.

Мысленный импульс запустил жужжащую пилу, и та опустилась с висевшего над головой хирургеона. Резкий скрежет металла, распиливавшего кость, прорвался сквозь тихое бормотание рабов-медиков, перевязывавших вены, ухаживавших за плотью и извлекавших шрапнель. Раб-подмастерье считывала его жизненные показатели с настенных мониторов. Справа стояла Эша, чуть морща нос от запаха жженой кости, проникавшего под хирургическую маску. Закончив работу, пила отодвинулась, и с хирургеона спустилась присоска. Она закрепилась на кости и высвободила ее.

Барахиэль осмотрел внутренние органы Анджело и выругался.

Кусочки грудного щита застряли в пульсирующих, дрожащих органах. Горячая липкая кровь держала осколки на месте. Анджело дышал легкими, что медленно наполнялись кровью. Она вытекала из маленьких разрывов и порезов в гладких мышцах живота, кишечнике и бронхах, стенке сердечной мышцы или сквозь них. Горячий запах подзуживал жажду апотекария, подталкивая вдоволь напиться. Преомнор Анджело проткнули толстые шипы шрапнели, а орган Ларрамана пронзило пулей в медной оболочке из автопушки сервитора.

— Дурак, — пробормотал Барахиэль, поворачиваясь к Эше. Она посмотрела на него, осторожно следя одним глазом за кровью, которую откачивала из органа Ларрамана. — Адъютант, пометь, что сержант вернется к своим обязанностям только по моему усмотрению.

— Да, апотекарий.

— Ты же не думаешь, что Анджело попытается сразу же вернуться к тренировкам, — сказал Туриэль, откровенно удивленный. — Он же при смерти.

Барахиэль фыркнул, удивленный наивностью ученика. Он с огромной осторожностью вытаскивал пулю, застрявшую в органе Ларрамана, пока один из медиков Коула откачивал кровь из легких сержанта через тонкую трубку. Это была наименьшая из починок среди ожидавшей его литании, и ее повышенная свертываемость будет полезна при лечении остальных травм Анджело. Эша откачала кровь, когда закрепитель тканей оставил горячий поцелуй на маленькой мышце. Его ноздри наполнились дымком от жженой плоти.

— Ты недооцениваешь упорство сержанта, — медленно ответил Барахиэль, убирая закрепитель спустя несколько минут. Раб-подмастерье обрызгал вылеченный орган антисептиком. От обожженной мышцы поплыли завитки серого пара. — Или переоцениваешь его сообразительность, — добавил он с кривой ухмылкой, переключая внимание на преомнор. Всего он насчитал тринадцать осколков темного металла. — Всем хорошо известно, что наш брат без ума от системы extremis letalis[13]. Он не сможет воздерживаться от тренировок слишком долго.

Туриэль хмыкнул. Барахиэль воздержался от желания посмеяться над ним.

Ученик изначально поддерживал систему смертельно опасных тренировок, введенную Сетом среди десантников-примарисов и его выживших Перворожденных. Это приносило свои плоды, чего Барахиэль отрицать не мог. Они оттачивали навыки Расчленителей, как оселок хорошее лезвие, предлагая нечто лучшее, чем теневые спарринги и дуэли чести, кровавые игры и боевые стрельбы, практикуемые в других Орденах. Они были необходимостью, неизбежным результатом ужасной действительности, в которой существовал Империум. Для обороны ему требовались отточенные клинки и смертоносные оружия.

Что он действительно хотел понять, так это рвение, с которым его братья относились к этим режимам. Ему не нравилось то, что оно зарождало в их сердцах — повышение их врожденной агрессии, жажду убийства и резни. Он сам ощущал ее пробуждение в самые суровые дни Неодолимого похода, черный туман, тонкими лентами оплетавший его разум, этот темный сородич Жажды, поднявшейся в нем с момента полного пробуждения как сына Сангвиния. Она не давала ему покоя тогда, не давала и сейчас, когда он видел, как его братья отбрасывали всякую видимость дисциплины в угоду дикости. Благодаря этому последние семь лет он провел много времени, латая травмы своих братьев, полученные по вине безрассудства.

— Ангелова Кровь, — выругался Туриэль, осознавший тщетность попыток спасти ногу сержанта. Он взял пилу по кости со стерильного подноса в руках медицинского сервитора и надавил на рычаг активации.

Барахиэль подавил желание закатить глаза и сосредоточился на извлечении первого осколка из преомнора Анджело.

— Анджело придется пройти период адаптации к аугметике, — сказал Туриэль. — Это удержит его от тренировок и спасет от наших ножей, по крайней мере, на несколько дней.

— Сомневаюсь, что у Анджело хватит терпения переждать хоть какое-то время реабилитации, — мягко усмехнулся Барахиэль. У Анджело было мало времени почти на все, кроме битв и боевых арен. Апотекарий вытащил толстый треугольный кусок. Он напоминал зуб carcharodon carcharias[14] со Старой Земли, морского хищника, которого он видел на картинках гололитических текстов в библиотеке Коула. — Занятно, учитывая, что он командует отрядом Разбойников.

Туриэль поднял на старшего апотекария вопрошающий взгляд, в котором боролись обида и веселье. Он служил с Разбойниками до того момента, как его способности привели его в апотекарион. И продолжит служить с ними, пока не станет апотекарием. Сержант Танатос был куда более сдержанным лидером, чем Анджело, и ценил присутствие младшего медика в своем отряде, в то время как Анджело откровенно насмехался над этим.

— Если он будет пренебрегать своим выздоровлением или периодом адаптации, то я заберу протез, прижгу культю и отправлю его к Думе. Он может наблюдать с корабля за тем, как мы обрушим ярость Ангела на врагов, или же сесть в истребитель. Это научит его рассудительности, — мрачно пробормотал Туриэль под жужжание стальной пилы, режущей кость. Из раны летели кровь и костяная пыль, и ближайший раб стирал их с глаз младшего апотекария.

Барахиэль согласно буркнул, орудуя стальными щипцами, чтобы удалить очередной треугольный кусок шрапнели из второго желудка Анджело. Эша начисто откачала кровь, пока он запечатывал рану закрепителем ткани. В воздухе плыли тонкие завитки серого дымка и тошнотворная вонь жженой плоти. Он скреплял края раны вокруг четвертого куска, толщиной не больше иглы, но размером с руку Барахиэля, и осторожно его вытаскивал. Он заметил струйку крови, бившую из прокола в оолитовой почке. Девушка-подмастерье вытерла пот с его лба, пока двое старших рабов-медиков принялись латать поврежденный орган.

— Ты думаешь, это Кретация привила эту дикость нашим Перворожденным братьям? — спросил Туриэль, перекладывая отрезанную ногу Анджело на большой пустой поднос. Медицинский сервитор шагнул вперед, чтобы отнести ее в сжигатель. — Я очень мало читал о родном мире Ордена, да и помню немного.

Под глазом Туриэля красовалась бандитская татуировка с Некромунды.

— Его культура не терпит полумер и вопросов морали. Они считаются раздражителями, помехами, слабостями, вредящими собственному выживанию и выживанию клана. Местные дети учатся убивать с момента, когда встают на ноги.

Барахиэль моргнул, на мгновение сбитый с толка.

— То же можно сказать о Ваале или Нараке, — ответил он, собираясь с мыслями, пока удалял очередной кусок. Ему было досадно от того, что он один был заинтересован в визите на родной мир. Даже посланник Сета выказывал мало энтузиазма, хотя и был уроженцем Кретации. — Их дети учатся грабить и убивать при первой возможности, так что неспособности или слабость отдельного человека не вредит благополучию общества. Но те, что становятся Кровавыми Ангелами или Ангелами Света, возносятся над дикарями, чтобы стать воинами, достойными Сангвиния.

Барахиэль отвернулся и занялся запаиванием брызгавших кровью вен и удалением шрапнели из поврежденных органов. Там, где урон был слишком обширным, он вырезал органы и заменял кибернетическими копиями, чтобы восстановить полный набор даров Императора. Кровь брызгала на его пластековое одеяние хирурга, а раб не успевал ее стирать.

— На каждый Орден, возвышающийся над этим, — сказал Туриэль, осторожно скреплявший искусственные нервы с настоящими, — приходится другой, что опускается до предрассудков и мистицизма. Взгляни на Расчленителей, Алые Клинки или Мортифакторов гено-линии Жиллимана. Это дикари с неподобающим статусом, их некогда благородные традиции заражены заблуждениями их родных миров.

Барахиэль подал сигнал старшему медику продолжить его занятие.

Он обратил полное внимание к Туриэлю, все еще работавшему над ногой Анджело.

— В этом был бы смысл, — продолжил Туриэль. — Сыновья Кретации справляются с яростью Сангвиния куда легче многих других, потому что их мир с самого рождения учит тому, что быть яростным и безжалостным — это благо. Насир Амит проповедовал то же самое в памятных текстах, которые Аполл считает столь ценными, и наши братья теперь следуют им, веря, что это единственный способ заслуженно именоваться Расчленителями и чтить дикого владыку, который первым носил его.

Несколько секунд в помещении было слышно лишь влажное бульканье хирургических насадок и ритмичное попискивание жизненных показателей Анджело.

Барахиэль встретился взглядом с учеником и стал бороться с яростью, от которой сжались челюсти и закипела кровь. В глазах Туриэля горело упорство, даже когда в голосе апотекария зазвучала нескрываемая угроза.

— Таким ты видишь наш Орден? — Барахиэль подмешал презрение к своей ярости, помня о рабах, видящих их разногласие. — Значит, так, брат? Ты веришь в то, что наших воинов меняет мир, на который они еще даже не ступили? Мир, который для многих не более чем название?

Туриэль усмехнулся.

— Ты понимаешь, о чем я, нравится тебе это или нет.

Барахиэль подождал, пока Туриэль вернется к скреплению нервов, прежде чем тоже обратил свое внимание к хирургической плите. Точка зрения Туриэля была раздражающе логичной и совпадала с тем, что говорил Дума еще до того, как началось путешествие. Его братья изменились с первых дней Неодолимого крестового похода. В них все сильнее бурлила ярость, и все меньше звучал голос разума, а их жажда крови усилилась вдвое.

Эти перемены возросли десятикратно с того времени, как Жиллиман привел их на Ваал и призвал сменить кроваво-красный цвет и крылатую каплю на цвет свернувшейся крови и циркулярную пилу, и ничуть не смягчились. Он подумал о смертных на палубе одиннадцать-алеф, привязанных к устройствам обескровливания, будто скот, чьи жизни приносились в жертву, чтобы Расчленители могли контролировать тьму, ежедневно разрывавшую их души, и превращать ее в оружие для защиты Империума и его бесчисленных миллиардов жителей.

Его тошнило от того, что так было всегда.

— Кретация даст ответы на твои вопросы, — тихо сказал он, больше обращаясь к себе, чем к Туриэлю. В его разуме щелкнуло нечто из проповеди Думы перед входом в варп. Мир, который Амит некогда провозгласил спасением, станет таковым. Его разум бурлил от возможностей и внезапного желания посетить либрариум. — И станет спасением для Расчленителей.

Операция по восстановлению Анджело заняла еще двенадцать часов.

Справедливость Кретации прорвался сквозь водоворот искаженного света.

Извивающиеся эфирные энергии окутывали адамантиевый корпус корабля, растягивая его за пределы любого истинного представления об искусственных или естественных размерах. Скрюченные щупальца хлестали по полю Геллера, защитному пузырю настоящего пространства, не дававшему варпу пировать на душах живых. Конвульсии сотрясали переборки и палубы по всему колотимому штормом ударному крейсеру, пока тот рвался на волю; дрожащие стоны натянутого металла дразнили медленное, мучительное забвение в бьющемся нематериальном безумии эмпиреев возможностью выхода корпуса из строя.

Дума наблюдал за стайкой кибер-херувимов и серво-черепов, порхавших по мостику. Шея пульсировала болью. Раны, нанесенные Исайей, еще заживали, и лоскуты синтетической кожи, наложенные на живую плоть, выглядели бледными и сморщенными. Вживленные вокс-кастеры изливали траурное пение переходного хора в кабины экипажа как прометий на воду. Слуги в пепельных в туниках присоединились к пению, и информационные экраны проливали слабый голубой свет на их бледную плоть. Многие не покидали свои станции много дней. Змеившиеся трубы с биожидкостями и стимулянтами питали их изможденные тела и откачивали отходы.

Грегорианский хорал на Высоком Готике затих, стоило плазменным двигателям вырвать ударный крейсер из прорыва. Дрожь улеглась до слабого шума, финальные отголоски их путешествия в эмпиреях сменились естественными корабельными толчками, вызванными субсветовой тягой. Думу захлестнула волна напряженных шепотков слуг. Этот звук пронзался резким лязгом тактильного контроля и топотом сапог надзирателей, когда те сновали по монастырскому пространству мостика, будто перепуганные грызуны, ищущие убежища.

Дума стоял слева от командного трона, на котором восседал Тантий и сканировал незаконченную голографическую карту местной системы. Звон авгуров отражался в высоких арках и готических балках сводчатого потолка; с каждым звуком к нечеткой зеленой голограмме добавлялась новая желтая иконка. Справа от Тантия стояли Паскар и Барахиэль, оба в полном боевом облачении, алый и черный остро контрастировали с белым и синим. Легкую броню Паскара типа «Фобос» накрывала отражающая камелиолиновая мантия, его силовой меч и тяжелый болт-пистолет находились на поясе.

— Сколько до точки Мандевиля? — спросил Тантий.

— Пятьсот миллионов миль, лорд Тантий, — хриплым металлическим голосом отозвался Мастер Авгуриума. Перед его аугметическими глазами ползли расчеты. — При нынешнем темпе торможения понадобится два терранских дня на полной тяге, чтобы пересечь систему и достичь следующей точки Мандевиля. Оттуда будет два дня пути к Разлому. Станция «Полярис» послужит нам промежуточным ориентиром в пересечении системы.

Тантий кивнул.

— Мы укладываемся в график, капитан Тантий.

Капитан корабля Кара Этайн стояла на ступень ниже помоста. Закаленный ветеран флота все еще носила униформу боевого флота Обскурус, идеально наглаженную и увешанную медалями, сверкавшими под блоками алых люменов. За годы сражений в составе восстановленного флота Расчленителей она зарекомендовала себя человеком порывистым, откровенным и жестким.

Дума это одобрял.

— Мой господин, капитан, — обратился Мастер Авгуриума. Вокс-передатчик искажал его голос до гнусавого жужжания. — Ауспекс обнаружил сигнатуры активного реактора, соответствующие нескольким кораблям сопровождения и крейсерам, работающим вблизи Полярис. Также в пространстве обнаружено несколько обломков и множество тепловых источников, соответствующих лазерному и плазменному оружию.

— Имперские? — гаркнул Тантий.

— Так точно, господин. Все суда транслируют текущие имперские сигнум-цепи. Согласно нашим архивным записям, они приписаны к оборонной эскадрилье станции или местным патрулям. Самым крупным судном является лунный крейсер Вестник Добродетели.

— Входящие сообщения? — Дума повернулся к вокс-оператору. Его левую ногу и грудную клетку пронзило болью — срощенные кости все еще заживали после поединка с Исайей. Он постарался обратиться к женщине ровным голосом. Кибернетическая конструкция из щелкающих, напоминавших штангенциркули, конечностей, слуховых рецепторов и нейронных интерфейсов повернула на него свои глазные импланты.

— С судами и станцией контактов нет, лорд капеллан.

— Мы можем быть вне поля их сканнеров, — предположил мастер Авгуриума. — Если у Полярис или их флотов повреждены ауспексы или вокс-башни, то они могут ни видеть нас, ни установить связь.

— Мы бы услышали хотя бы со станции, глупец, — произнесла Этайн, прежде чем повернуться к космодесантникам. В ее глазах горел голод. — Господа, рекомендую все суда и Полярис считать враждебными или пиратскими и готовиться к бою.

Космодесантники переглянулись.

— Ты считаешь эту несчастную горстку для нас угрозой, капитан? — хохотнул Дума. Ему нравилось разочарование в ее глазах. — Мы — сыновья Великого Ангела, его ярость во плоти, облаченная в святой керамит. Жалкие разбойники нам не ровня.

На ее губах блеснула зловещая улыбка.

— Для вас, лорд капеллан, вовсе не угроза, — она ненадолго умолкла, обвела корабль рукой, а после указала на команду. — Но для крейсера угроза весьма реальна, если они держат станцию, и их орудия активны.

Дума зауважал ее еще больше. Люди, имевшие смелость говорить с Космическими Десантниками на равных, встречались исключительно редко. Большинство из них пресмыкались перед Ангелами Смерти, запуганные грубой силой. У Этайн этой слабости не было. Она быстро проявила себя такой же дерзкой и бесстрашной, как и вторые сыны Сангвиния, была Расчленителем пусть не телом, но душой и сердцем. Выше похвалы не существовало.

— Оружейник? — Тантий обратился к Мастеру Вооружений за подтверждением.

— Оценка капитана верна, лорд, — офицер-артиллерист был аугметирован почти на том же уровне, что и вокс-оператор. То немногое, что осталось от его плоти, покрывали толстый слой шрамов и татуировки заключенного. — Системы орбитальных орудий разобьют щиты судна постоянным огнем. При поддержке малого флота они нас уничтожат.

— Брат Паскар, — Тантий повернулся к библиарию. — Что ты чувствуешь?

Библиарий отступил от трона на три шага и встал на самый край помоста. Он сложил руки за спиной, закрыл глаза и глубоко и медленно вздохнул. Дума встал позади него с крозиусом в руке. Если библиарий проявит хоть малейший признак заражения губительными силами или ксеносским колдовством, ему придется казнить псайкера.

Доспех Паскара покрылся инеем. Воздух вокруг него заволокло неестественным холодом. Сухой треск ломающегося льда прорезался сквозь низкое гудение мостика. Библиарий бормотал литании защиты, из его ярко-голубых глаз рвались раздвоенные молнии, будто электрические слезы. Желудок Думы дернулся при целом комплексе не-звуков, сорвавшемся с губ библиария. Паскар оскалился, будто зверь. Из его носа и глаз потекла кровь.

— Ксеносы, — хрипло произнес Паскар. — Тень разума-улья накрывает большинство судов вокруг Поляриса.

— На тех кораблях тираниды? — в голосе Тантия звенело нетерпение.

— Их сообщники, мой капитан, — ответил Паскар, неспешно счищая иней с горжеты и кирасы. — На борту крейсера с отпечатком разума-улья сильные псайкеры. Сама станция укрыта от моего взора — ее гексаграммные печати пресекают любые попытки психического проникновения или других вторжений эмпиреев.

Несколько секунд царила тишина.

— Тогда нельзя рассчитывать на его поддержку, — сказал Тантий, и после глубоко вздохнул. — Это ничего не меняет. Мы выбрали этот путь не потому что он простой или безопасный. Мы выбрали его, потому что он приведет нас к цели максимально быстро и позволит избежать тысяч боевых зон по всему Империуму Нигилус.

— Другого пути нет? — спросил Барахиэль, и Дума был весьма удивлен, услышав осторожность в его голосе. Апотекарий яростнее всех поддерживал скорейшее возвращение на Кретацию. Хотя он и возражал насчет их маршрута ранее, сомнение, закравшееся в его голос, напомнило об ужасах, что могли ждать их по пути. — Более надежный маршрут к истинному Империуму, свободный от посягательств ксеносов?

— Нет такого пути, который не потребовал бы дополнительных месяцев полета, — медленно произнес Тантий, глядя в пустоту. — Нельзя позволить этой мерзости засесть здесь. В грядущие десятилетия Полярис может стать важным пунктом снабжения и стыковочной станцией для торговых и военных судов. Это создаст идеальные условия для ксеносов, чтобы распространить свою заразу по всему Империуму Нигилус, и даже в истинном Империуме, — он указал на плывшие в космосе обломки. — Эти корабли не смогли сдержать их. Теперь это наша задача.

Дума кивнул, удержавших от ухмылки.

— Соглашусь с нашим братом, — сказал он. — Эти ксеносы понесли много поражений за последние месяцы и ищут, где бы еще распустить свою заразу. Предлагаю немедленно взять Вестник Добродетели и Полярис на абордаж. Мы обезглавим культ, отсечем конечности и нарушим планы, затем уйдем, чтобы люди разобрались с остатками.

Паскар покачал головой, его лицо исказилось болью.

— Я против, — простонал библиарий, в чей голос возвращалась сила. — Наша задача — пересечь Великий Разлом и узнать судьбу Кретации. Мы не можем вмешиваться в мелкие конфликты, которые могут повредить или уничтожить наш корабль еще до начала перехода. Подвергать себя необоснованному риску — неописуемая глупость.

— Едва ли это можно назвать мелочью, — ощетинился Дума.

— Я согласен с Паскаром, — сказал Барахиэль. — Нам нельзя задерживаться и подвергать опасности себя и корабль.

— Как и оставить без внимания потенциальную угрозу, — настаивал Дума. — Как ты говорил, Барахиэль, рабы разума-улья стремятся заполучить контроль над этой станцией, чтобы заражать все военные и торговые корабли, что будут проходить этим маршрутом. Мы — Расчленители, и мы не можем позволить этому рассаднику ксеносской грязи существовать, когда обязаны уничтожить его.

— Можно предупредить лорда Данте или лорда Сета, — предположил Барахиэль. — После отправимся дальше.

— Предупредить лорда Сета? — пораженно переспросил Тантий.

Дума рассмеялся, и Паскар неуютно поежился.

— Ищешь их насмешки, брат? — спросил он, перейдя на племенные диалекты Ваала Секундус, которые они выучили как Бесчисленные Сыны. Барахиэль был его главным учителем в утробных языках. — Если так, то нам действительно нужно лететь к Разлому и позволить врагу пустить здесь метастазы, подобно раку. Но подумай, не это ли прекрасная возможность пополнить наши запасы крови? Чем не подспорье нашей миссии?

Он ухмыльнулся, видя разочарование апотекария.

— Их базовый генетический код, может быть, и человеческий, — рявкнул в ответ Барахиэль, — но в их крови бежит ксеносская порча, и этим нельзя утолить Жажду. Ты готов испортить наши запасы грязной кровью лишь в угоду своей жажде битвы?

— Раньше ты до изнеможения болтал о долге, апотекарий, — зарычал Дума, чувствуя, как в венах плещется гнев. — Разве не это наш долг — уничтожать ксеносов в их логовах, защищать невинные души от их гнусных посягательств?

Барахиэль молча посмотрел на Думу.

— Я принял решение, братья, — произнес Тантий, обрывая спор. Он приблизил голографическую карту быстрыми движениями руки. Она сузилась до пространства вокруг станции «Полярис». — Капитан, выводите корабли сопровождения на максимальное расстояние и обеспечьте поддержку, пока будете атаковать заслоны противника.

Этайн хищно оскалилась.

— Паскар просканирует каждое судно, чтобы определить их приверженность, а мы в это время атакуем Полярис и Вестник Добродетели. Расчленители не побегут от этой битвы.

Дума улыбнулся и покинул мостик, чтобы подготовиться к бою.

— Добро пожаловать, алые дети Ложного Императора.

Гремя сабатонами по коридорам и проходам Поляриса, Барахиэль слышал, как в ушах звенел голос ксеносского проповедника. Пока что его сородичи оказывали слабое сопротивление в виде разрозненных групп гибридов-неофитов[19], вооруженных лазганами и одетые в украденные доспехи Астра Милитарум. Всех их перебили и оставили на съедение грызунам в темноте незажженных электроподсвечников и разбитых люмо-полос — необходимость в слабом освещении обуславливалась врожденной светочувствительностью ксеносов.

Это был далеко не последний их след на станции.

Апотекарий уловил вонь их феромонов в омерзительном смраде экскрементов, разъедавших переборки. На сетчатке его глаз ползли переводы антиимперских слоганов на семнадцати разных диалектах Низкого Готика, диалектических ответвлениях и региональных базилектах. Символ культа искусно вплетался в знаки группировок и граффити — два змея, соприкасающиеся спинами, глаз каждого направлен в разные стороны.

Барахиэль зарычал при виде этой отвратительной пародии на имперскую аквилу.

— Свет идет за вашими тенями. Он ждет вас, — лился сладкий голос скверны, в котором доброта священника мешалась со змеиным шипением. Его хотелось слушать, хотелось принять его нерушимую истину. — Он жаждет обнять вас, заблудшие дети ложного бога, даровать вам свободу и дружбу. Вы одиноки, слепы в своей истине ярости, которую принимаете за священный дар, и рабскими оковами вы лишены голоса и свободы воли.

— Молчи, ксенос, — рявкнул Барахиэль, стряхнув с себя лживый елей.

Двадцать Расчленителей и технодесантник Хариэль шли вслед за ним к главному генераторуму Поляриса. Вместо картолита или ауспекса они шли по памяти, держа в уме краткую голографическую схему. Разряды статического электричества делали встроенные в доспехи приборы бесполезными — сигнал нарушался зловредным кодом, использовавшимся в передачах культа. Положиться нельзя было даже на вокс, и их связь с Тантием и Справедливостью прервалась спустя несколько мгновений после входа в район генераторума. Культ хотел их отрезать. Хотел, чтобы они остались одни.

Барахиэль осклабился. Это будет их последней ошибкой.

Громоподобные шаги Расчленителей отражались от стен пустого коридора, сквозь покатые вокс-решетки вырывалось тяжелое дыхание. Нашлемные фонари выхватывали из темноты запечатанные люки и козловые перила. Каждый ожидал засады в любую секунду. Один из лучей упал на покрытый пылью золотой знак с нелепыми граффити, нацарапанными поверх текста на Высоком Готике. Предупреждения защитного снаряжения были островками красного на тусклой стали над приоткрытым люком.

Мануфакторум Терций. Перевод возник на сетчатке глаз под изображениями страстных призывов культа взяться за оружие и антиимперскими догмами. Апотекарий дал сигнал двум Расчленителям открыть люк. Те взялись за него. От прикладываемых усилий задрожали мускулы. Дюйм за дюймом дверь начала поддаваться.

— Держать дистанцию, — сказал Барахиэль. — Остерегайтесь засады.

Барахиэль повел Расчленителей внутрь, петляя между линий конвейерных лент и промышленных машин по переработке руды. Его Расчленители распределились по факторуму с оружием наготове. Под ногами хрустело битое стекло и толстые куски пластека. Тусклые металлические грани механизмов срезали хлопья белого лака с его доспехов и обнажали серость голого керамита. В темных углах рыскали грызуны, укрытые тенями сгорбленных сервиторов факторума. Их кости покрывала почерневшая от гнили плоть и мышцы, ржавую кибернетику перекрывали слои гниющих биологических миазмов.

— Вы считаете себя ангелами, праведными вестниками правосудия и спасителями безликих масс Империума, — напевал голос с неприкрытым наслаждением. — Ложь окутывает весь ваш вид, и потому вы продолжаете считать себя хорошими. Истинные спасители идут вместе с людьми, учат истине всех достойных. Вы — чудовища, вы отравляете священную форму человечества. Вы — рабы капризов лживого бога и умирающей империи.

— Зря стараешься, ксенос, — произнес сержант Адариэль, сдавив рычаг активации своего меча. — Да, мы чудовища, но мы не промываем мозги насильно, чтобы жить паразитами на своих рабах, не молимся мерзким ксеносам и не заключаем с ними союзов!

— Тогда как ты объяснишь свое существование, Расчленитель? — хихикнул жестокий, но сладкозвучный голос. — Я знаю таких, как ты. Император Перерожденный шептал мне о кровожадных дикарях, созданных из детей, что были отданы в качестве дани. Он пробовал твои сны, и знает, какие грехи ты прячешь в самых темных уголках своего сердца.

— Гнусный ксенос…, — начал Барахиэль.

— Не бойся, ибо не мне о них рассказывать. Тебе с ними жить и искать прощения. Но ты его не найдешь, пока не узришь святое величие истинного Повелителя Человечества, Императора Перерожденного, и святой свет, что несут его благословенные аватары.

— Я вырву твой лживый язык, ничтожество, — рявкнул сержант Тумело, и его пальцы стиснули плазменный сжигатель. Раздвоенные языки свисали с колючей проволоки, обернутой вокруг одного из его наручей. На поясе клацали полированные черепа. — Технодесантник, ты что, не можешь оборвать эту болтовню? Я уже устал ее слушать.

— Код пронизан химерической природой вопреки священным принципам лингва-технис, — голос Хариэля звучал как смесь мягких металлических щелчков и жужжания, вытеснявшая смех ксеносской твари. — Он имитирует благословенные информационные составляющие нашей брони и делает их бесполезными. Я изолировал несколько веток кода, чтобы создать больше очистителей.

— Ничего нельзя сделать?

— На данный момент нет.

— Чертовы трусливые отродья, — невнятно пробурчал Тумело. Изничтожитель пинком вышиб дверь в небольшой кабинет. Пластековая дверь слетела с петель, и он шагнул внутрь. — Пятнают нашу честь и имя Императора, скрываясь за сигналом связи.

Барахиэль последовал за Тумело. Пыль покрывала когитатор, шкафы и рабочий стол. На маленьком круглом гололите была изображена, как он предположил, семья хозяина кабинета. Рядом с кружкой отвратительной воды на треснутом подносе плесневели остатки еды.

— Не стоит путать хитрость и трусость, — Барахиэль продолжил обыск мануфакторума, пройдя под оборванными кабелями освещения, раскачивавшимися, как внутренности на ветру. — Культ переходит к действию только по воле повелителя. Стратегия есть в каждом мгновении трусости и отваги. Мудрость заключается в знании своего врага, и недооценивать его — верный путь к гибели.

— Ты цитируешь Кодекс, брат, — огрызнулся Тумело и оттолкнул плечом заржавевшего сервитора. Тот упал под пресс, и по помещению разнесся скорбный лязг. — Мы больше не Серые Щиты, наша судьба больше не зависит от политических махинаций Мясника и его скрытых декретов. Мы Расчленители, ярость Ангела во плоти и крови. Любые раздумья насчет того, как это использовать против наших врагов, не имеют смысла.

— Точно, — вмешался сержант Адариэль. Его Штурмовые Заступники пытались открыть запасной люк, ведущий в мануфакторум. — Их уловки ничего не будут стоить, когда у них все же найдется смелость выйти против нас. Они сдохнут, ибо ничто не спасется от священной ярости Ангела.

— Ты слишком буквально воспринимаешь Аполла, — ответил Барахиэль. Их фанатизм нервировал его. — В наших сердцах не может править один лишь гнев. Его нужно усмирять мудростью, иначе мы станем бессильными карикатурами, порабощенными яростью, как предатели Пожиратели Миров.

— Зачем оставаться аватарами ненависти и гнева, когда вы можете переродиться ангелами милосердия и света? — голос снова нарушил молчание, почти поддержав его аргумент. Двойное сердце Барахиэля взвыло от отвращения и гнева, заходясь, будто ищейки, почуявшие добычу. — Познайте любовь и милосердие Императора Перерожденного, и станьте чемпионами человечества, кем всегда себя считали.

— Ты еще познаешь настоящую милость Императора, ничтожество, — пообещал Адариэль. — Я сам ее тебе покажу, когда мой топор оборвет твою никчемную жизнь, и я напьюсь из твоих вен. Мы — его воители, гнев Великого Ангела в чистейшем виде.

Проповедник рассмеялся.

— Вы не можете победить его избранных, и не желаете этого. Возрадуйтесь возвращению его детей, ибо они покажут вам его любовь через пересоздание по образу его. День Вознесения настанет для всех верующих, а неверующие останутся на милость темных сил.

— Я тебе голову оторву, — выплюнул Барахиэль, чувствуя, как в венах беснуется кровь отца. Пальцы стискивали оружие так сильно, что протестующе ныли суставы. — Тогда и посмотрим, кого можно победить, а кто служит темным силам.

Они покинули мануфакторум и снова направились по сумрачному коридору, изъеденному ржавчиной и исписанному граффити. Их преследовал сухой скрежет когтей по металлу и тихий топот босых ног. Тревога сводила мышцы в его спине, и он ощущал на себе взгляд хищных глаз, выискивавший уязвимые места. Они шли дальше, и голос проповедника снова зашипел в ушах апотекария.

— Отрекись от ложного бога Терры и присягни Императору Перерожденному. Он приветствует всех и просит лишь одного — преклонить пред ним колено.

— Ты перед топором моим колено преклонишь, мерзость! — взревел Хариэль, выжигая скверну священной эметикой. Вокс очистился, хотя ауспекс и картолит все еще не работали. — Мы не склоняемся ни перед кем, кроме Великого Ангела и Императора Человечества!

Ответом на гневную вспышку технодесантника стал утробный хохот.

— Наконец-то, тишина. Никогда не думал, что буду ей так рад, — сухо промолвил Заступник Давен.

На Вестнике Добродетели завывала сирена.

Дума оскалился, когда враги бросились в сторону Расчленителей, которых стало уже тридцать после объединения с Паскаром. Весь крейсер пришел полную боевую готовность — тысячи существ суетились, движимые единой целью, заложенной в геном: защищать магуса. Дума поднял пистолет, выбрав целью удиравшего пятнистого чистокровного с клинками в предплечьях.

Голова твари брызнула во все стороны.

Разбойники Танатоса в череповидных масках, заляпанных артериальной кровью, поддерживали огнем воинов Исайи и Изничтожителей Кастиэля. Заряды плазмы превращали гибридов в пыль и струйки пара. Масс-реактивные снаряды размазывали внутренности по переборкам дугообразными пятнами, заставляя идущих сзади карабкаться по трупам. Дума загнал в пистолет новый магазин и переключился на разрывной огонь. Пули сыпались на его нагрудник, но безрезультатно. Он увидел вспышки дул, и болты размолотили стрелявших гибридов.

— Мы — гнев! Мы — ярость!

Исайя контратаковал гибридов, разбрасывая пистолетом золотые вспышки смерти. Он яростно бросался на них с криком, будто варвар в диком забытье. Дума выпустил магазин в шаркающего аберранта, чья голова исчезла в фонтане крови. На задворках сознания билась ярость. Стремительная атака Исайи взбесила его, даже несмотря на то, что он наслаждался этой резней. Он пометил руной люк в дальнем конце коридора и передал изображение на тактические дисплеи трех своих сержантов. Схема отметила это как прямой проход к мостику и, соответственно, ближайший путь к магусу культа.

— Расчистить дорогу к люку. Кастиэль, прикрывай. Кайр, Танатос, за мной!

Дума бросился на наступающих гибридов.

Он пристрелил трех отродий выводка в растрепанной форме Флота, затем и других разорвало на части, когда отряды Исайи и Танатоса опустошили магазины в наступавшую орду. Рядом был Паскар, пронзавший гибридов сверкающими разрядами алых молний. Вонь кипящей крови и паленого мяса подстегнула жажду Думы, когда Расчленители сокрушили неорганизованную толпу и затоптали переднюю волну керамитовыми сапогами.

Дума уничтожал гибридов, забивал рукоятью пистолета или крошил крозиусом. Дезинтегрирующее поле с каждым ударом взрывало плоть и превращало в пыль кости. Сухой треск болтерных снарядов звучал в унисон с биением его сердец. Кровь забрызгала визор, ее солоновато-металлический привкус крепко засел в горле. Дума отпустил Жажду, и из десен прорезались ангельские клыки. Он жаждал крови, истекал слюной при мысли о ее горячих брызгах на лице. Даже отвратительного ихора гибридов было бы достаточно.

Он разорвет их на куски и станет пить до тех пор, пока ничего не останется.

Паскар представлял собой бурю из кроваво-красной брони и камелиолина, поливавшую тварей потоками алого огня. Жар этого пламени ощущался будто лава на коже. Дума отшвырнул очередного культиста и насладился мучительным криком очередного существа, в котором было больше от генокрада, чем от человека, когда Паскар одним движением пальцев спустил с него кожу. Дума уклонился от неуклюжих взмахов клешней метаморфа и впечатал визором в рычащую морду. Череп твари раскололся с отвратительным хрустом, и Дума убил следующее отродье выстрелом в упор.

Мимо пробежали Разбойники, с удивительной грацией и неумолимой яростью размахивая зазубренными ножами и болт-пистолетами. Их короткие мечи идеально подходили для ближнего боя, рассекали плоть, будто мачете плотные джунгли. Они двигались за отрядом Исайи к люку, пока Штурмовые Заступники прорезали кровавый путь через культистов. Они рвали глотки руками, превратившимися в убийственный когти, и цепными клинками, рассекавшими хитиновые экзоскелеты и порченную человеческую плоть. Дума раздавил голову выжившего в мясной фарш, другого взмахом крозиуса разрубил пополам в районе пояса.

— Они отступают! — голос Исайи звучал как искаженный рык.

— Пусть уходят! — рявкнул в ответ Дума, вскрывая глотку еще одного гибрида. Он просканировал коридор и распознал панику в глазах врагов, задние ряды которых бросились наутек. — Они сдохнут, когда мы перегрузим двигатели. Погоня только уведет нас от цели.

— Нельзя дать им уйти! Предатели должны заплатить!

Дума отшвырнул очередного гибрида в сторону, едва борясь с кипящей в крови яростью. Ему стоило огромной силы воли воспротивиться жажде боя. По броне барабанили лазерный огонь и пули. Плоть покрылась волдырями, а детали из кости и латунная отделка почернели от ожогов. Гибриды сбивались в разрозненные группы, стреляли от бедра или пускали заряды через плечо. Ксеносские отродья бежали вдоль стен или прятались в воздуховоды, спасаясь за счет жизней человеческих рабов.

Ярость застлала его видение чернотой, Жажда окрасила ее в красный, но даже при этом он не был настолько слеп, чтобы не видеть отвлекающего маневра в этом движении. Разум улья многое узнал о Расчленителях за годы после событий на Ваале. Он изучил их ярость, оценил слабости и узнал, как лучше всего использовать их себе во благо. Дума заставил себя остановиться, замедлил пульс глубоким размеренным дыханием, выветрившим гнев из его тела.

— Отставить погоню, — бросил он, в то время как Исайя и Кайр бросились вперед. Дума направился к люку, попутно убив крозиусом гибрида с обнаженной грудью. Изничтожители Кастиэля добили остальных. — Они хотят увести нас от мостика и заманить в засаду.

Кайр остановился, как и его отряд. Исайя продолжил идти вперед.

— Ты что, позволишь ксеносским мразям командовать тобой? — окликнул его Дума.

Исайя зарычал, но прекратил погоню и отступил к люку. В живых осталось двадцать семь десантников, а геносемя погибших упокоилось в крио-капсулах Туриэля.

Дума махнул в сторону люка.

— Открыть.

Два Изничтожителя взялись за дело, и сервомускулы их доспехов завыли от напряжения. Металл застонал, и сквозь щель пробился тонкий луч света.

Дума шагнул внутрь и быстро просканировал узкий лестничный колодец. Он был изъеден ржавчиной и исписан граффити, но, так или иначе, чист. Дума побежал по лестнице, перешагивая через две ступени, сметая каждое ограждение, люки и воздуховоды. Дыхание тяжело пробивалось сквозь визор, в черепе сквозь сдавливающую боль в унисон с сердцами гремела кровь, а в глотке зарождался рев.

До мостика они добрались без происшествий.

Дума проглотил свое разочарование.

Изничтожители Кастиэля собрались у дальней стороны люка, Разбойники Танатоса и Заступники Исайи держались позади них. Двое приготовились открыть люк.

— Давай, — приказал Дума. Изничтожители открыли люк.

Дума вошел первым и обрушил шквал огня на верещащее существо с ребристым лбом и ракообразными клешнями. Один из болтерных снарядов попал в огнемет в единственной человеческой руке существа и залил все вокруг жидким пламенем. Твари тряслись и вопили, бежали в сторону Расчленителей, и их лица плавились, обезображенные нечеловеческой ненавистью. Гремели болтерные пистолеты, отбрасывая метаморфов в отсеки персонала в виде брызг крови и обожженных конечностей. Кровавое месиво забрызгало его броню, залило трещины и рассечения, мешалось с его собственной священной кровью. Жажда требовала утоления, которого Дума более чем желал.

— Убить их всех!

Расчленители бросились на наступающие фаланги, ведомые своим гневом. Болтерные снаряды превращали гибридов и их братьев по выводку в месиво из костей и мяса. Их убивало сгустками ионизированной плазмы или искрами, брызжущими из перегруженных консолей, если случались промахи. Исайя вел своих воинов слева от Думы, приближаясь к магусу и его охранникам. Цепные мечи высекали из выродков и гибридов ленты порченой крови и плоти, пока магус призывал сверхъестественные силы, дарованные разумом улья. Это была женщина в капюшоне, выступавшим из воротника, чтобы имитировать хитиновые доспехи ее хозяев.

— Паскар! — Дума вел Разбойников Танатоса вправо, в то время как Изничтожители Кастиэля вели подавляющий огонь по центру. — Убей ее!

— Меня не нужно просить, капеллан!

Дума рычал бессловесное проклятие, забивая аколита, вооруженного костяным мечом и хлыстом. Его собрат бросился на него, размахивая когтями и поднятыми с трупов инструментами. Дума посмеялся над отчаянным безумцем, сразил его взмахом циркулярной пилы и размозжил голову сварщика ударом рукояти пистолета. На визор брызнула кровь. Он отбил неуклюжий удар силового молота и раздавил голову существа локтем о панель управления. С черными от ненависти глазами его собратья бросились на Думу.

По нагруднику скребнули когти, оставили глубокие борозды и ручейки крови. В торс напавшей твари врезались болты и посекли ее на ленты. Танатос и Туриэль убрали пистолеты в кобуры и рассекли двоих короткими мечами. Разбойники, изрыгая из вокс-передатчиков страшные проклятья, резали на части завывавших тварей и полуобнаженных фанатиков. Дума врезался плечом в очередного гибрида и повалил его на палубу. Одним ударом ноги он раздавил его голову в фарш. Капеллан резал и рвал его собратьев, убивал каждое мгновение и кричал в секунды между убийствами. Он хотел больше. Всегда должно было быть больше.

Сквозь бой прорвался первобытный рев.

Дума заметил Исайю в окружении стражей магуса, отрывавшего полицефальную голову трясшегося аберранта. Другое существо занесло над головой Расчленителя кирку. Исайя заблокировал удар свободной рукой, схватил тварь за бицепс и выкрутил, вырывая конечность из сустава. На палубу хлынула кровь, и Исайя пробил голову твари кулаком. После он двинулся в сторону магуса.

Псайкер-проповедник брал силу из дуэли с Паскаром и бил Исайю фиолетовыми копьями психической энергии. Они проникали сквозь броню, жгли нервы и опаляли плоть. Исайя игнорировал дымящиеся раны и рвался вперед.

— Будь ты проклято, Горово отродье! Сгори за свое предательство!

Ледяной ужас прошелся по спине Думы.

Восемь чистокровных выскочили между Исайей и магусом. Их твердые, как алмаз, когти и утыканные лезвиями предплечья лоснились от крови Астартес. Вокруг них на палубе лежали Расчленители, чья кровь собиралась в мелких углублениях. Дума проглотил свою ярость, глядя, как Исайя бросается на чистокровных. Они блокировали и отражали его удары, медленно отступая назад. Исайя шел за ними, прочь от мостика и магуса.

Дума выругался и наотмашь ударил культиста, посмевшего атаковать его, пока он отвлекся.

— Убить этих дегенератов, — рявкнул он Танатосу и Туриэлю. Нельзя было сосредоточиться на Исайе и том, что его охватило, пока их долг не выполнен. — Кастиэль, прикрой меня! Я помогу Паскару и прикончу эту тварь.

Они подтвердили свое согласие.

Дума бросился к существу, пробивая путь сквозь оставшуюся команду мостика. Он уклонялся от псионических копий и сгустков раскаленной плазмы, прорывался сквозь радиоактивный пепел и наэлектризованные трупы. Перемахнув через ограждение трона, он пронесся последние пятьдесят ярдов к магусу и занес крозиус. Он целился в голову, силовое поле трещало и искрилось, жаждало плоти существа.

Тварь увернулась.

Мимо шлема пронеслись раздвоенные фиолетовые молнии и опалили переборку позади. Дума вертелся во все стороны, размахивая боевым ножом. Магус использовал сверхъестественные силы, чтобы изменить траекторию ножа, и лезвие угодило в одно из существ, все еще защищавших магуса. Дума снова махнул крозиусом. Тот блокировал удар силовым посохом и взмахнул в его сторону нефритовым кинжалом в другой руке. Чужеродный металл пробил уплотнитель на шее, и наружу потекла кровь. Свободная рука взметнулась, горло пронзило болью.

Дума снова бросился на магуса, размахивая крозиусом. Вперед прыгнул один из аколитов. Капеллан отшвырнул его в сторону. Паскар обрушил на отродий потоки алого огня и освежевал их заживо. Он прорубался сквозь чистокровных четкими ударами силового меча. Дума увернулся от вспышки фиолетового света. Ему опалило наплечник и обожгло плоть под ним. Обращая боль в ярость, Дума издал нечленораздельный рев. Гнев грозил затмить его взор.

Капеллан разразился серией сокрушительных ударов, которым не хватало изящества в угоду скорости и силе. Магус уклонялся и парировал, отчего после каждого заблокированного удара на силовом посохе появлялись новые и новые трещины. Ростки разрушительной силы пожирали его мантию, дочерна сжигая плоть. Бесцветные глаза магуса наполнились болью, но тот не издавал ни звука. Дума чувствовал, как ищущие щупальца его разума испытывают его ментальную защиту. Из носа хлынула кровь, пока он боролся с тягой встать на колени и подчиниться, и череп разрывался от боли.

— Я — сын Ангела, чистый и непорочный.

Литания Стойкости без промедления полилась с губ, и знакомые слова усилили его сопротивление. Он сконцентрировался на ярости Сангвиния, закрепившись здесь и сейчас с раскаленным добела святым прикосновением. — Ни тьма, ни враг не одолеют волю мою.

Психическое давление ослабло, спасаясь от урагана ярости, призванного Думой. Не без удовольствия он заметил разочарование и совсем человеческий ужас в глазах магуса, и на лице расплылась улыбка. Воспользовавшись эффектом неожиданности, Дума схватил нож погибшего Заступника и взмахнул в сторону горла магуса. Тот дернулся, чтобы пресечь удар, и разочарование переросло в панику, стоило тому запоздало осознать намерение Думы.

В висок магуса врезался крозиус. Кость треснула, и плоть обгорела в дезинтегрирующем поле. На щеку магуса хлынула кровь. Существо упало. Из раздробленной челюсти булькали слабые вздохи. Дума ударил еще и еще. Метал прогибался и стонал, покрываясь сажей. Голова магуса превратилась в кровавое желе на палубе.

Он заставил себя стоять неподвижно некоторое время, изгоняя гнев долгими глубокими вздохами. Пот заливал его избитое, истерзанное тело. Его Расчленители добивали выживших с мрачной экономией — клинками и сапогами. Паскар стоял рядом над телом магуса, почти не дыша, бледный и изможденный. От истощения его глаза стали почти черными.

— Что случилось с Исайей? — выдохнул Дума, вытаскивая лезвие из тела гибрида. — Это могло быть влиянием сил этого ублюдка-псайкера?

— Они могут влиять даже на наш разум, если магусу хватает могущества, — согласился Паскар. Он толкнул тварь носком сапога. — Такие мрази встречаются редко, и я не могу сказать точно, он повлиял на Исайю или его безумие вызвало что-то другое.

— Тогда найдем его и выясним причину сами.

Паскар кивнул и вслед за Думой покинул мостик. С крозиуса капала кровь магуса. Мысли Думы вернулись к безумным воплям Исайи.

Он чувствовал, что уже знает ответ.

Барахиэль прибыл на мостик через три часа после смерти келерморфа.

Его сопровождали пятеро Заступников из штурмового отряда Адариэля, с крепким сержантом во главе. Тот не позволил сделать это кому-либо другому, временно отдав командование отрядом Тумело. Барахиэль был почтен, но вместе с тем его раздражала опека Адариэля.

Они вышли из лифта, что вел на верхний уровень контрольного шпиля Поляриса. Из трещин на их броне исходил кислый запах испорченной крови. Сильнее всего пахла отрубленная голова, которую тот привязал к поясу. Запах забил ноздри, живот крутило тошнотой каждый раз, когда из-за жажды рот наполнялся слюной. Трофей служил не только обонятельным раздражителем, но и сдерживающим фактором для выживших культистов, задумай те нанести ответный удар.

Неприкрытая отрубленная голова келерморфа служила весомым аргументом.

Барахиэль шел между сваленными в кучи трупами и отмечал разные оттенки кожи и военное обмундирование, которое те украли или получили как-то иначе. Всех их объединял изможденный оттенок заражения и сморщенный нос, унаследованный от ксенохозяев.

— Лорд Данте должен узнать об этом, — пробормотал он. Каждый мир должен быть изучен, и те, где обнаружится культ, очищен, а корабли, посетившие Полярис, отслежены и уничтожены.

Теман и Мика стояли на полпути по коридору. Их доспехи покрылись пятнами и трещинами, ало-пепельный цвет полосовали линии серой замазки. Лицо Темана, испещренное племенными шрамами, не было скрыто шлемом. Он улыбнулся, обнажив острые вставки на месте зубов. Визор Мики был частично скрыт повязкой из пятнистой кожи белесого цвета. Татуировка в виде змея была скромным недостатком под левой линзой.

— Апотекарий, — произнесли они и одновременно склонили головы.

— Рад, что вы живы, братья.

Теман пожал запястье Барахиэля в приветствии воинов. Мика повторил его жест, и они вместе направились к мостику. Нагроможденных трупов становилось все больше. Барахиэль дважды останавливался, чтобы извлечь геносемя из погибших. Он запечатал прогеноиды в криокапсулы, встроенные в редуктор, и убрал пистолет в кобуру. Они прошли мимо двух воинов Мики, стоявших на страже у входа на мостик. Их пистолеты и мечи были заляпаны кровью.

— Твои люди ушли из генераторума?

— Тумело наблюдает за отходом и за перевозкой досточтимых погибших, — ответил Барахиэль. — Я несу их наследие, и прослежу, чтобы их похоронили, когда мы достигнем Кретации. Их смерть была почетной, и они заслуживают…

Слова застряли в его горле.

Тантий лежал напротив панели управления. Его горло было разрезано до самого позвоночника, а раздробленную кирасу покрывала засохшая кровь. Его живот был вспорот, и внутренности, свисавшие на бедра, поблескивали в тошнотворном свете Разлома и местных звезд, освещаемые краткими вспышками Справедливости Кретации и его эскадрильи сопровождения, расстреливавшими захваченные суда залпами макропушек и ракетными ударами.

— Что произошло? — сдавленно прошептал Барахиэль.

Мика опустился на колено рядом и вытащил стрежень из чужеродного металла из трупа гибрида в мантии. Голову поверженного врага ореолом окружал змей из кованой латуни, а в другой руке был крепко зажат тулвар[21] из темного нефрита. Черная кровь пропитала бумажные свитки клятв, прикрепленные к фиолетовой имперской мантии красными восковыми печатями.

— Не могу сказать точно, лорд, — ответил сержант.

— Попробуй.

— Казалось, капитан совсем забылся, лорд, — слова Мики были полны неуверенности. Он указал на тело, с которого забрал меч, его близнеца, а после на тощее существо в красных защитных очках и сером респираторе. В одной руке оно сжимало тонкий посох, увенчанный большим вокс-динамиком. — Когда бой достиг пика, капитан пошел на проповедника и его свиту с лейтенантом Теманом.

— Уловки и трусость сначала помогали им, — сказал Теман и толкнул носком чудовищного гибрида. — Затем они попытались бежать, и капитан, уже пришедший в ярость, завыл, будто утратив разум. Он бросил меня биться с этим зверем и дальше пошел один…

Пила Барахиэля ожила, и ее визг поглотил последние слова Темана. Инструмент проник сквозь жалкие остатки доспеха вокруг горла Тантия, и лезвие врезалось в плоть. Барахиэль ввел пальцы в разрез и вытащил прогеноид, после чего запечатал тот в криокапсулу на поясе. Капсулу окутало облако антисептика, и Барахиэль поклялся найти на Кретации кандидата, достойного нести наследие Тантия.

— Что дальше?

— Ксеносы атаковали его, хотя их оружие почти не действовало, — продолжил Теман. — Проповедник вобрал в посох богопротивную смесь из звуковой и психической силы и ударил.

Десантник прижал руку к голове.

— Трон, брат, мне казалось, мозги вот-вот вскипят у меня в черепе. Из глаз и ушей пошла кровь. Это убило Севия, хотя он был намного дальше от этого отродья, чем Тантий.

— На Тантия это не подействовало? — спросил Барахиэль с тошнотворным подозрением в голосе, маячившим на задворках сознания. Апотекарий выпустил из нартециума зонд и подсоединил к невральным точкам, вживленным в тело Тантия. Он начал невральное сканирование, надеясь, что мозг капитана пострадал не слишком сильно, и от результатов будет толк. Маленькое колесо из красного стало оранжевым и начало медленно зеленеть.

— Его оглушило, — добавил Теман. — Его должно было убить на месте, поскольку взрыв был направлен на него. Но он смог убить тварь, прежде чем умер.

Колесо стало зеленым.

Барахиэль нахмурился, пока перед глазами бежал длинный список зафиксированных устройством церебральных геморрагий, выжженных неврологических путей и аневризм. Мозг Тантия практически превратился в кашу, потерял целостность и был почти полностью уничтожен выбросом проповедника. Он мог дать мало ответов, а отсутствие каких-либо альтернативных теорий лишь подтверждало его собственную. Тантий пережил звуковую атаку, почти уничтожившую его разум, и смог прожить достаточно долго, чтобы убить тварь.

Это было невозможно.

— Унесите его отсюда, — произнес Барахиэль и встал. Здесь было больше нечего искать. — Верните его на Справедливость, к остальным погибшим.

Справедливость Кретации летел сквозь Великий Разлом.

Волны его бури били по ударному крейсеру, бурные водовороты хлестали поле Геллера с такой страстью, что сотрясались переборки и палубы. Вокруг бушевали вопящие вихри неудержимых эмоций, калейдоскопы кислотных цветов, что растворяли плоть и металл при малейшем прикосновении. В тех глубинах жили демоны, и их голод усиливался, подстегиваемый близким запахом человеческих душ. Они бросались на поле Геллера, тщетно пытаясь его пробить и вдоволь насытиться яркими, пылающими душами вторых сынов Сангвиния.

Дума схватился за переборку в ожидании, пока утихнет тряска, и после продолжил путь. Пока его доспех находился в Техникаруме на починке, он носил монашеский стихарь[22] и простую обувь. Облаченные в капюшоны слуги Реклюзиама глубоко кланялись ему и всячески выражали свое почтение. Говорить они не могли — их обеты молчания, данные при назначении на двенадцать-алеф, дополнялись хирургическим вмешательством. Дума наслаждался молчанием, вызванным удалением их языков, и отсутствием глупых вопросов и надоедливого нытья.

Капеллан подошел к келье, отпер ее и вошел внутрь.

Исайя рычал и бесновался. С него сняли броню, уже не подлежавшую ремонту. Ее нужно было перековать заново. На его талии, запястьях и лодыжках блестели оковы, прикрепленные к трем пласталевым столбам, по одному на каждую сторону света, от которых тянулись тяжелые цепи. Дума сел в четвертой точке, вне досягаемости обезумевшего Расчленителя. Из-за не полностью заживших травм его грудь, плечи и челюсть пронзало болью. В челюсти щелкали срощенные кости, а язык то и дело пробегался по свежевставленным в десны штифтам.

— Ты быстро поправляешься, брат, — сказал он, бросив взгляд на обрубок руки и прочие раны, что Исайя получил на борту Вестника Добродетели. С потолка свисали пластековые трубки, оканчивающиеся толстыми стерильными иглами. Неподалеку стояла маленькая тележка с медицинскими припасами и принадлежностями для лечения любых ран, полученных пораженным Яростью воином. Барахиэль еще не видел состояние Исайи, и Дума не ждал этой встречи с энтузиазмом.

— Я надеялся, что ты не погибнешь от травм.

— Подлая шавка! — выплюнул Исайя. Ангельские зубы врезались в его губы, и из новых порезов пошла кровь. — Ты смеешь называть меня братом? Ты, обративший проклятие моих сыновей против них на Сигнусе, опозоривший несчастного Ферруса, взяв его череп как… как что? Как напоминание о резне на Исстване? Сувенир о тех, кого предал?

— Я не Гор, а ты не Сангвиний.

— Ты предал своих братьев и нарушил все клятвы.

Капеллан подался вперед. Это был далеко не первый раз, что он приходил к Исайе, с момента входа в Разлом. Пусть тот и повторялся из раза в раз, Дума вслушивался в каждое сказанное слово. Он знал, что не стоит верить проклятому, но не слушать было невозможно. Для него каждое слово было ценным отблеском времен, которые для большей части Империума были мифом. Для него же это были последние мгновения жизни Ангела, живущие в его сынах, нечто, что приближало Расчленителей к отцу гораздо сильнее, чем любой имеющийся артефакт, поскольку их собратья Кровавые Ангелы собирали реликвии Великого Ангела. Это было все, что они должны были знать о нем.

С губ Исайи сорвался влажный рев.

— Твой эгоизм проклял наших братьев! Он проклянет наших сыновей и Империум, — выплюнул Исайя. Он снова задергался. Мускулы заходили ходуном под покрытой потом кожей. Звон цепей эхом разносился в маленькой комнате, когда Исайя сыпал проклятьями на давным-давно мертвого примарха. — Ты хоть понимал цену твоих союзов с варпом?

— Ни для тебя, ни для братьев никакой цены не будет.

Дума сказал это не думая, больше себе, чем Исайе. Желание Паскара убить Исайю преобладало в его разуме с тех пор, как они покинули Империум Нихилус. Поначалу он опасался, что библиарий может быть прав. Еще будучи капелланом-неофитом в Неодолимом Походе он слышал разговоры о братьях, исчезавших во время боя или в самом начале. Слухи об именах, лишенных почетных должностей, и орденах битвы, тайных кругах среди старших их Ордена и тайных инструкциях, данных им. Требования собственного похода Данте вкупе с самовозвеличивающим кукареканьем Коула были таковы, что у Аполла было мало времени или осознанной необходимости инструктировать космодесантников-примарис касаемо пораженных Яростью. Несколько раз он приносил с собой пистолет Абсолвор, чтобы даровать брату Покой Императора. Но каждый раз, глядя на Исайю, менял свое решение.

Склера его глаз горела ярко-красным, белый цвет давно исчез после удара Черной Ярости. Бывший сержант тяжело дышал сквозь залитые кислотной слюной зубы с полностью вытянувшимися клыками. Слюна текла по подбородку, капала на пол между его ног. От проеденных дыр поднимался дымок. На лбу и шее выступили набухшие вены, мускулы перекатывались и надувались с каждым звоном цепей, когда Исайя пытался освободиться.

Дума был поражен его яростью.

Это было истинным наследием Ангела, оставленным его разделенным осиротевшим сыновьям. Расчленители, самый проклятый и дикий Орден Сангвинарного Братства, был воплощением этого наследия, и в своем сопротивлении Изъяну, и в принятии его.

— Ты превратил нас в чудовищ, брат, — слепая ярость превратилась в искреннюю и глубокую печаль, что немало удивило Думу. — Таких же, как те, кого ты вверг в проклятье. Я видел их мучения, Гор. Я чувствовал их как свои, и я плакал. Они были нашими братьями, Гор, а ты продал их в рабство за обещание пустой короны и шанс воссесть на трон Отца. Что стало с человеком, которого знал?

Дума молчал, пока брат говорил словами их отца.

— Даже после всего, что они сделали, это слишком жестокая судьба.

— Мы — Расчленители, Исайя, — тихо сказал Дума. — Нас избегают воины, несущие в себе гнев нашего отца. Судьба никогда не была добра к нашему братству.

— Лорд капеллан, — в ухе зажужжал голос Танатоса. Дума отвернул голову от Исайи. — Вас просят прийти в стратегиум. Нужно решить вопрос с командованием роты. Откладывать больше нельзя.

Дума выдохнул сквозь сжатые зубы.

— Сейчас приду.

— Благодарю, лорд, — Танатос отключил связь.

Дума встал, разминая затекшие конечности. Исайя оскалился, будто пытался перегрызть горло нападающему. С его губ сорвался поток несвязной речи, проклятий на множестве древних языков. Капеллан отвернулся от него и пошел к двери кельи. Его мысли обратились к щекотливому вопросу насчет нового командира роты. Теман и Ганибал будут по праву претендовать на это место, но у Темана мало опыта, а Ганибал безрассуден даже по меркам Расчленителей. Сержанты не могли обойти лейтенантов в становлении капитаном, что оставляло один вариант.

Дума уже был у двери, когда снова раздалась отчетливая речь.

— Будь ты проклят, Гор! Если хочешь меня убить, так убей сейчас!

— Гора здесь нет, Исайя, и я тебя не убью, — он отпер дверь и снова повернулся к Исайе. — Ты не умрешь тихо и незаметно. Ты умрешь во славе и чести.

Он запер за собой дверь.

Барахиэль прошел мимо пустых камер палубы двенадцать-алеф. Его губы были плотно сжаты. Звук захлопывающихся дверей эхом разнесся по тесным помещениям, и едкая вонь страха забивала его ноздри каждый раз, стоило ему пройти мимо сгорбленных немых фигур слуг Реклюзиама. Он игнорировал их низкие поклоны и знаки почтения. Ему не было дела до их уважения, влажного блеска воспаленных глаз и последних проблесков надежды.

Пальцы Барахиэля сжались в кулаки, кровь кипела.

Дума унизил его перед советом, и его намеков хватило для того, чтобы разделить командование Четвертой Ротой. Барахиэль не кривил душой, когда сказал, что не заинтересован в командовании, но угроза Думы подстегнула его ярость. Безрассудство Думы привело их к атаке на Полярис, что стоило им жизни Тантия и задержки миссии. Кулаки Барахиэля сжимались, сервоприводы костяшек слабо стонали. Дума поклялся никогда не упоминать о мире Ринн, и все же косвенно пригрозил сделать это в удобный момент. А теперь он посмел призвать его, Барахиэля, следуя своим капризам?

Кулак апотекария врезался в переборку и оставил на ней вмятину.

Слуги взглянули на него, и в их расширившихся глазах отразились мысли, которые они не могли произнести вслух. Он не обратил на них внимания, выглядывая Думу в тенях в нескольких ярдах впереди.

Дума был облачен в свой доспех и вооружен, и его отвратительная голова скрывалась за маской в виде оскаленного черепа Императора. Барахиэль был благодарен хотя бы за это.

— Ты звал меня? — сухо спросил Барахиэль. Тяжелую металлическую дверь сотряс мучительный рев. Барахиэль с любопытством взглянул на нее, и в подсознании всплыли воспоминания о пораженном Жаждой Разбойнике. — Чего ты хочешь, брат?

Дума отпер дверь камеры. Барахиэль последовал за ним.

От шока у него перехватило дыхание, ярость исказила голос.

— Исайя, — выдохнул он, обернувшись к Думе. — Он выжил?

— Кое-как, — кивнул капеллан. — Для всех, кроме нас, он мертв.

Барахиэль подошел ближе, соблюдая дистанцию. Исайя рванулся в своих оковах, завывая в бессильной ярости. Апотекарий смотрел в глаза Исайи и чувствовал горячечное безумие и бесконечную скорбь мертвого полубога, скребущиеся в его разуме и требующие освобождения.

— До меня доходили слухи, но я не смел им верить, — Барахиэль, едва дыша от ужаса, отступил назад. На его лбу выступил холодный пот при виде воплотившегося кошмара. — Этого не может быть. Не сейчас. Нет. Коул… Он победил Ярость.

— Очевидно, брат, не победил, — ответил Дума.

Взгляд Барахиэля упал на перекованную броню Исайи из черного полированного керамита. Наплечник и наколенник Исайи украшали кровавые косые кресты. Нагрудник был украшен редким ваалитским кровавым камнем, обрамленным в позолоченную сталь. Желудок Барахиэля сжался.

Он знал, какие воины носили такое обмундирование.

Берсерки. Чудовища. Воины, поглощенные генетической памятью смерти Сангвиния и бешеной яростью, что наполняла их отца, когда тот встретил бывшего брата на борту Мстительного Духа. История Расчленителей была окрашена океанами крови, пролитой этими зверьми. Кровь отхлынула с его лица, ужас смешался с неверием и совершенным отвращением. Он повернулся к Думе.

— Ты восстановил Роту Смерти? — прошептал он. — Ты с ума сошел?

Череповидная маска Думы ухмылялась, рубиновые линзы сверкали.

— Это часть нас самих, наше наследие и сущность. Не было ни одной войны, которую бы наш Орден провел без Роты Смерти. — Барахиэль с ужасом слушал мрачное, извращенное благоговение в голосе Думы. — Это доказывает, что мы сыны Великого Ангела ничуть не меньше, чем любой из Перворожденных сынов Кретации, и что мы достойны его святой ярости, как и любой другой.

Барахиэль покачал головой, в его голос вкралась мольба. Дума не мог быть настолько слеп.

— Это то, каким наш Орден был, а не то, чего мы должны добиваться снова.

Дума отмахнулся от его слов почти с той же яростью, с какой бушевал обезумевший Исайя. Его голос исказился от гнева.

— И что я, по-твоему, должен сделать?

— Убить его, — сказал Барахиэль, раздавив все сожаления. — Чтобы старое проклятье не поразило нас всех.

— Как я должен был убить тебя?

— Ты поклялся никогда не говорить об этом, — огрызнулся Барахиэль. Гнев вскипел в его крови так резко, что громом отозвался в черепе. — Я не впал в Ярость. — Он на мгновение умолк, кривясь от отвращения. Его клинок выскользнул из ножен. — Этот зверь не что иное, как страдающий отголосок нашего отца и брата. Мы должны прикончить его, прежде чем его безумие поглотит всех нас.

— Исайя наш брат, а не собака. Я не позволю ему бесславно сгинуть.

— Он источает безумие, которое убьет всех нас.

— Он источает дух нашего повелителя, силу его крови, что течет во всех нас. Это безумие — священный дар Сангвиния. Оно затронуло его жизнь, и затронет наши, как и положено. Никакая марсианская геномантия не изменит этого, и оно поражает нас куда реже, чем Жажда, брат мой. Быть может, тебе стоит больше заниматься своими делами, а не моими.

Барахиэль удержался от того, чтобы огрызнуться, перебарывая гнев.

— Зачем ты меня позвал, если тебе не нужен мой совет? — спросил он, отстраняясь от желания раскроить Думе череп. — Ты ведь позвал меня не для того, чтобы просто рассказать о нашем страдающем брате или о своих планах отнять наш шанс на чистое наследие возрождением Роты Смерти?

— Исайя наш брат, и заслуживает большего, чем топор Палача. Он должен умереть с честью и славой. — Дума смотрел на него, и ухмылка черепа его шлема выглядела насмешкой над молчанием Барахиэля. — Кто мы такие, чтобы лишать его этого? Он может быть ключом к возвращению Кретации. Там, где мы можем потерпеть неудачу, Рота Смерти не может. Они не знают сомнений. Они безжалостны и благословлены силой и святой яростью Сангвиния. Они — молот, который сокрушит Кретацию, если та посмеет нас отвергнуть.

Барахиэль фыркнул.

— Кретация — колыбель нашего Ордена. Ее не нужно захватывать, она не отвергнет нас, и мы не потерпим неудачу. А теперь говори прямо, брат. Чего ты от меня хочешь?

— Исайе требуется твое наблюдение, чтобы поддерживать его силу до нашего возвращения на Кретацию. — уверенность в голосе Думы так и подзуживала гнев Барахиэля. Апотекарий выпускал его глубокими вздохами и противился желанию вогнать цепной меч в горло Думы. — Он должен быть в форме и готовым умереть во славе и заслужить свое место рядом с Ангелом.

Дума тупо уставился на закрытый окулус. Лазурный свет экранов работающего когитатора отбрасывал тени на темный металл, живший своей адской жизнью. Они напоминали ему о дикарях, возносивших примитивные молитвы Императору как богу света и пламени, отплясывая вокруг костра.

Он думал о племенах Кретации, о реликвиях на их попечении и гнусном осквернении, наверняка причиненном невежественными дикарями. В его череп вонзались копья невыносимой боли, а в висках бился пульс. У него помутилось в глазах; в ушах гремел отдаленный рев орудий, а в носу свербел запах оружейного выхлопа. Ему хотелось убивать, он жаждал этого больше, чем воздуха. Но заточение в консервной банке, называемой кораблем, которую швыряло в бурлящих потоках, лишало его такой возможности.

Прозвучал сигнал тревоги, чей скорбный вой прорвался сквозь завесу боли.

Этайн подошла к краю помоста. Под ним собрались ее младшие офицеры. Дума пытался сконцентрироваться на них, учуяв мерзкий запах их страха и едва заметные перемены в позах, уже говорившие об их дискомфорте. Они что-то зачитывали с планшетов данных, стиснутых во вспотевших руках. Боль буравила череп капеллана, будто сверло, отчего голоса казались приглушенными. Из носа пошла кровь. Он слизал стекавшие капли. Сухая чесотка Жажды и неотступающая боль утихли на несколько драгоценных, спокойных мгновений.

— Принято, — сказала Этайн, поворачиваясь к следующему офицеру-рабу. — Рулевой?

— Наш курс не меняется, несмотря на возмущения в Разломе, — отозвался рулевой, молодой человек с коротко подстриженной бородой и светлыми волосами. Он нервно облизнул губы. — Навигатор рекомендует повернуть назад, пока мы полностью не затерялись в имматери…

Дума резко встал с трона и в мгновение ока оказался на мостике. Молодой мужчина всхлипнул, стоило ему встретить взгляд сверкающих линз Расчленителя. В нос капеллану ударил мускусный запах животного страха. Каждая мышца его тела пульсировала от напряжения. Адреналин обжигал вены, разум плескался в океане насилия, видения крови и смерти жуткой сиреной взывали к заключенному в его душе зверю. Он чувствовал, как тот рос внутри последние несколько дней, и его прикосновение несло на себе отголоски ослепительного гнева убитого ангела.

Ему понадобилась вся сила воли, чтобы не убить раба.

— Ты смеешь показывать свою трусость избранным сынам Ангела? — он склонился к несчастному. Его голос звучал угрожающим рыком карнодона, еще более зловещим благодаря статическому шуму динамика шлема. — Ты смеешь сомневаться в миссии, возложенной на нас Лордом Сетом?

Слуга ничего не ответил. Запах его страха был просто невыносимым.

— Ничтожество. Своей слабостью и трусостью ты позоришь Орден.

Дума выпрямился и увеличил громкость динамика на максимум. Он обвел взглядом находившихся на мостике рабов. Они прекратили все разговоры и обратили на него встревоженные взоры.

— Отступления не будет! — взревел Дума, и несколько рабов съежились от резкого звука. — Расчленители не станут уклоняться от задания из-за трудностей, не станете и вы! Великий Ангел наблюдает за нами. Он оценивает наши достоинства каждый миг храбрости и трусости. Я не позволю опозорить имя Сангвиния или Насира Амита, величайшего из нас. — На мостике воцарилась тишина, и Дума позволил им полностью ощутить позор. — Есть здесь хоть кто-то, кто смеет отвергать волю Ордена?

Секунды перерастали в минуты. Заговорить не решался никто, даже Этайн.

Тишина стояла до тех пор, пока Дума не ушел с мостика. Сержант Тойво последовал за ним в главный проход, готовый взять на себя наблюдение за мостиком. Дума не обратил внимания на приветствие сержанта, выплескивая гнев ровным, размеренным дыханием. Это не помогло избавиться от запаха серы и разложения, гнездившегося в носу.

Пульс Барахиэля ускорился, стоило крови брызнуть ему на щеку, и сдавленное бульканье умирающего раба исчезло в реве адреналина, гремевшего в ушах. Кровь потекла в канал, установленный под извивающимся телом, чьи предсмертные спазмы разбрызгали драгоценную влагу по палубе. Барахиэль ухмыльнулся, переходя к следующему рабу, второму из пяти подвешенных к перекладине. Пальцы скользнули по зазубренному боевому клинку. Нетерпение подстегивало сухой зуд в горле.

Твой дурацкий план не работает.

Барахиэль вырвал горло следующему слуге, чувствуя, как гнев кипит в крови из-за слов Думы, эхом отдававшихся в черепе. Зуд нарастал, становился обжигающим пламенем, и Барахиэль подавил желание взвыть. С момента последнего приема крови прошло несколько дней, но они ощущались как столетия. Молитвы наполняли его разум, пока он старался успокоиться.

Дума не может обвинять его в провале.

Барахиэль перешел к третьему рабу. Побагровевшая плоть и вылезшие на всю длину клыки отразились в перепуганных глазах обреченного. В зашкаливающем пульсе сонной артерии и феромоновых изменениях пота отчетливо читался страх. Щеки раба покраснели от крови, воспаленную плоть усыпали синяки и порезы, которые приведут к инфекции. Его правая рука кончалась у локтя и представляла собой отпиленное месиво из мышц и кости, а на груди была выжжена метка, определявшая его как предателя Ордена. Огонь поглотил все его желание бороться.

— Пощадите, господин! — хныкал раб. — Мы просто хотели выжить!

Громоподобный смех Барахиэля вверг оставшихся трех человек в ужас. Они корчились от каждого шага, и запах крови гнездился в их ноздрях. Рабы дрожали при виде его улыбки — зубов, напоминавших перламутровые надгробия и длинных клыков, залитых слюной. Пульс отзывался громом в черепе Барахиэля, и каждый удар становился отдельной агонией. Глубоко в его крови билось существо, порожденное чистейшим гневом и раззадоренное видом смерти.

— Предателям нет пощады, смертный, — ядовито отозвался он.

Он полоснул ножом по горлу раба, наслаждаясь горячими брызгами крови на губах. Он слизал их, смакуя вкус каждой капли и борясь с желанием погрузить клыки в горло умирающего. В глазах оставшихся двух отчетливо виднелся страх, и едкая вонь пота мешалась с запахом крови, пропитавшим его доспехи и оружие.

Барахиэль перерезал горло четвертой до самого позвоночника. На ее лице застыло идиотское выражение удивления. Она рванулась в своих оковах, стараясь пальцами потянуться к горлу, но путы пресекли инстинктивное желание остановить поток крови. Ее канал наполнился буквально за минуты, и зуд в горле апотекария достиг масштабов новорожденного солнца.

Он сплюнул лишнюю слюну на палубу, не обращая внимания на испуганные всхлипывания Эши, прятавшейся за планшетом данных. Каждый панический вздох девушки был наполнен детскими молитвами, но все их заглушало шипение разъедаемой стали. Барахиэль подошел к последнему рабу.

Мужчина в цепях извивался всем телом в стремлении отцепить крюк, удерживавший его на месте. Барахиэля забавляли его тщетные попытки. Каждый глоток сухого, очищенного воздуха усиливал жажду, и зверь в крови разочарованно выл в апоплексической ярости взбешенного ангела. Голова пульсировала, концентрация тонула в море красного, пока в мире не осталось ничего, кроме крови.

Он больше не мог сопротивляться. Жажда требовала утоления.

Барахиэль вонзил клыки в горло раба, и в рот хлынула кровь.

Безмолвный крик астропата кипящей кислотой пролился на разум Думы, и он знал, что каждый на борту Справедливости испытывал то же самое.

+Дикий мир омоется кровью падших ангелов.+

Слова псайкера были чистым безумием, облаченным в речь. Дума морщился и держался рукой за шлем, пока его череп пронзали слова, отравленные болью псайкера. Дума отбил удар Адариэля, Танатос и Паскар рухнули на колени, держась за головы. Окровавленные лезвия упали на песок арены.

Щурясь, Дума видел, как библиария рвало кровью, и из его ушей так же стекали капли крови. Из его глаз стекал алый огонь, пальцы судорожно впились в лицо. Из оставленных ногтями ран бежала кровь. Коллапсировал набухший от психической энергии воздух. Дума вдохнул наэлектризованного воздуха, слыша бульканье и скрежетание тренировочных сервиторов, чья кора головного мозга перегрузилась до предела.

+По его поверхности пронесутся бури, усиленные восьмикратно, и кровь прольется с небес. Звери утонут в своих логовах, и мир запятнает мерзость. Дикарь познает искушение Несущего Череп, последователя темной ярости, и смерть в черно-красных доспехах станет бродить по заброшенным залам.+

— Ты можешь сделать что-нибудь, чтобы заглушить это? — прохрипел Танатос. Его кулак с зажатым в нем ножом, был прижат к виску. — Хммммм… У меня мозги в черепе кипят.

— Она — Главный Голос Хора, — отозвался Паскар, пытаясь встать. Он смертельно побледнел, тяжелый кашель перемежался с короткими вдохами. — Она берет силу всех остальных и собирает в себе. — Новая струя крови, сопровождаемая лицевыми спазмами. — Я не могу ее блокировать, пока она направляет их всех.

Боль затуманила зрение Думы островками красного цвета, похожими на капли крови в плевральном выпоте у больных лучевой болезнью. Его вырвало отвратительным коктейлем из крови и слизистой оболочки желудка. Он успел переключить вокс-бусину на открытую частоту, прежде чем его вырвало снова. Дума судорожно дышал в перерывах между каждым приступом, все ближе подползая к выходу.

— Расчленители… Дойдите до зала астропатов… Убейте ее… Сейчас же!

— Я…мммм… Я уже рядом, брат, — прорычал Барахиэль. Его голос исказился от боли. Дума едва его слышал — сознание заволакивало красной пеленой. — Я… разберусь… с ней.

Вокс разразился статикой, нарушаемой рычанием братьев.

Голос астропата, безжалостный и первобытный, резал его разум, будто нож мясо.

+Бастионы из кости и меди вознесутся, чтобы сломить стены из железа, обсидиана и камня, и умнейшие из сынов познают отчаяние…+

По сети вокса разнесся выстрел болтера, которому вторил хор криков.

— Астропат ликвидирован, — буркнул Барахиэль в вокс. — Ничто не помешает нашему возвращению в колыбель Ордена и спасению братьев.

Дума облегченно рассмеялся. В тот момент слова Барахиэля не дошли до него до конца, остаточная боль затуманивала его чувства, и он все еще истекал кровью.

Космос зарябило, и звезды заколыхались, как океан перед приливной волной.

В Систему Корифос ворвался варп. Психоделический шторм частиц источал чистое безумие и свет сквозь нагноившуюся рану, давая короткую жизнь тварям, что не могли существовать вне царства кошмаров. Волнистые щупальца эфирной молнии хлестали стерильный покой реального мира; пульсирующие облака искаженного света, обрамлявшие разрыв, были воспаленными гематомами на коже реальности, пульсировавшей, будто вода на пластеке.

Справедливость Кретации выскочил из разрыва в полном одиночестве.

Корабль уже не напоминал тот блистательный ударный крейсер, покинувший Виктус месяцами ранее. Целые районы хребтовых минаретов и зубчатых стен были оторваны от его спины и кормы. Его борта были изрезаны трещинами длиной в мили, будто оставленные когтями хищника. Лафеты правого борта были закрыты ставнями, носовое копье искривилось, как больной артритом палец, силовые соединения втянулись. Двигатели изрыгали голубую плазму, и жидкий прометий кристаллизовался в космосе.

Почти все на борту корабля, настрадавшиеся и измученные, вздохнули с облегчением.

Они были в безопасности. Они были дома.

Барахиэль откинулся в командном троне, порядком устав от несмолкающей болтовни.

Сотни голосов перекрывали друг друга, мужские, женские, механические — непрекращающаяся болтовня, разрывавшая череп. Отчеты о мощности щита и инженериуме противоречили оценкам артиллерийского огня и сообщениям о ходе ремонта, напоминая звон мечей без адреналиновой жажды убийства. Они повторялись снова и снова, от раба к надзирателю, потом к офицеру, и каждый из них становился новым звеном в цепи, ведущей от самого низкого палубного раба к нему на командном троне.

Или хотя бы к Этайн или Тойво, избранным им в качестве своих представителей в вопросах космических перелетов.

Барахиэль наблюдал, как экипаж смертных суетится между приборными панелями и тактическими постами, и потирал висок. Боль забивала звук пульсировавшей в черепе крови и голоса офицеров, передававших отчеты от когитаторов к Тойво и Этайн. Щелканье консолей и раскатистый стук их сердец заглушали часть бессмысленного блеяния. Он сконцентрировался на одном приятном факте, приносимом бесконечной болтовней вокруг.

Кретация теперь была близка как никогда.

Ставни окулуса открылись и явили такой прекрасный вид на звезды, будто их только что нарисовал умелый художник. На него снизошло нечто вроде спокойствия, стоило глазам найти пульсирующую красную точку — звезду Корифон. И пусть Кретация была еще в миллионах миль от них, крохотная красная песчинка, она все равно проливала странный магнетизм в его душу, нечто большее, чем простую цель или жажду знаний. Восторг и чувство родства, какого он не ощущал ни с Террой, ни с Ваалом, унимали его боль. Это была лишь малая часть этого чувства. Он впервые ощутил настоящую надежду на спасение.

— Даже не верится, что мы так близко, — сказал он Паскару, переключив внимание с беспорядочного биения сотен сердец поблизости на библиария. Ангельские зубы прорезались сквозь десны, рот наполнился слюной. — Мы столько отдали, чтобы достичь Кретации. Я даже начал сомневаться, что мы увидим ее. Ангел воистину благословил наш путь сюда.

— Дорога была трудной, даже с учетом того, что мы ожидали встретить при переходе через Разлом, — прохрипел Паскар. Его кожа приобрела нездоровый оттенок, будто его мучила ужасная болезнь. Зубы бибилиария пожелтели, а броня будто стала ему велика. — Может статься, что трудности еще не окончены.

— О чем это ты? — прищурился Барахиэль. Ему было не до загадок.

— Кретация — это колыбель Ярости, — все так же хрипло ответил Паскар. — Не в ее природе приветствовать чужаков или жалеть тех, кто по ней ходит. Племена жили в свободе многие годы. Они могут быть не рады нам, как и сам мир.

— Не будь как Дума, брат. Не верь одним лишь мрачным пророчествам.

Паскар фыркнул и покачал головой.

— Наш рожденный в космосе брат имеет благие намерения, даже в своих ошибках. Ведь это ты научил его этому, даже если не хочешь этого признать.

Губы Барахиэля сжались в узкую щелочку, в крови медленно закипела ярость. Капеллан пренебрег приглашением на мостик, предпочтя остаться с мощами и его подопечными. Еще трое впали в Ярость, доведя численность Роты Смерти до восьми воинов, а в это время Туриэль наблюдал за четырьмя, одержимыми Красной Жаждой. Барахиэль молился Ангелу, чтобы они не впали в Ярость. Эгоизм Думы уже дорого им обошелся.

В скрип его крепко стиснутых зубов вкрался оттенок злости.

— Я пытался сохранить жизнь экипажу, в то время как наш брат стал развлекаться древней традицией, опозорившей нас на поколения. Это лишь ускоряет наше падение в грязь, уже однажды запятнавшую наш Орден. Нам нужно искать спасение, спасение, сокрытое на Кретации, а не принимать безумие как судьбу.

Паскар взглянул на него, и Барахиэль отчетливо увидел неуверенность в его лице.

Они провели несколько минут в молчании, пока Барахиэль, игнорируя пульсирующую боль в черепе, анализировал болтовню смертных, распределяя поступающую информацию по потокам данных и распутывая этот клубок в своем разуме. В конце концов, он отметил отсутствие в этой какофонии вокс-рупоров и голосов, что эхом разносились по мостику, и это обеспокоило его на вполне человеческом уровне. Он встряхнул головой, чтобы отогнать эту мысль, и подозвал Этайн.

— Что прикажете, повелитель? — Этайн слегка поклонилась.

Капитан корабля выглядела изможденной, ее кожа посерела и засалилась, губы напряженно сжались. Вокруг ее глаз залегали темные круги, и от нее исходил мерзких запах палочек лхо и рекаффа. Однако униформа женщины выглядела безупречно, медали сверкали под лампами мостика, будто только наполированные, складки мундира и брюк идеально отглажены.

— С крепости-монастыря поступали какие-либо астропатические сигналы?

Этайн сверилась со своим планшетом, затем удалилась в центр связи. Барахиэль проследил за ней взглядом и отметил перемены в лице бывшего мастера вокса. Ее опутывали толстые пучки кабелей, а свежие хирургические шрамы подчеркивали остатки плоти вокруг ее дыхательных решеток, химических шунтов и имплантированных устройств жизнеобеспечения, заменявших большую часть ее естественных телесных функций. Этайн вернулась несколько минут спустя, и выражение ее лица было торжественным.

— Входящих сообщений не было, мой повелитель, — она отправила поток закодированных данных на его экран. Он просмотрел его и помрачнел. — Похоже, что во всей системе нет ни одного живого сигнала, даже с авгуров пограничных маяков.

— Ауспекс проводит пассивное сканирование?

Она выглядела оскорбленной.

— С момента нашего прибытия, повелитель, — отчеканила она. — Это стандартная процедура при входе в новую систему или отключении на любой период времени.

— Благодарю, капитан. Держите меня в курсе.

— Странно, что наше появление не вызвало никаких волнений, — сказал Паскар. Библиарий скинул капюшон и явил миру выбритый, покрытый шрамами скальп. Тонкий рот был обрамлен угольно-черной бородой, через всю челюсть тянулся шрам. — Астропатическая станция на Нирайе должна была нас заметить.

Барахиэль ввел команду на контрольной панели в подлокотнике трона.

Палубные проекторы зажили зернистой жизнью, и в шум мостика влилось мягкое мурлыканье. Сжатое гололитическое изображение семи миров системы Корифос предстало в виде разноцветных сфер. Их внешний вид и макроагломерационные данные были взяты напрямую из архивов Справедливости. На поверхности пяти миров виднелись зеленые точки, обозначавшие имперские поселения и военные сооружения.

Очередная введенная команда сфокусировала вид на Нирайе, седьмом мире.

Это был замерзший ледяной шар, чья астропатическая станция была единственным поселением на поверхности. Ретранслятор недавно вернулся в строй, что было одной из попыток Сета восстановить функциональность и репутацию Расчленителей среди Орденов Крови. Барахиэль гадал, был ли он полностью укомплектован, прежде чем Орден отбыл на Ваал.

— Ты чувствуешь хоть кого-нибудь из них, брат? — спросил он. — Или астропатов с других планет? Аванпост Механикус или орбитальную оборону Ордена? Что-нибудь?

Библиарий покачал головой, и Барахиэль сдержался, чтобы не нахмуриться. Он ввел цепочку команд, просматривая архивные данные каждого мира, лежавщего на пути к Кретации.

Шестой мир, Церей, он обошел стороной. Это был слабонаселенный агромир, по технологическому уровню развития сравнимый с древней Террой, когда ключом к построению империи были деревянные корабли и мореплавание, а война — сутью любого народа. На Церее не было астропатических станций или вокс-ретрансляторов, а упоминания о космических кораблях были прерогативой безумцев. Показатели производства шли рядом с записями о генетической чистоте и подробностями о десятине, выплачиваемой Ордену.

Барахиэль задержался на пятом мире, газовом гиганте, отмеченном Opus Machina Адептус Механикус, с крупным горнодобывающим комплексом на геостационарной орбите. Это был источник редких руд и минералов, столь ценимых Механикус, и Барахиэль изучил подробности прав на добычу и местные преступные трудовые десятины в обмен на частые десятины техники и боеприпасов, которые собственные, более ограниченные кузницы Ордена не могли производить на Кретации. Минуту спустя он двинулся дальше, раздраженный тем, что Механикус не проявили должного уважения к их прибытию. Жрецы Марса обычно цеплялись за строгие протоколы, как за спасательную капсулу.

Его губы растянулись в напряженной улыбке, когда взгляд остановился на четвертом мире, отмеченном знаком Ордена и окрашенном в малиновый и стальной цвета, рядом с которым прокручивались данные о планете.

Кретацию окружали обширные минные поля и система орбитальной обороны, которой мог бы гордиться любой сын Дорна. Основу ее орбитальной обороны составляли три звездных крепости, а на орбите одинокой луны находилась небольшая верфь. На бесплодной поверхности были разбросаны тренировочные базы, сети укрепленных бункеров, предназначенные для того, чтобы новички и разведчики Десятой Роты могли сражаться в новых, более враждебных условиях.

— Ты уверен? — спросил он библиария. По основанию шеи прошелся холодок. — Разве не может быть такого, что варп-шторм лишил их псайкеров возможности заметить нас?

Паскар покачал головой, и холод устремился по спине Барахиэля. Он повернулся к мастеру вокса.

— Просканируйте имперский вокс-траффик, максимальная дальность и глубина. Быстро!

Минуты текли в напряженной тишине. Никто на мостике не решался ее нарушить.

— Переговоры в системе не обнаружены, повелитель. Ни имперских, ни каких-либо еще.

— Нужно держаться на внешних рубежах системы, — предложил библиарий, указывая на позицию в нескольких часах полета от их текущего местоположения. — Мы можем развернуть телеметрические маяки, чтобы охранять наш подход, и отправить эскадрильи «Грозовых Воронов» на разведку внешних миров.

Барахиэль покачал головой. Кретация не могла больше ждать.

— Это даст нам драгоценное время для починки Справедливости.

— Нет, — рявкнул он. Беспокойство не смогло пересилить его рвение. Спасение было всего в нескольких днях полета. Сейчас он был слишком близко, чтобы проявлять осторожность. Любая задержка дала бы тому, что опустошило другие миры, шанс принести те же ужасы на Кретацию, лишив Орден шанса на спасение. Чем больше времени они проведут на борту Справедливости с их истощенными ресурсами, тем выше вероятность того, что он или его братья попадут под проклятие. — Разверните маяки и пилотируемые сервиторами зонды, но не сбивайтесь с курса. Мы больше не можем задерживаться.

Боевой корабль «Владыка» Второй отпрыск дрожал во время спуска к Кретации, пламя входа в атмосферу отступало от фонаря кабины. По армастеклу хлестал проливной дождь, а фюзеляж скрежетал под жестокими ударами бокового ветра. Дума примагнитил сапоги к палубе, левой рукой обхватив подголовник пилота, пока та боролась с управлением, красочно ругаясь себе под нос. Перехватчик «Штормовой ястреб», один из четырех истребителей, расположившихся в виде ромба вокруг «Владыки», опасно покачивался. Плазменные двигатели заливали кабину мягким голубым светом. На экране пилота вспыхнули предупреждения о сближении. Она снова выругалась и заставила корабль резко снизиться под перехватчиком.

Дума стиснул хватку, когда тот пролетел над головой, и его картолит проследил за ним, когда летун скользнул за ними. Воющий пульс двигателей перехватчика прорезал бурю, такой же неутомимый, как биение его собственных сердец. Двигатели «Владыки» издали скрежещущий кашель. Траектория полета пролегала сквозь шлейф едкого пепла, поднимающегося со склона горы. Дума четко видел пульсирующее свечение жерла вулкана и почувствовал, как упала проводимость энергии, когда экипаж пытался продуть турбины боевого корабля. В голосе второго пилота сквозила паника.

— Мы еще даже не приземлились, а этот мир уже пытается нас убить.

— Тихо, человек, или Кретация лишится шанса тебя прикончить.

Мужчина ни возразил, ни согласился — его внимание было сосредоточено на промывке приводов плазмы и проводящих катушек. Его третья попытка восстановила полную проводимость, и Дума наблюдал, как экипаж вел боевой корабль между запутанными лентами облаков, пепла и сверкающими дугами молний, которые проносились мимо кабины, словно лучи частиц гаусс-оружия некронов. Они пролетали над каньонами и горными хребтами, пронзавшими небеса, словно черные когти, руководствуясь размеренными сигналами телеметрического маяка крепости-монастыря. С обеих сторон сновали тени: выводки четверокрылых рептилий, хватающихся друг за друга в поисках убежища, лишенные возможности бегства из-за угрозы, которую дождь представлял для их нежных перепонок крыльев. Его сенсориум классифицировал их как ранодонов.

Взгляд Думы остановился на пышном лесном покрове, который простирался далеко за горизонт, словно пустынные дюны священного Ваала. Звери перемещались по деревьям, хищники и жертвы, не потревоженные бурей. Дума уловил освещенные молниями изображения мускулистых рептилий-хищников, крупнее Титанов «Гончая», и членистоногих с хитиновыми пластинами толще, чем корпус «Лендрейдера». Между облаками скользнули лезвия приглушенного лунного света, и Дума почувствовал первые признаки уважения к туземцам. Он не был рад этому чувству.

— Это просто нечто, не так ли? — голос Мики не был искажен воксом.

Сержант-штурмовик, очарованный диким миром, присоединился к нему в кабине. Его Штурмовые Заступники ждали в левом десантном отделении, а Разбойники Анджело занимали правое. Через установленные в обоих отсеках пикт-каналы Дума наблюдал, как они проверяют свое боевое снаряжение и проявляют последнее уважение перед высадкой. Он сделал мысленную пометку перепроверить свое оружие. Опасностей на Кретации было достаточно, и он не был настолько глуп, чтобы недооценивать их даже на мгновение.

На Кретации высокомерие было скорейшим путем к смерти.

— Я видел мало таких миров, — признал Дума, презирая каждый слог. Эта правда заставляла его казаться слабым. Это подрывало его позицию по уходу с Кретации после сбора древних реликвий Ордена. И все же он не мог заставить себя лгать брату. — Даже мрачное величие Фенриса не сравнится с ним.

Мика кивнул, совершенно очарованный ужасной, первобытной красотой.

«Владыка» обогнул береговую линию беспокойного из-за сильных ветров океана, чьи воды были чернее детских кошмаров. Сенсориум Думы выдавал предположения об огромной водной фауне, чудовищных тварях, в несколько раз крупнее эсминца, с толстой чешуей и шипами длиннее абордажного гарпуна. Прежде чем он завершил сканирование, траектория полета боевого корабля отклонилась от океана, ведя их через акры открытых равнин и гниющие болота. Реки бурлящей лавы прокладывали новые пути по земле, а пасущиеся звери пили воду из озер и небольших ручьев. Его сенсориум отображал изменяющуюся траекторию полета и расстояние до маяка.

За считанные минуты число миль сократилось с пятизначного числа до четырехзначного.

Еще несколько прошли в тишине, прежде чем расстояние сократилось до трех цифр. Живот пронзало от возбуждения. После месяцев ожидания он был в нескольких минутах от настоящей награды. Его кровь кипела от перспективы вернуть реликвии своему Ордену, и на один радостный момент он забыл, что Даэрон и Барахиэль наложили вето на его план.

— Мы вошли в бесполетную зону крепости, лорд капеллан, — сказал пилот. Минуты пролетели как секунды, прежде чем смертная заговорила снова. — Теперь вход в зону видимости.

Дума ничего не сказал из-за благоговения, что не давало ему дышать.

Крепость-монастырь Расчленителей выглядела тенью, пятнавшей тьму. Жесткие, угловатые линии разрезали более мягкие, пронзали ночь, как нож податливую плоть. Фасады крупнейших башен, построенных на склоне горы, были выполнены в виде скелетов ангелов в капюшонах. На их груди покоились Клинки Жнецов и Палаческие Топоры, окрашенные кусочками рубинового света, словно пролитая кровь, выступившая за мгновение до ее падения. Дума рассмотрел капли поближе и понял, что верно истолковал их предназначение — это были пункты наблюдения, ангары для боевых кораблей и покои для боевых братьев самого высокого ранга и почетных имперских послов.

Он фыркнул, сомневаясь, что эти кельи найдут какое-нибудь применение. Расчленители не были Орденом, принимавшим послов других имперских организаций, почётных или каких-либо еще.

Его взгляд скользнул за центральную крепость, через внутреннюю стену, и уловил огромное количество макропушек, термоядерных излучателей и плазменных аннигиляторов, которые наблюдали за небом пустым, акульим взглядом своих дул. Между внутренними стенами раскинулся обширный комплекс бункеров, посадочных площадок, железных башен и гидропонных куполов, окруженный ветхими жилищами наемных рабочих. Артиллерийские позиции и зенитные батареи лениво дрейфовали по назначенным им траекториям, их сложные матрицы прицеливания управлялись синхронизированными с командной сетью мозгами сервиторов в люльках с суспензорной жидкостью.

Больше всего впечатляла наружная стена крепости-монастыря.

Построенная из рокрита и гранита, высотой в две тысячи футов от ее верхних укреплений до лугов, окружающих крепость, она была отмечена рядом многоярусных стрелковых галерей, равелинов и укрепленных казематов. Между каждой огневой галереей были установлены толстые железные пики, вонзающиеся во тьму, словно копья Греканской фаланги. Их обвивали лианы — естественная защита и попытка джунглей вытеснить Орден.

Дума предположил, что они ядовиты. Когитаторы доспехов подтвердили его догадку.

Он сдерживал взволнованное дыхание, его пульс участился при мысли о том, что он достигнет крепости. Он не мог сдержать улыбку, читая признаки обитания в том, как были подрезаны лианы, и мерцающих огнях в алых обсерваториях и ангарах. Его не смутило, когда раздался сигнал тревоги, обнаруживший внезапную перегруппировку защитных батарей, и когда подобные предупреждения появились на панели дисплея пилота.

— Передай запрос на сближение, — приказал он.

— Командный узел Ордена, — произнесла она, и из ее аугметической руки выскользнул механодендрит, чтобы соединиться с консолью управления. Пилот слегка наклонила запястья, и боевой корабль накренился вправо, продолжая постепенное снижение. — Это второй боевой корабль «Владыка», приписанный к Четвертой Роте, запрашиваю разрешение на посадку в ангаре два-гамма. У нас на борту эмиссар Габриэля Сета, магистра Ордена и лорда Кретации, Стража Ярости.

Вокс издал сухой скрежет, словно глухо скрипнула наждачная бумага.

Минуты шли, а ответа не было.

Пилот снова открыла вокс-канал.

— Повторяю, это боевой корабль «Владыка» Второй отпрыск, — она щелкнула переключателем на консоли и начала сканирование авгуром. — У нас на борту эмиссар Габриэля Сета, магистра Ордена Расчленителей. Запрашиваю разрешение на посадку в ангаре два-гамма.

Еще один всплеск помех, после чего наступила оглушительная тишина.

— Может ли так быть, что они нас не узнают? — спросил Мика, рассматривая плексиэкран, на котором был детализирован цепной код сигнум «Владыки» после четвертого повторения. — «Владыка» не использовался до начала крестового похода Индомитус. Они могут не определять его как имперский.

Дума поразмыслил над этим, затем покачал головой.

— Не думаю, что проблема в распознавании, брат. Если бы они не признали во «Владыке» имперский боевой корабль, они бы допрашивали нас, а не игнорировали. Это нечто другое.

— Мы на прицеле у противовоздушной обороны, — сказал второй пилот. Он щелкнул несколькими переключателями, активируя меры противодействия. На его щеках выступил пот, голос слегка дрожал, когда он читал отчет авгура.

— Батареи ближнего и среднего радиуса действия. Плазма, ракеты и лазеры.

— Автоматическая защита?

— Нет, — сказал пилот, еще больше опустив штурвал. Угол их снижения увеличился. — Мы находились в пределах их досягаемости почти семь минут, и они не пытались нас захватить до тех пор, пока мы не начали трансляцию цепочки идентификационных сигналов.

Пальцы капеллана сжались в кулаки, его челюсть стиснулась от раздражения.

Успокоившись, Дума вынул чип данных из поясной сумки и повернулся лицом к рабыне, сидевшей за консолью справа от него. Она была моложе своих собратьев, а над ее сердцем красовался знак Техникарума. Она потянулась за чипом и побледнела, когда он отказался отдать его. Воспоминание о покрытом шрамами лице Сета, искаженном обещанием бойни, вызвало у Думы дрожь. Этот момент слабости жег его сейчас, как и тогда.

— Личный код Сета, — страх придавал острую сладость ее дыханию, ее сердцебиение участилось, кровь текла быстрее, отчего из его десен вылезли ангельские зубы. — Передай его, а затем сотри из всех банков данных и катушек памяти.

Она кивнула. На ее лице был написан чистейший ужас.

Заметно дрожа, ее пальцы танцевали по клавиатуре, укрывая командный шифр Сета сложными химерными шифрами, прежде чем они закодировали его в экранированный импульс данных. Глаза Думы не отрывались от нее, даже несмотря на то, что трели клаксонов становились все громче и настойчивее с каждой секундой. На ее лбу выступил пот, окрасив малиновую тунику.

— Зашифрованный канал готов. Начинаю передачу командных шифров.

Едва она отправила их, как ночное небо разразилось ужасной жизнью.

«Владыку» пронзили багровые лучи, а химически ускоренная реакция экипажа смертных спасла их от разрушения. Боевой корабль накренился и нырнул под лучи лазеров, содрогаясь, когда разрывающиеся с глухим рокотом в воздухе снаряды создали в ночном небе новый слой облаков. Ведущий «Штормовой ястреб» получил попадание, его фюзеляж охватило пламя. Кабину прорезал пронзительный вой неуправляемого снижения. Дума не видел падения истребителя, хотя через несколько секунд вокс-оператор сообщил об ударе о землю.

По небу к ним протянулись белоснежные следы.

— Ракеты! — проревела пилот, резко накренившись вправо.

— Принимаю меры противодействия! — рявкнул второй пилот.

Мерцающие вспышки сигнальных ракет сотрясли ходовую часть, и раб-артиллерист активировал управляемые сервиторами тяжелые болтеры. Они плевали разрывными снарядами в летящие ракеты, и Дума наблюдал, как они взрывались короткими вспышками пламени. Его пальцы глубоко погрузились в защитные гели под головой пилота, и еще одна волна ракет пронеслась мимо их кабины. Еще один «Штормовой ястреб» оторвался от неба, и в воксе раздались крики его пилота. Дума выключил его — звук был раздражающим и совершенно бессмысленным.

На этот раз он увидел краткую вспышку удара о землю.

— Повелитель, нам нужна альтернативная зона приземления.

Дума кивнул, слегка позабавленный намеренным преуменьшением пилота.

Он выбрал руну на картолите, просматривая архивные карты и орбитальные снимки в поисках подходящей зоны приземления возле крепости-монастыря. «Владыка» преодолел максимальную дальность действия ракетных шахт и защитных лазеров, и пилоты, выйдя на орбитальную траекторию, снизили обороты двигатели. Спустя несколько мгновений ночное небо снова стало тускло-синим.

Дума нахмурился, не в силах определить безопасную зону приземления в пределах досягаемости крепости. В сенсориуме Думы вспыхнул закодированный импульс данных, и заговорил другой голос, гулкий, машинный, источающий древнюю силу.

— Доставь нас по этим координатам, смертный. Оттуда мы пойдем пешком.

«Владыка» приземлился в рекомендованной Даэроном зоне высадки — небольшой поляне возле устья реки. Его двигатели заглохли, и Дума вывел своих братьев, активировавших цепные мечи и направивших болт-пистолеты на линию леса. Грязь затягивала его сапоги, хлюпая при каждом шаге по мокрым веткам и листве. Остальные рассредоточились на расстоянии нескольких ярдов между каждым воином, обогнув Второй Отпрыск полукругом.

Дума сорвал шлем и впервые вдохнул кретацианский воздух.

Он был богат кислородом и сбалансирован углекислым газом, что соответствовало составу атмосферы Терры в доисторические времена. Дума не чувствовал вкуса загрязняющих веществ, отравляющих десятки имперских миров, хотя воздух был насыщен незначительными токсинами и ядами. По коже барабанил прохладный дождь, смывая засохший пот. Его вкус был свежим и чистым.

Его внимание привлек стук расцепляющихся магнитных замков.

Застонали механизированные соединения, и послышался стук тяжелых шагов. Плазменные двигатели «Владыки» прозвучали как вопль банши, когда пилоты повели боевой корабль обратно на орбиту. Дредноут вышел вперед, чтобы осмотреть реку и пустую поляну. Несколько минут он неподвижно стоял в молчании, пока его шасси хлестал проливной дождь. Остальные Расчленители ничего не говорили и ничего не делали. Они высматривали угрозы, предоставляя Даэрону возможность подумать в тишине.

Дума не был столь почтителен.

Капеллан подошел прямо к молчащей боевой машине, одним плавным движением вытащил и активировал свой крозиус. Гнев Сангвиния обжигал его грудь добела, подстегивая вонзить булаву в лязгающий коленный сустав дредноута. Эта мысль мучила его, и губы сжались в жестокой ухмылке. Часть его хотела испытать себя в бою против дредноута, хотя он знал, что у этого состязания будет лишь один исход.

— Ваши безмозглые рабы стреляли в нас! — прорычал Дума срывающимся от гнева голосом. Это чувство ворочалось в черепе, как жернова, обещая удовлетворение, если он просто уступит. — Они посмели атаковать сыновей Сангвиния! Почему они это сделали? Они настолько отупели, что не признают возвращения своих хозяев, или вы были настолько жалкими лордами, что они теперь идут против вас?

Дредноут повернулся к нему лицом. По его саркофагу стекали капли дождя.

— Лишь немногие из них обладали навыками управления защитными батареями, и никто не мог проникнуть в систему управления без кодов. Вполне вероятно, что духи машин оружия не смогли распознать «Владыку» или голос вашего пилота и открыли огонь.

— Мы передавали коды, которые дал нам Сет, через ноосферный мост передачи данных, а также через голосовую передачу. Ты подтвердил коды, так что это циклы сна повредили твой разум, или, возможно, тебя послали завести нас в ловушку в этом трижды проклятом мире?

Из вокодера дредноута донесся раскат механизированного грома, посрамив бушевавшую над головой бурю. Один из Разбойников Анджело повернулся. Штурмовые Заступники Мики весело заворчали, а сидевшие неподалеку птицы в панике взлетели. Из-за деревьев доносились крики животных, перекатывающиеся щелчки жвал насекомых, и эхом разносился рев голодных хищников. Пальцы Расчленителей сильнее сжались на спусковых крючках.

Дума опустил пистолет, наведя его на смотровую щель.

Дредноут не двинулся с места, не видя в нем угрозы.

— Следи за языком, косморожденный, — сказал Даэрон, делая громоподобный шаг к капеллану. Дума изменил равновесие, готовый отойти в сторону, если Фуриозо нападет. Два колоссальных «потрошителя» перемалывали воздух зубцами, что были больше головы Думы. — Если я убью тебя за наглость, сомневаюсь, что магистр Ордена станет оплакивать твою смерть.

Дума усмехнулся. Ему было плевать на мнение Сета.

— Эти дикари в нас стреляли! — повторил он, указав крозиусом в направлении крепости-монастыря. Дождь испарился на дезинтегрирующем поле. — Я хочу знать почему.

— Я не знаю, — холодно сказал дредноут. — Что-то изменилось на Кретации. Все ощущается иначе, хотя это нельзя считать сюрпризом. Разлом распространил безумие по всей галактике, посеяв в имперских мирах самое черное сумасшествие и гнусную ересь. Можно ли винить их в том, что они обстреляли незнакомый корабль в их воздушном пространстве?

— Изоляция и подозрительность — не оправдание. Сотни миров выживали в одиночестве и пережили нечто худшее. И не стреляли в нас! — он сделал паузу, повторяя литанию стойкости, чтобы справиться с гневом, который перемежался с его голосом звериным рычанием. — Если они впали в безумие, мы должны сначала определить его степень. Если пал весь гарнизон, мы должны узнать их слабости, их расположение, а затем соответствующим образом организовать нашу атаку. Кретация не бросит нам вызов.

Еще один раскат механизированного грома. Дредноут шагнул вперед.

— Ты думаешь, что Кретация похожа на любой другой мир, — сказал Даэрон. — Это твоя первая ошибка, — Дума ощутил желание ударить ветерана за надменный тон. — Она не похожа ни на один другой имперский мир. Было бы разумно принять во внимание этот факт прежде…

— Движение в лесу! — рявкнул Мика, активируя свой цепной топор. Дума развернулся к нему лицом, почти забыв о споре с Даэроном.

Его шлем попеременно переключал визуальные сигналы: ультрафиолетовые, звуковые, усиленные ауспексом. Между деревьями мелькали тепловые силуэты, чирикающие и лающие пятна мигреневого цвета. Его сенсориум отмечал каждого зверя светящимся красным индикатором, очерчивающим их когтистые предплечья и длинные извилистые шипованые хвосты. Их игольчатые зубы блестели от выделяемого яда. Численность стаи превышала тридцать особей, все субъекты были в расцвете сил.

— Движение по левому флангу, — крикнул Анджело, и Дума увидел вторую, более крупную стаю, носящуюся между деревьями. — Местная фауна сбивается в кучу.

Орда двуногих монстров с щелкающими челюстями и жирно блестящей под дождем хамелеоновой чешуей прорвалась сквозь лес. Они были на голову выше Расчленителей, их тела покрывали толстые мускулы и сухожилия. Дума направил прицел на бронированный лоб зверя, и болт-снаряды разнесли его на части. Пушки Расчленителей осветили ночь, залпы масс-реактивных болтов убивали существ толпами. Они устремились к космическим десантникам, прыгая по своим мертвецам, с глазами, полными голода и звериной ярости.

— Клянусь Сангвинием, вы удержите свои позиции! — взревел Дума, застрелив еще одного. — Не посрамите Великого Ангела, даровавшего вам жизнь! Мы — гнев! Мы — смерть!

Дума дал залп в грудь более крупного зверя, голову которого венчал небольшой гребень из разноцветных шипов. Болты разнесли его в алый туман. Он сменил цель, уничтожив череп другого существа одним выстрелом. Упал третий, затем четвертый, и его убил тот же шквал болтов. Один подошел слишком близко, и его когти оставили глубокие борозды на керамите Думы. Единственный удар крозиуса прикончил тварь, отделив голову от тела.

Он раздавил голову в месиво, на всякий случай.

— Овиракторы, — прогремел дредноут, и его автоматические заряжающие устройства перебросили боеприпасы в подвешенные штурмовые болтеры. Град осколков разорвал двух скачущих зверей на куски сырого, окровавленного мяса. Дума парировал цепкие когти другого, выпустив в его живот очередь масс-реактивных снарядов. — Их хвостовые шипы покрыты мощными нейротоксинами.

Один из Разбойников, Сендек, упал. Его горло было перерезано хвостовым шипом.

— Очень своевременно, брат, — сухо сказал Мика, обезглавливая одного из зверей. Заступник упал, его грудь и нагрудник были разорваны твердыми, как алмаз, когтями тварей. Дума развернулся, чтобы избежать удара хвостом. Он уложил овикратора выстрелом в голову, добил крозиусом, и тремя быстрыми выстрелами разнес еще двоих. Его пульс ускорился, когда он вошел в ритм боя, атакуя как крозиусом, так и пистолетом. Его пальцы сжались на рукоятке булавы, борясь с желанием поддаться реву ярости Сангвиния, сжигавшему его кровь.

— Я — гнев! — взревел Дума. Кровь овирактора заливала его визор. Он позволил Жажде выскользнуть на свободу, уничтожив двух хищников, пирующих на трупе Сендека. — Я — смерть!

Он дал последнюю очередь, сбив овирактора, пытавшегося обойти Мику. Штурмовой сержант благодарно кивнул, отрезав хвост зверю, сражавшемуся с одним из его Заступников. Дума выпотрошил другого, и кровь забрызгала его визор. Она окрасила его зрение красным и черным, и капеллан завыл, направляя зверя в своей крови. Мир превратился в бесконечное красное пятно, запах меди и влажное чавканье изуродованной плоти захлестнули его чувства.

Он убивал до тех пор, пока убивать стало некого.

Дума задыхался, на лбу выступил пот. Он позволил своему крозиусу упасть в грязь, его навершие отключилось. Мир медленно возвращался в фокус, но красная дымка не хотела исчезать из его поля зрения. Трупы валялись на земле, кровь сочилась из разорванной плоти, заляпанной грязью. Его кровь горела от жажды убивать, но никого не осталось. Он пробормотал молитву Сангвинию, заставив свое дыхание и пульс замедлиться.

Его братья дергались и рычали, каждый из которых боролся с инстинктом убийцы, заложенным в крови. Их осталось семнадцать, некоторые изо всех сил сопротивлялись желанию броситься в джунгли сломя голову на поиски новых жертв. Те, кто быстрее всех восстановил равновесие, забрали у мертвецов боеприпасы и запасные боевые доспехи, а Туриэлю выпала мрачная честь собрать прогеноиды павших Расчленителей. Все три органа были извлечены без проблем.

— Кретация не терпит слабых.

Даэрон подошел, произнося эти слова как аксиому.

— Мои братья не были слабыми, — прорычал Дума, перезаряжая болт-пистолет.

Он позволил себе порцию адреналина из своей фармакопеи, позволив ему вытеснить гнев обратно на передний план, позволив задушить горе. Он отдал приказ Мике собрать дрова для костра. Сейчас было не время скорбеть. — Они пали в бою, прославляя Амита и Великого Ангела.

— Если тебе от этого легче, то верь в это.

— Ты сказал, что я не знаю Кретацию, — Дума процедил эти слова сквозь стиснутые зубы, сопротивляясь возродившемуся желанию ударить дредноут. — В этом ты прав. Итак, у тебя есть какой-нибудь полезный совет, кроме очередных детских оскорблений и беспочвенных упреков?

— Там есть лагерь, — сказал Даэрон, и Дума не был уверен, услышал ли он легкую улыбку в голосе дредноута. — Место великого паломничества, как племен, так и Ордена. Это в нескольких часах пути на север, в сторону гор, но там может быть ключ к разгадке того, что произошло в наше отсутствие, или люди, которые смогут нам об этом рассказать.

Дума обдумал это, затем отошел в сторону.

— Веди, брат.

Барахиэль сделал глубокий вдох и открыл глаза.

Его покрытое шрамами лицо со смуглой кожей смотрело на него с красующегося на стене герба Ордена из кровавого камня и пластали, но без бороды и серебристо-золотых волос, которые смягчали угловатые линии. Холод впился в его обнаженную плоть, скользил по конечностям и вонзал ледяные клыки в грудь. Иней покрыл люмо-сферы, которые были единственным источником освещения в камере для медитации, мерцая в такт нежному пульсу плазменных двигателей Справедливости Кретации. Эффект должен был быть успокаивающим, но Барахиэль счел его невероятно раздражающим.

Он сделал еще один глубокий вдох и снова попытался сосредоточиться.

Накалившийся добела гнев Великого Ангела не желал утихать в его жилах. Дума унизил его. Снова. Капеллан подорвал его авторитет, сделал посмешищем в глазах Четвертой. Теперь эмиссар Сета добровольно дал на это свое благословение, заставил его остаться на борту ударного крейсера, мучительно близко, но в то же время болезненно далеко от ответов, которые могли бы спасти его — спасти их — от Ярости. Пальцы апотекария сжались в кулаки, зубы стиснулись. Их бессмысленная вера в то, что Ярость была частью их самих, только приблизит их к проклятию. Это было отвратительно, извращенно, граничаще с бредом. Он не мог этого понять.

Вокс-панель на переборке запищала, прерывая его размышления.

— Лорд Барахиэль, — минута протянулась в молчании. — Лорд Барахиэль?

Барахиэль поднялся из сидячего положения, сочтя усилия тщетными, и осторожно помассировал мышцы, чтобы восстановить кровообращение. Он не двигался с места уже несколько часов, хотя и не ощущал глубокого чувства спокойствия или осознанности, только жгучий холод камеры для медитации и термоядерную печь гнева Ангела. Вокс-плата продолжала пронзительно верещать, и он увидел идентификационную метку, обозначавшую ее как приоритетный сигнал, посланный с мостика.

Он нажал кнопку рядом с решеткой динамика, и та живо затрещала.

— Сержант Тумело, — сказал Барахиэль, — надеюсь, ты беспокоишь меня не без причины.

— Да, брат, — Барахиэль уловил отголоски дрожи в голосе молодого сержанта и почувствовал, как частота вибрации палубы изменилась. Из-за коррекции курса, предположил он. — Тебя вызывают на палубу заключенных. — Барахиэль скорее почувствовал, чем услышал, мрачное отвращение, пронизавшее голос Тумело. — Одному из подопечных Думы требуется твоя помощь.

В горле апотекария родилось влажное рычание. Он потратил достаточно время на бессмысленные занятия. Ему нужно было продолжить свои исследования.

— Это срочно?

— Меня заверили, что да.

Кислотная слюна пузырилась в горле Барахиэля, обжигая слизистую. Это заставило его тяжело сглотнуть, чтобы нейтрализовать ее в желудке. Пусть он не смог убить Люцифера, его враждебность к Роте Смерти осталась неизменной. Они были проклятием, пятном на возрождающейся репутации Расчленителей, невыносимой угрозой их душам и рассудку. Но эта истина не умаляла его долга перед Ангелом и своими страждущими братьями.

— Я понял, — сказал Барахиэль, и в его голос вкралось рычание. — Уже иду.

Тумело отключил связь, оставив Барахиэля в тишине.

Барахиэль вышел из камеры для медитации. Вкус благовоний сменился соленым привкусом человеческого пота, вызванного страхом. Он прошел мимо деревянного стола, все еще заваленного исследовательскими материалами, светильники над которым были заменены гнездом для сервочерепа. Устройство находилось в нем, и на его виске периодически мигал красный огонек, пока оно заряжалось. Его глаза были заменены сканером с узким лучом, а похожие на циркуль конечности — дополнительными устройствами хранения данных и вокс-рожком. Он посвятил большую часть своих исследований его памяти и жаждал продолжить свою работу.

Этот путь на двенадцать-алеф было лишь помехой этому.

Слуги стояли в небольшом узле в малиновых одеждах. Пространство над их сердцами было отмечено символами Четвертой Роты и Техникарума. Они дергались и дрожали при его приближении, и Барахиэль чувствовал, как их робкие взгляды скользят между его плотью и полом. Он не обладал никаким психическим потенциалом своего генного отца, но, тем не менее, он чувствовал их мысли как обжигающие клейма, ядовитые и коварные. Он читал их по едва заметным подергиваниям челюстей, дрожащему расширению зрачков и мягким искоркам пота. Это были мысли, которые смертные не осмелились бы высказать вслух, даже в своих берлогах или в уединении своих жилищ.

Мясник. Чудовище. Дьявол. Дикарь. Головорез. Убийца.

Они разбередили шрамы, оставшиеся на его душе после перехода через Разлом.

Барахиэль достиг центра комнаты, где на эстакаде его ждала силовая броня, которую обработают и закрепят его рабы. Каждая секция была заново покрыта лаком, повреждения, полученные от столкновений с пособниками ксеносов и рабами-повстанцами, устранены, а на наплечниках появились новые почести. Слуги ждали, сжимая инструменты в потных, дрожащих руках. Они поклонились с удивительной синхронностью и ожидали предстоящей команды.

— Оденьте меня.

Слуги поклонились и двинулись вперед, чтобы покрыть его тело священными маслами и порошками, выкрикивая заговоры на высоком готике, измученном трущобным акцентом дюжины миров. Они надели на него бодиглов, стараясь прикрепить его к нервным гнездам, врезанным в его тело, кланяясь и бормоча извинения между каждым благословением, когда пальцы соскальзывали и касались его тела или пытались застегнуть застежку. Барахиэль почти не замечал их. Его внимание было сосредоточено на сервочерепе, сидящем в своем гнезде, и исследованиях, которые его ждали.

Вскоре камеру наполнил механический звук процесса надевания брони.

— Господин Барахиэль.

Еще одна фигура шагнула вперед, когда рабы прикрепили нижний слой мышечных волокон и аблятивную раму из адамантия к его левой голени и икре, проверяя интерфейсные реле. Губы Барахиэля дернулись, и он едва поморщился, когда электрический сигнал больно ударил по нервам. Фигура, смертная женщина с прижатым к груди инфопланшетом, поклонилась и приблизилась. Ее запятнанная кровью белая медицинская одежда резко контрастировала с красной Техникарума.

Эша снова поклонилась.

— Простите мое вторжение, господин.

Оскорбление было непреднамеренным, но все равно раздражало. Его разочарование вырвалось в виде бурлящего вздоха.

— Я не твой господин, адъютант, и не чей-либо еще. Я устал напоминать тебе об этом.

— Прошу прощения, апотекарий, — сокрушенно ответила она и низко поклонилась.

Барахиэль принял извинения пренебрежительным взмахом руки. Он понимал причины, по которым она начала использовать этот титул. Титулы порождают дистанцию, создавая слой изоляции между людьми в разных иерархических ролях. После ужасов, свидетелем которых она стала и в которых участвовала во время перехода — их попыток обуздать Жажду и последовавшего за этим восстания — Расчленителя озадачивало то, что она не поддалась какой-то форме мании.

— Зачем ты пришла, адъютант? Снова логистические отчеты?

— Частично, — сказала она, выходя на свет.

Барахиэль почти мгновенно заметил темные круги вокруг ее глаз, пожелтевшие зубы и явное отсутствие личной гигиены. Он чувствовал запах химического коктейля, текущего в ее крови, стимулирующего ее разум и тело. Это была адская смесь рекаффа, палочек лхо и боевых стимуляторов, используемых Астра Милитарум и воинами Ордена. Его пальцы сжались в кулаки, вызвав у Эши легкую дрожь. Несколько одевавших его рабов тяжело сглотнули.

— Возникла проблема с вашими запросами на наземную экспедицию.

Барахиэль хмыкнул. Это была третья подобная проблема.

— Объяснись.

— Химические цеха вышли из строя из-за восстания, — сказала она, введя что-то в свой планшет, прежде чем повернуть его лицом к нему. Он быстро просмотрел отчет о повреждениях, а она продолжила. — Усилия Техникарума починить их оказались тщетными. Запасные части были использованы для ликвидации диверсии на плазменных двигателях.

Барахиэль выругался. Несколько рабов вздрогнули.

— Сколько можно выделить для высадки? Приблизительно.

Она проверила свой планшет.

— Треть, если Бог-Император улыбнется нам.

— Треть? — слуги, ставившие рамы крепления панциря в нужное положение на его бедре, вздрогнули, и их надзиратель тут же сделал им выговор. — Мои требования уже были намного ниже минимума. Нам нужны эти припасы, адъютант, иначе тестирование местного населения не будет тщательным. — Он вздрогнул, когда по его голени прошёл очередной спазм. — Орден не может допустить ни намека на предательство или скандал в новом Империуме. Инквизиция не дремлет.

Его отвращение усилилось при резком всплеске запаха страха, исходящего от рабов.

Эша равнодушно кивнула, встретившись с ним взглядом.

— Что я должна сделать?

Барахиэль на мгновение задумался над вопросом, затем улыбнулся. Он знал одно место на борту Справедливости, где было много припасов. Он сам утвердил приказ несколько недель назад.

— Поручи грузовым сервиторам перенести припасы с палубы заключенных. У них есть полностью укомплектованный медицинский центр и несколько палат поменьше с дополнительными расходными материалами.

Его не особенно волновало, что Дума будет жаловаться, или что припасы были предназначены для проклятых по собственному требованию капеллана. Тесты на чистоту генов кретацианцев стояли в приоритете.

Эша выглядела так, словно собиралась возразить, но передумала.

— Как пожелаешь, апотекарий. Я прикажу подготовить дополнительное хранилище и транспортировку.

Барахиэль кивнул, слегка поморщившись, когда нейронные разъемы на его левом сабатоне соединились с разъемами, врезанными в его лодыжку.

— Хочешь сообщить мне о чем-то еще?

Эша постучала по планшету, затем достала портативный гололитический проектор. Щелкнула кнопка активации, и маленькую ячейку осветили зернистые гололитические изображения. Это были хирургические схемы, трехмерные снимки, наложенные на точки данных, которые тщательно каталогизировали повреждения и различные методы восстановления, упорядоченные в порядке сдерживающих факторов, процентов риска и различных периодов реабилитации. Барахиэль переварил аннотированные сканы одним взглядом, и на его лице возникла хмурая улыбка.

Очередное отвлечение от его исследований и спасения Ордена.

— Лорд Аднацио получил серьезное повреждение нервов во время тренировки, — сказала Эша, и короткие вспышки анимации продемонстрировали ограниченную нервную проводимость Аднацио. Хмурый взгляд Барахиэля стал еще мрачнее. — Я уже вывела его с линии боя под вашим руководством, но нам нужна ваша помощь в восстановлении поврежденных нервов. — Она глубоко и судорожно вздохнула. — У нас нет нужных навыков.

Барахиэль какое-то время молчал, и его молчание было наполнено скрежетом и визгом инструментов.

— Ты слишком усложняешь процедуру, — наконец сказал он, наблюдая, как пара рабов благословляет, а затем переносит подкладку на его грудь. Полированная пласталь была пропитана священными маслами, благословленными марсианским жречеством. — Сохранение слишком большого количества его имеющейся плоти не является практическим методом восстановления боеспособности. Это также увеличивает риск дальнейшего повреждения во время процедуры. Полная аугметическая замена более эффективна и соответствует вашим навыкам.

Он удержался, чтобы не взглянуть на сервочереп.

— Мой господин, — начала Эша, и Барахиэль зарычал, услышав этот титул. Она, казалось, не замечала этого, а говорила медленно, как будто каждое слово требовало предельной концентрации. — Такая процедура, может быть, быстрее и проще, но она не всегда столь эффективна. Это может привести к более длительным периодам выздоровления и адаптации, тем самым задерживая его возвращение на поле боя, а это означает, что рота становится слабее в решающий момент. Я рекомендую тебе пересмотреть свое решение.

Она сверилась с планшетом, цокнув языком. Это было крайне раздражающе.

— У нас уже есть подходящая замена, и ты передал командование кораблем госпоже Этайн. Как только дело на палубе заключенных будет решено, у тебя не будет неотложных обязанностей, и этот цикл обескровливания будет завершен.

Барахиэль снова подавил желание взглянуть на сервочереп.

— Моего внимания требуют различные обязанности. Для конкретной миссии, что выше твоего уровня допуска.

Взгляд Эши метнулся к черепу, а пальцы Барахиэля рефлекторно сжались.

— Сэр, я еще раз прошу вас пересмотреть этот образ действий. Ваша главная обязанность — благополучие боевых братьев, назначенных в эту экспедицию, — ее тон был почти умоляющим, и Барахиэль почувствовал внезапный холодок, пробежавший по спине. — Не давайте лорду Думе новые козыри.

Между ними воцарилась молчание, наполненное скрежетом и визгом инструментов.

— Я отдал тебе приказ, адъютант, — в голос Барахиэля ворвалась угроза, будто открылся клапана давления. От гнева его вены медленно закипели, и Эша с остекленевшим выражением лица встретилась с ним взглядом. Ее сочувствие выводило его из себя его. — Выполняй!

Эша поклонилась и оставила его. Ее несогласие было очевидным.

Барахиэль смотрел, как она уходит. Механический звук его доспехов медленно нарастал, заполняя тишину, которую она оставила позади. Он пытался выбросить ее из головы, но смысл ее слов тянул его, как ребенок своего родителя за руку. Была ли она права, задавая ему вопросы? Действовал ли он в своих интересах, а не в интересах своих братьев и Ордена?

Он отбросил эту мысль в тот момент, когда она возникла.

Разумеется, он действовал в их интересах.

Со лба Думы катился пот и жег глаза. Он покрыл щеки, образовав тонкий слой инея вокруг уплотнителя горловины. Вскоре после восхода солнца дождь утих, и звезда Корифос усеяла землю джунглей мерцающими пятнами цвета сердолика. Рев хищника прорезал деревья справа, и в груди Думы зашевелилось гневное возбуждение. Он жаждал убить еще одного зверя, отомстить за боевых братьев, которых он уже потерял в этом проклятом мире.

Он вырезал их имена на своем наруче после того, как их тела были сожжены.

Сендек. Тамас. Наматар. Осе. Силол.

Печаль смешалась с гневом, и на его губах расцвело новое проклятие.

Им не следовало спускаться на Кретацию. Позволить глупой сентиментальности дредноута привести их сюда было ошибкой, стоившей его братьям жизни, и за это он будет просить прощения у Великого Ангела до самой своей смерти. Им следовало вернуться на Справедливость и атаковать крепость-монастырь всеми силами роты. Его павшие братья еще были бы живы или пали бы в славной битве. Вместо этого они сгорели из-за его слабости. Что-то закололо кожу на его шее. Он снова выругался, крутнул вокруг себя крозиус, образуя дугу из сверкающей стали. Большое хищное растение рухнуло на землю с переломленным стеблем, чьи челюсти с игольчатыми зубами раскрылись и дрожали, выпуская в землю мощные некротоксины. Ему почти удалось его убить, и эта попытка укрепила его убежденность и отвращение.

Они должны только взять то, что им нужно, а затем сжечь этот мир дотла.

Капеллан вдохнул воздух, и его имплантированный нейроглоттис отфильтровал ароматы леса на отдельные запахи. Сильнее всего был запах влажной земли и мертвой растительности, поднимавшийся от студенистых пятен на его нагруднике и наплечниках. Они маскировали его в этом новом и враждебном мире. Это была необходимость, вызванная засадой, унесшей Осе и Силола. Исследование Туриэлем повинного в этом зверя выявило утонченную обонятельную полость, и ее чувствительность наводила на мысль о биоинженерии, а не эволюции. По его команде Расчленители покрыли свои доспехи ядовитой грязью, приглушив запахи полировальных порошков и мазей.

Они не могли себе позволить выделяться в этом негостеприимном и чужом мире.

Под вонью, покрывающей их силовую броню, он чувствовал запах влаги, впитывающейся в растительность. Токсины и легкие галлюциногены, которыми они дышали, приправляли горячий сухой воздух, но их воздействие нивелировалось его развитой физиологией. Он двинулся дальше, ощущая феромонный след хищника альфа-класса, пометившего расколотую ветвь остролистного дерева, и гниющую плоть трехдневной добычи, испачканную тем же запахом. Он ускорил шаг, преследуя тень запаха, почти утонувшего в круговороте жизни и смерти, сгущавшем воздух джунглей.

Он поднял сжатый кулак. В его глазах блеснуло любопытство.

— В чем дело? — спросил Туриэль, подходя к нему. Один наплечник его алого боевого доспеха был сильно поврежден в битве с овиракторами. На его поясе висели пять криоконтейнеров с горящими зелеными огоньками.

— Еще одна стая ракторов? Спиноракс?

Дума еще раз вдохнул воздух, чтобы убедиться.

— Нет. Древесный дым, пятьсот ярдов к северу. Смешан с кровью. Старой. Гниющей.

Щелкнул вокс, призвав Мику и Анджело в начало колонны. Грязь и беловатый герметик для брони закрыли самые серьезные повреждения, а на наколеннике Анджело виднелась руна с именем Осе — пластина была снята с трупа до того, как ее обладатель был сожжен на костре. Мика передвигался сбивчиво, сквозь порез от когтей на бедре были видны параллельные струпья. Они натянулись, когда он присел рядом с ними, вызвав легкую дрожь.

Дума вытащил боевой нож и начертил на земле диаграмму.

— Расстояние и направление соответствуют координатам лагеря, о котором говорил наш почтенный брат, — сказал он, рисуя базовую диаграмму из описания Даэрона. — Нельзя предполагать, что они союзники, и мы не можем слишком сильно рассредоточиться в этой враждебной среде. — Он огляделся. Его уши отчетливо улавливали охотничий рев далекого хищника. — Мы должны максимизировать наше тактическое преимущество, разделив наши силы и удлинив линию обороны.

Он отметил четыре точки на грубой диаграмме, описывающей форму буквы «U».

— Анджело, поведешь свой отряд влево и разделишь на две команды. Мы с Микой обойдем правый фланг и сделаем то же самое. Ничего не предпринимать, пока я не дам сигнал продвигаться в лагерь.

Они кивнули и рассредоточились. Отделение Анджело двинулось к левому флангу.

Дума двинулся с половиной отряда Мики к краю леса. Когитаторы его брони помечали ядовитую флору янтарными значками. Красные индикаторы угрозы мигали над теми, кто предпочитал человеческую плоть, и цепной топор Мики перерубил стебель еще одного такого же растения. Оно шлепнулось на землю, и его предсмертный хрип испустил поток ядовитых паров, воспламенивших его дыхательную систему. Броне Думы потребовалось несколько минут, чтобы очиститься от токсинов.

Отряд с Думой и Микой в центре рассредоточился на двадцатиярдовом участке леса. Дума присел рядом с сержантом-штурмовиком в высокой траве, осматривая лагерь через узкий участок луга, отделявший его от джунглей.

Лагерь был большим, но простым по своему устройству. Его периметр был окопан и утыкан кольями, а по окружности небольшой навесной стены из камня, глины и раствора была вырыта вторая траншея. Между стеной по периметру и траншеей были равномерно расставлены деревянные столбы, к каждому из которых было прикреплено несколько небольших факелов. Его сетчатка сфокусировалась на связующем материале, а губа скривилась, когда он узнал в нем высохшие, потемневшие от времени человеческие сухожилия.

Он всмотрелся дальше и насчитал более сотни палаток разных стилей и размеров, построенных из деревянных кольев и дубленых шкур животных. Самые маленькие палатки стояли на краю лагеря. Он предположил, что они предназначались для опоздавших и людей с более низким достатком или социальным статусом, в то время как более крупные палатки и павильоны ближе к центру отмечали вождей племен и других влиятельных людей. Они собирались группами вокруг равномерно расположенных знамен, хотя он не был уверен, обозначают ли они количество кланов или семейных линий. Изображения не могли иметь никакого более глубокого значения. Кретацианцы не отличались логикой и интеллектом.

Дума был вынужден пересмотреть свою оценку, и не без хмурого взгляда, когда его сетчатка распознала центральную структуру. Это была пирамида, построенная из добытого камня, хотя и не похожая на те, что были возведены для мифических фаросов некогда великой Гиптии, чтобы увековечить их величайшие триумфы и укрепить свою власть над населением. Она имела ступенчатую конструкцию с лестницами, рассчитанными на смертных, которые вели на вершину. На нижних уровнях было множество окон и входов, рассчитанных как на людей, так и на космических десантников.

На его вершине находилась центральная плоская платформа, на которой был воздвигнут небольшой мемориал. Статуи украшали каждый из четырех углов пирамиды, запечатлевая кретацийских воинов в моменты триумфа, смирения, гнева и размышлений. Эти статуи отражались на мемориале в центре пирамиды. В мраморе и кровавом камне узнавался символ Расчленителей. Дума не видел внутри ни света факелов, ни поднимающегося от утренних костров дыма, ни ям для приготовления пищи, которые наверняка там были. Лагерь казался заброшенным. Оттуда шел сильный запах гниющей крови.

— Есть признаки жизни? — Дума обратился по воксу к Мике, проверяя свой пистолет.

— Показания ауспекса результатов не дали, — прорычал сержант, ударив по блоку ауспекса на ближайшем дереве. Устройство сердито завопило, но не дало более четкого ответа. — Остаточный эффект шторма мешает его работе, а объем местной фауны и биологического вещества не дает получить четкие показания. Похоже, придется полагаться только на визуальное подтверждение.

Дума нахмурился, встал и подал по воксу сигнал другим отрядам о сближении. Отделение Мики двинулось вместе с ним.

Расчленители побежали через луга, пересекая узкую дамбу, соединяющую огненную траншею. Сырая нефть и животный жир покрывали раскуроченную землю густым слоем грязи. Запах был приторным и совершенно неприятным. Дума вошел в лагерь, подняв болт-пистолет Абсолвор и переведя его в режим автоматического огня. Палец слегка надавил на спусковой крючок, гарантируя, что он будет готов выстрелить в любой момент. Мика и его отряд следовали за ним между группами палаток, перемалывая воздух цепными мечами и подняв пистолеты. Примитивные безделушки и пучки трав стояли на столах рядом с кусками мяса, оставленными гнить, и реагентами, бродившими в маленьких глиняных горшках.

— Лорд, — передал Анджело по воксу, и Дума увидел на своем картолите, что сержант Разбойник уже был у подножия пирамиды, — вы с братом Даэроном захотите это увидеть.

Дума побежал к пирамиде, Мика и его половина отряда следовали за ним. Трупов видно не было, но повсюду витал запах смерти. Капеллан провел их мимо больших палаток и павильонов, отметив растущее количество вымпелов и племенных тотемов, висящих на шнурах из сплетенных волос и сухих сухожилий. Челюсть Думы сжалась. Он чувствовал отвращение к примитивизму и дикости, которые он видел в каждой палатке и павильоне.

Вокруг пирамиды были разбросаны мертвецы.

Дума перешагнул через изломанные, изувеченные трупы мужчин и женщин, чья одежда была столь же разной, как и их клейма и татуировки. Началось разложение, окрашивающее их плоть в зеленоватый и заразно-желтый оттенок, словно синяки на полпути заживления. Их животы раздулись в гнусной пародии на беременность, увеличенный обхват был вызван накоплением газов в брюшной полости и личинками насекомых, роющими новые логова в мясистых складках. Личинки пробирались сквозь гнойные раны, пожирая жировые ткани. Мухи наполняли воздух своим жужжащим шелестом, питаясь плотью, давшей им жизнь.

Дума не чувствовал печали, только раздражение.

От этих ничтожеств ответов не будет.

Дума подошел ближе к пирамиде и обогнул ее, не обращая внимания на влажный хруст костей и мертвой плоти под сабатонами. На каждом фасаде были вырезаны пиктограммы и клинопись, некоторые из которых потускнели от времени и десятилетий ненастной погоды. На них были изображены собравшиеся ангелы, спускающиеся на крыльях священного огня, чтобы обрушить праведную ярость Ангела и Императора клинком и болтером. Извивающиеся змееподобные сслиты были зарезаны рядом с наемниками-рептилиями Тареллии, а фигуры слогтов в капюшонах падали рядом с мускулистыми обезьяньими силуэтами орков.

В каждой сцене ангелы побеждали и пили кровь мертвецов.

Кровеносные каналы были вырезаны в каменной отделке каждой лестницы, следуя слоям пирамиды. Они резко заканчивались над глубокими чашами и корытами, установленными на высоте, удобной для человеческих рук, выходы которых были вырезаны в грубой имитации благородного облика Сангвиния, чьи ангельские зубы были обнажены в зверином рыке. Кровь текла между зубами, застывая в потемневших от времени впадинах. Несмотря на то, что кровь свернулась с началом разложения, ее запах был отчетливо животным, и тот же запах и окраска были на руках и щеках мертвых кретацианцев.

— Они — это мы, — подумал Дума, и от этого откровения его кровь похолодела и будто превратилась в желе. Он осмотрел огненные чаши, окружающие пирамиду, вдохнул запах выжженной земли и пепла, смешанный с ароматом пролитой крови. — Орден изменил дикарей, чтобы они подражали нам.

— Здесь нет детей, — заметил брат Гатрикс из отряда Мики, отвлекая капеллана от тошноты. Заступник перевернул труп сапогом, рассматривая лицо мужчины. Личинки и мухи медленно пожирали то, что от него осталось, и в нескольких местах вылезли кости. — Здесь есть целые родословные: от старейшин, готовых к сожжению, до взрослых, едва вышедших из юных лет. Но здесь нет ни одного ребенка.

Дума оглянулся и увидел, что Заступник прав.

— Должны быть, — сказал Даэрон, направляясь к маленькой группе Расчленителей. Думе было неприятно видеть, как трое его воинов склоняются перед почтенным дредноутом. — Это место Избрания в Орден, где дети мужского пола соревнуются за право стать претендентами.

Дума взглянул на Даэрона.

— Без Ордена в этом не было бы никакого смысла.

— Отсутствие Ордена ничего не меняет. Племена совершают сюда паломничество, чтобы отдать дань уважения павшим сыновьям Кретации через десять тысячелетий и стать свидетелями Выбора. В этом месте Амит провозгласил Право Завоевания и принял в Орден первых кретацианских претендентов. Это место имеет значение для любого ребенка в этом мире.

Дума ничего не сказал и окинул взглядом древнюю пирамиду, изучая высеченные на ее камнях истории. Пирамида была больше, чем храмом древних героев и дней их славы. Это был памятник моменту, который навсегда изменил его Орден, тихое напоминание о том, что каждый триумф с тех пор, возможно, не состоялся бы без крови, пролитой Кретацией и ее кланами. Это был символ связи, существовавшей между Орденом и его народом, связи, выкованной в крови и пламени. Его гнев по поводу осквернения столь важного места в истории Расчленителей утих, когда его ухо Лимана уловило неожиданный звук — пение.

Остальные замолчали и повернулись к монументу.

Дума отдал приказ Мике и Анджело, и их отряды рассредоточились вокруг пирамиды, по одной секции на каждой из четырех лестниц. Они устремились вверх, оружие перемещалось по открытому пространству. Пение становилось громче и отчетливее, аромат трав и древесного дыма — сильнее. Когда он вошел в монумент, он почувствовал вкус опиоидов и галлюциногенов, а его улучшенный организм мгновенно отфильтровал токсины из кровотока.

Внутри монумента он остановился, и у него перехватило дыхание.

В центре возвышалась статуя Перворожденного космического десантника, облаченного в древние терминаторские доспехи, и в ней была прекрасно передана его аура безжалостной, гневной энергии и сдерживаемого насилия. Цепные мечи подчеркивали смертоносность его силовых кулаков, дополненные двумя штурмболтерами, врезанными в их поверхность. Дума не нуждался в уроках истории Ордена, чтобы узнать эту фигуру. Его изображение существовало в каждом реликварии и архиве на борту Виктуса.

Насир Амит, дикий владыка.

У ног Амита на постаменте для подношений лежал труп зверя. Он был намного крупнее овиракторов, с боками, покрытыми толстой мерцающей чешуей, и тремя колючими плавниками, простиравшимися от затылка до копчика. Его челюсти были крокодильими, с бритвенно-острыми зубами длиной с руку космодесантника. Копья из пожелтевших костей держали его желудок открытым, и его потроха вывалились на меньший постамент, установленный под главным алтарем. Кровь застыла в каналах у его ног и в более мелких прорезанных в стенах проходах, ведущих на нижние уровни пирамиды.

Две дюжины кретацианских юношей преклонили колени перед алтарем, их щеки были покрыты засохшей кровью. Это были мужчины, каждый из которых подходил по возрасту для имплантации генного семени, в их дыхании и крови чувствовался крепкий запах опиоидов и инфекций. Деяния были выбиты чернилами и выжжены на их руках и груди, и Дума был вынужден признать, что под маской трайбализма[28] они были прекрасными кандидатами на имплантацию. Твердые как железо мышцы, свернувшиеся под плотью, окрепли за всю жизнь, посвященную выживанию, и они даже вели себя как воины.

Мика пролаял на кретацианском языке что — то похожее на приветствие.

Они одновременно повернулись. Некоторые потянулись за дубинками и копьями. Другие оставались ошеломленными, как будто наблюдая за призраком. Дикари сгрудились вместе, не проявляя никаких признаков сверхчеловеческого страха, столь распространенного среди смертных. Вместо этого они казались полными энергии, как будто Дума и его воины были героями, вернувшимися из самых древних сказок.

Один приблизился к Думе, его кожа была угольно-черной, как у экваториальных кланов, вся в шрамах и клеймах. Дума заставил себя оставаться неподвижным, не обращая внимания на дискомфорт, когда юноша осторожно смахнул грязь с его правого наколенника. У того перехватило дыхание, когда он увидел символ Ордена. Парень упал на колени, и его грудь затрепетала, когда он снова встретился взглядом с Думой.

Глаза юноши были мокрыми от слез радости.

«Владыка» пронесся через удерживающее атмосферу поле и втиснул свой массивный корпус в главный ангар. Барахиэль изучал его через внешние пикт-каналы — пещеристое пространство, освещенное только люменами, установленными на крыльях. Его устье наполняла горстка шаттлов «Арвус» и «Аквила» в стартовых люльках. Корродирующие напорные шланги тянулись от топливных портов к рядам цистерн и бункеров. Пласталевые корпуса покрывала ржавчина. Яркие вспышки сопровождали подачу, синхронизируясь с точными выбросами ионизированного плазменного пара, пока корабль готовился к приземлению.

На сетчатке Барахиэля замерцал обратный отсчет, и он почувствовал, как его пульс участился одновременно от гнева и удовольствия. Он стоял во главе штурмовой колонны, его броня заливалась кроваво-красным сиянием верхних люменов. Его разочарование по поводу того, что его оставили на ударном крейсере, лишь немного смягчилось возможностью обыскать звездную крепость. Не имея возможности коснуться их спасения собственными руками, он хотел хотя бы что-то сделать для этого.

Как только звездная крепость будет зачищена, ничто не помешает ему ступить на Кретацию.

«Владыка» расположился в главном ангаре, его двигатели заглохли, а штурмовые рампы опустились еще до того, как посадочные когти коснулись палубы. Барахиэль с грохотом помчался по штурмовой рампе, сервомоторы его брони поглотили удар с резким визгом, когда он пролетел последние пять футов. Следом высадились шесть Изничтожителей Кастиэля и три Искоренителя отряда Азариэля. Они выстроились веером в широкий строй в виде наконечника стрелы, направив оружие во все стороны. Штурмовые Заступники Адариэля выбежали из второго отсека и присоединились к нему.

— Станция бездействует уже лет двадцать, — сказал Адариэль, указывая на ящики с пайками Милитарум, составленные справа. Даты были отпечатаны грязно-белой краской, а поверх них образовался толстый слой пыли. Леса и листы промышленного пластека простирались вдоль одной стены, станки и отрезки труб разной длины оставались рядом с секциями пластали с потертой белой краской и указателями направления. — Данным авгуров можно верить? Кажется, станция обесточена. Похоже, здесь даже сервиторы не были активны.

— Данные подтвердил сам Хариэль, — сказал Барахиэль. Картолит его шлема опознал люк, ведущий на командную палубу. Он активировал руну взглядом, и проекция картолита сместилась, показывая вид сверху на их маршрут — золотую нить между тонкими синими линиями.

По сигналу Барахиэля они вышли из ангара, включив прожекторы на шлемах и направляя оружие на каждый люк и огневую позицию. Из реакторных блоков клубились мерцающие потоки тепла. Воздух был разреженным, холодным и вялым, но очищенным от загрязнений. Это была единственная функция жизнеобеспечения, действовавшая во внешних слоях звездной крепости. Остальные критически важные системы на его сетчатке отображались как минимальные или нулевые, а энергия перекачивалась в другие области установки. Только когитаторы командной палубы могли предоставить больше информации.

От холода волоски на руках Барахиэля встали дыбом, мышцы живота напряглись в предвкушении. Над головой, будто лесные лианы, тянулись порванные кабели, лужи замерзшего хладагента и армированное стекло сверкали, как драгоценные камни жутко серого цвета под звездно-белыми фонарями. Охристые пятна ржавчины паутиной покрывали углы нескольких переборочных плит, а люки во внутренние святилища были запечатаны или заперты. Над темными проходами сверкали огни, разорванные трубы и разбросанные ящики служили прекрасными местами для засады.

Они рискнули проникнуть глубже в звездную крепость, минуя тренировочные центры и спортзалы, примыкающие к оружейным и медицинским учреждениям. Повсюду царила заброшенность, оборудование ржавело, запасы портились. Барахиэль, проходя мимо, заглянул в столовую третьего уровня: заплесневелая еда и солоноватая вода все еще находились на тарелках и в кружках, как будто команду застали врасплох во время еды. Ограниченная функция ауспекса его силовой брони пульсировала с ровными интервалами. Он наблюдал, как символы отрядов их отделений разделялись и перестраивались, очищая помещения от угроз. Не то чтобы здесь что-то могло им угрожать.

Они дошли до конца коридора, переходившего из внешнего святилища во внутреннее. Это было всего в нескольких сотнях ярдов от командной палубы. Коридор закрывал большой шестиугольный люк. Его панель управления была разбита, интерфейсный разъем смят. Азариэль и его отряд шагнули вперед, возвышаясь над остальными в своих тяжелых доспехах «Гравис». Их мельта-винтовки взревели, и густые потоки ионизированного газа превратили люк в мерцающую кучу радиоактивной жижи, похожей на утечку из поврежденного реактора. Искоренители вошли первыми. Их оружие загудело в преддверии нового залпа.

— Мы попусту тратим время, — сказал Азариэль, когда Барахиэль присоединился к нему. Коридор перед ними разделялся на две части: одно ответвление спускалось к главному генераторуму, а другое шло к командной палубе. — Смертные либо мертвы, либо бежали на поверхность в спасательных капсулах.

Ступеньки скрипели под тяжелыми шагами Барахиэля, пока он вел их наверх. Нижние части звездной крепости соединялись с ее верхними шпилями с помощью лестницы, одной из нескольких сотен, расположенных через определенные промежутки по всему гигантскому сооружению. Окна из армированного стекла, из которых открывался вид на всю крепость, были прикреплены к стойкам заклепками со штампованными черепами. Башни и приземистые крепости с бункерами, которые должны были быть освещены точечными фонарями, вместо этого оказались погруженными во тьму.

— Никаких признаков извлеченных спасательных капсул, брат, — сказал Кастиэль, указывая на ряды спасательных капсул, видимых через верхнюю панель. — Боевые корабли тоже на месте.

Азариэль пренебрежительно махнул рукой.

— Это предотвращает их смерть?

— Нет, — признал Кастиэль. — Просто делает это маловероятным, как и отсутствие костей.

Трое Изничтожителей бежали впереди Барахиэля, отнимая преимущество у Искоренителей Азариэля, в то время как трое других и Заступники Адариэля следовали за ним. Штурмовой сержант следовал за ним как тень, его отделение — как свита или почетный караул феодального монарха. Это разозлило Барахиэля больше, чем он мог признать. Подобные заботы были недостойны Расчленителя, хотя он прекрасно осознавал причину. Его статус единственного полностью обученного апотекария Расчленителей в Четвертой Роте и Империуме Санктус сделал его практически бесценным для своих братьев.

— Нужно бросить это бесполезное дело, — отрезал Азариэль. — Выживших нет, и мы здесь ничего не узнаем. Мы должны быть на поверхности.

— Есть выжившие или нет, мы должны гарантировать, что на этой станции никто не обитает. Они могут представлять угрозу любым наземным войскам или попытаться вернуть крепость, — парировал Кастиэль.

Барахиэль нахмурился.

— Твои опасения учтены, брат Азариэль, — сказал он. — Но не нужно озвучивать их снова, поскольку я устал просить тебя замолчать. Продолжаем до тех пор, пока я не останусь доволен, и пока не узнаем, что здесь случилось. Банки когитаторов моста могут содержать важную информацию, которую мы просто не можем позволить себе потерять. Мы должны знать, какое зло постигло эти миры, и уничтожить его.

Барахиэль отказался от предположения, что они могут раскрыть что-то о судьбе Кретации. Это было ненужно. Все они знали это, даже если не разделяли его мотивы.

Азариэль заворчал, но больше ничего не сказал.

Они достигли площадки. Расстояние до командного мостика, установленного под опознавательными знаками их подразделений, быстро уменьшалось. С верхним люком они расправились так же, как и с люком внизу. Его сетчатку пронзила руна угрозы, высветив сдвоенные тяжелые болтеры, установленные на небольшом расстоянии от люка. Его авточувства наложили увеличенное изображение на правый угол зрения. Карданные и двигательные агрегаты огневых точек были повреждены, боекомплект давно иссяк. Он отмахнулся от руны и продолжил идти по коридору, отмечая разбросанные следы болт-снарядов, покорёжившие переборки.

Они миновали артиллерийские и обслуживающие шлюзы — внешние люки были открыты, внутренние запечатаны. На металле виднелись глубокие выбоины, оставленные когтями. Кристаллизованная кровь описывала характерные черты артериальных брызг, а несколько интерфейсных панелей были оторваны, отчего обнажилась проводка. Оболочки были отодвинуты, металлические нити скручены вместе в попытке оживить двери. Они лениво дрейфовали в невесомости, и его пульс слегка ускорился от пробудившегося сочувствия к несчастным, умершим от удушья. Он стряхнул с себя тошнотворное чувство, когда отряд Азариэля прорвался через мост.

По традиции имперского строительства, готическая архитектура и искусство вели непрерывную войну с функциональностью за господство над своим общим пространством. Мост звездной крепости был прекрасным примером того, как война сместилась в сторону функциональности. Сомкнутые ряды когитаторов доминировали на нижних ярусах моста, увенчанных смотровой галереей, которая тянулась по всей длине и ширине помещения. Галерею и потолок поддерживали простые стойки, проводка была скрыта за обычной металлической обшивкой, а не за искусными фризами и мозаикой, столь любимыми Кровавыми Ангелами; вентиляционные каналы скрывались за планчатыми решетками. Барахиэлю нравилась эта простота — она явно пришлась ему по вкусу.

— Кастиэль, найди источник показаний мощности. Азариэль, получи доступ к журналам когитатора и выясни, что здесь произошло. Адариэль, твой отряд займет и будет удерживать периметр.

Отряды рассредоточились, и беспрестанный стук снова наполнил зал.

— Мой господин, — крикнул один из Изничтожителей Кастиэля, — вспомогательная энергия была перенаправлена на оружейный лафет тета-четыре-один. — Он осмотрел экран перед собой, его бледно-голубой свет затемнял пепельный оттенок его шлема и наплечников. — Система жизнеобеспечения была перенаправлена в район вокруг этого участка, — голос космического десантника повысился на октаву. Желудок Барахиэля провалился от тревоги. — Под остаточным питанием также регистрируются четыре лэнс-пушки.

— Их конфигурация указывает на цель на поверхности, — крикнул другой воин из оружейного хранилища. Он проверил еще раз и выругался. — Введенное положение для стрельбы соответствует координатам крепости-монастыря. Максимальная дальность… в шестьдесяти пяти минутах.

— Примерное время стрельбы? — рявкнул Барахиэль. Его желание убивать ощущалось словно теплое, покалывающее давление в груди. Он сжал кнопку активации цепного клинка, и оружие издало рев, заключенный в его сердце. Теперь он был слишком близко. Эту угрозу нужно было уничтожить.

— Приблизительно один час. Для стрельбы не хватает мощности.

— Вызовите брата Хариэля. Проинформируйте его о ситуации с помощью закодированного пакета данных.

Барахиэль вышел из командной палубы, сердца колотились в груди, мольбы братьев терзали уши. Он не обращал на них внимания, сосредоточившись только на угрозе.

Дума отмахнулся от грязных, цепких пальцев кретацийских дикарей. Он бросил взгляд на них, сжавшихся вместе, как овцы в загоне. В присутствии Расчленителей язык их тела представлял собой странную смесь благоговения и осторожности. Они тянули руки к копьям и топорам в ножнах или пытались слегка коснуться священного керамита. Старшие перешептывались с детьми и молодыми людьми, опускаясь на колени с болезненными вздохами и хрустом старых, истершихся суставов. Никто не ожидал увидеть Расчленителей снова.

Освобожденные Расчленителями дети помчались вперед к долгожданным объятиям и радостным слезам своих сородичей. Родители, бабушки и дедушки были такими же обычными людьми, как братья, сестры и друзья, и лишь горстка оставалась невостребованной членами их племени, дрейфуя рядом с теми, с кем они установили тесную связь, в надежде, что их примут. Дума переключил свое внимание на вымпелы, которые хлопали на жарком сухом ветру, узнав символы почти дюжины кланов, присутствовавших на резне возле пирамиды. Хотя там было представлено множество племен, ему было совершенно очевидно, что лишь немногим избранным будет разрешено совершить паломничество в честь Амита и наблюдать, как их сородичи соревнуются за честь стать Расчленителями.

Дума провел своих воинов мимо множества радостных сцен, совершенно не тронутый происходящим. Тихое благоговение, которое сопровождало их первые минуты среди племен, угасло, сменившись чем-то более похожим на лесть, которую он видел на дюжине миров. Узкие, заплаканные лица смотрели на его доспехи с обожанием в глазах, вознося молитвы или предлагая своих младенцев сыновьям Ангела, чтобы они благословили их. Некоторые предлагали безделушки ручной работы или мелкие богатства, предметы, значимые для существования человека, но бесполезные для Астартес. Расчленители игнорировали их по пути к центру поселения, отталкивая поднимавшуюся массу человеческой плоти.

Дума осмотрел поселение — грубые жилища, высеченные в стенах расщелины и соединенные мостами из дерева и веревок, которые опасно раскачивались под нарастающим ветром. Воины патрулировали мосты и поддерживали костры, освещавшие городской пейзаж с палатками, занимавшими самый нижний уровень, где жили самые бедные или самые ненужные. Далеко вверху возвышались джунгли, темные и угрожающие. Ветер доносил охотничьи кличи и крики, но кретацианцы отказывались смотреть вверх, их глаза были сосредоточены на земле или на ангелах, которые теперь шли среди них. Дума нахмурился, увидев их такими напуганными. О боевом потенциале кретацианских воинственных каст и охотничьих кланов ходили легенды по всему цивилизованному Империуму, однако здесь они жались друг к другу как дети, напуганные темнотой.

Это было жалкое зрелище.

Что случилось с этими дикарями, которые, как я боялся, могли испортить нашу родословную? Что могло их так ослабить? И какую угрозу может видеть десяток кланов, запуганный одним? Имеют ли к этому какое-то отношение гнусные захватчики в крепости-монастыре, или это простое совпадение?

В центре лагеря собрались вожди племен.

Все они были на грани старческого слабоумия. Одетый в чешуйчатые шкуры и дубленую кожу, каждый из них носил множество шрамов и жутких трофеев. Мускулистое телосложение портили пигментные пятна и бородавки, а их плоть была украшена племенными благословениями стольких же оттенков, сколько было оттенков кожи. Дума читал напряжение между ними так же легко, как стихи из книжки или обряд капитула. Их единство было вынужденным, тонким слоем, скрывавшим поколения недоверия. Слабость, которую нужно устранить или использовать.

Дума отложил это на потом.

Они смотрели на Расчленителей с явным удивлением, и многие в благоговении падали на колени. Дума заметил среди них нескольких девушек из освобожденного лагеря, окруженных мускулистыми, покрытыми шрамами стражами. Одна девушка осмелилась улыбнуться ему, внезапно сверкнув желтыми зубами, еще не стертыми от использования и разрушения.

Дума хмыкнул, и улыбка исчезла.

— Ваши дети вернулись в целости и сохранности, — сказал Дума. Мика шагнул вперед, чтобы перевести, и многие вздрогнули от скрипящего машинного рычания. — Мы — Расчленители, сыновья Сангвиния и владыки Кретации. Мы вернулись в наш родной мир и хотим знать, что случилось с ним за время нашего отсутствия.

Барахиэль пересмотрел статические кадры последних мгновений жизни звездной крепости.

Релятивистская физика отделяла момент фактической смерти от временной метки на долгие минуты, но такие несоответствия не имели большого значения. Крепость была мертва. Языки термоядерного огня вырвались из его плазменных двигателей, пламя мигало через открытые орудийные порты и ангары. Окна из армированного стекла вылетели наружу, на мгновение вспыхнув бриллиантами в чистом белом свете звезд, прежде чем тоже сгореть. Прошли минуты. Огонь достиг самых высоких башен, а затем исчез в плазменном огненном шаре, ярком, как рождение солнца.

Барахиэль сложил плексипланшет и убрал его в контейнер, а его братья, тоже находившиеся в левом десантном отделении «Владыки», молча наблюдали за тем, как горит крепость. Барахиэль знал, что для некоторых это молчание было выражением сожаления и гнева из-за того, что им пришлось ослабить защиту своего приемного родного мира. Барахиэль сожалел о ее уничтожении, хотя знал, что это было совершенно необходимо. Порча проникла в ее железные кости, достаточная, чтобы запятнать даже самые набожные или лоботомированные экипажи. Он выбросил эти мысли из головы.

Орден может восстановиться. Он и восстановится. Звездная крепость будет заменена такой же мощной, и Расчленители снова станут сильными.

Они восстанут из позора, преследовавшего их последние столетия, и смогут сравниться со славой Насира Амита и самих Кровавых Ангелов.

Кретация больше никогда не останется без защиты.

Смерть доказать твоя истина, великий ангел.

Дума нанес еще один слой мази на деактивированный крозиус, затирая сколы и царапины на полированной пластали его череповидного навершия. Он сидел в вестибюле, перед ним лежали инструменты и священные масла, необходимые для ухода за оружием. Из люка за спиной доносился запах древесного дыма и благовоний, что напомнило ему о последних часах на борту Виктуса и о жизни, которая отделяла его от этого момента. Со встречи с Сетом и его избранными до момента, когда они достигли Кретации, изменилось так много. Некоторые изменения были к лучшему, другие — к худшему. Эти две категории разделяла тончайшая грань.

Он фыркнул, гадая, в какую из них его поместили братья.

Капеллан вращал крозиус, раздраженно пыхтя над участком засохшего мозга, который упорно отказывался счищаться. Он отложил ткань с металлической сеткой и взял крючковатое полудюймовое лезвие, чтобы соскоблить его. Пятно сопротивлялось, осыпая крохотные хлопья на каменный пол. Шли минуты, и единственным звуком был настойчивый скрежет металла по металлу. Раздражение вскоре переросло в разочарование, сухой запах резал ноздри от искушения, столь же сильного, как воспоминание о крови ведьмы племени, смочившей его кожу. В черепе дребезжал ее сухой, надтреснутый голос.

Кровь литься, Кретация тебя принимать. Племя тебя принимать.

Дума тер сильнее, его дыхание участилось. Царапанье действовало ему на нервы так же сильно, как и воспоминания о кретацианском обряде. Он все еще чувствовал слабое, парализованное давление больших пальцев ведьмы, эхо ее крови, смазывающей его кожу, словно тень проявившегося воспоминания. В горле зародилось рычание. Это вызывало отвращение так же, как и воспоминания о благоговении кланов. Их желтые ногти и грязные руки, прикасающиеся к его телу и доспехам, были совершенно отвратительны. И все же они до хрипоты приветствовали Думу и его боевых братьев, завывая слова ведьмы, как священное благословение, дарованное Ангелам Смерти.

Встать, новый сын Кретации. Встать, собрат. Встать, Расчленитель.

Он фыркнул. Там, где угасло воспоминание, расцвело презрение. Сын Кретации.

Это звание было оскорблением, унижающим каждого примарис-Расчленителя, который служил и умер за годы, прошедшие после Опустошения. Часть его жаждала сорвать голову ведьмы с ее плеч и утолить жажду кровью племен, которые осмелились поверить, что их одобрение что-то значило для него, или что он был больше Расчленителем для мира, принявшего его как своего. Его уступчивость была средством достижения цели: узнать, кто стрелял в них из крепости-монастыря и утаил от них реликвии. Он бы убил их всех, если бы обстоятельства были иными.

«Продолжай убеждать себя», — прошептал голос в его голове. — «Продолжай говорить себе, что мальчик, рожденный без дома, отвергает его, потому что тот ему не нужен».

Дума проигнорировал мятежную боль подсознания, направляя спокойствие через плотное и контролируемое дыхание. Снаружи доносились звуки того, как его братья тренируются под бдительным оком своих сержантов, в то время как Мика и Тумело перевооружались в казармах. Их отрядам было предписано сопровождать его до крепости-монастыря, и ему предстояло внушить это Барахиэлю. Он не ждал этого разговора. Дума знал, что уже слишком много раз спорил со своим братом, и этот факт теперь испортил бы интерпретацию Барахиэлем его намерений.

Он проверил свой хронометр и выругался. Барахиэль должен был скоро объявиться. Апотекарий попросил обсудить тесты на чистоту генов, которые он собирался провести на туземцах, и их следующие шаги по освобождению крепости от тех, кто ей владел.

Ожидание нарастало в груди, когда он покинул свою личную келью и оказался в сборной копии часовни роты на борту Справедливости Кретации. Он остановился перед часовней оссуария, где под мягким вишневым светом лежали вывареные и раздробленные кости его павших братьев. Не было ни имен, ни каких-либо опознавательных знаков. В смерти вторые сыновья Сангвиния были равны перед своим отцом и братьями. Там лежали кости, больше, чем он хотел или ожидал, и квадратная плита из простого камня для тех, кого он сжег, когда они впервые высадились на Кретации.

Когда придет время, он захоронит кости в катакомбах.

Его взгляд задержался на останках Анджело, которые легко было узнать, несмотря на отсутствие указателей и знаков. Череп сержанта Налетчиков был раздроблен при падении, а вдоль усиленных опор ключиц и сросшихся ребер остались глубокие борозды. Сожаление кривым ножом пронзало сердце Думы. Воспоминание о теле Анджело на лесной подстилке, разорванном на части острыми когтями и клювами ранодонов и изломанном ударом о землю, держалось в его мыслях, как утренний туман. Несмотря на их разногласия, Анджело был надежным другом и ценным братом. Он заслуживал лучшего, чем быть истрезанным такими зверями.

Зверь.

Это слово переключило разум Думы от святыни к костям, спрятанным под черной базальтовой кафедрой — временным местом упокоения воина-Первенца Роты Смерти, которого он убил. Не было верного слова, чтобы выразить все, во что превратился человек в своем безумии. Это было то, чем они все станут, когда больше не смогут сдерживать гнев Ангела в своих душах. Вознесение превратило их из детей в оружие, а Ярость превратила в монстров. Зрелище, как раскрывается этот грубый, разрушительный потенциал, захватывало дух и воодушевляло.

— Приветствую, сын Кретации, — горечь говорившего превратила этот титул в лезвие.

Дума обернулся, приветствуя другого Расчленителя кивком.

— Брат.

Барахиэль присоединился к нему у святилища, его кулак стучал по нагруднику в знак приветствия павшим. В глазах, сузившихся до острия ножа, мелькнула скорбь, а черты лица окаменели от гнева. Дума видел, как в них плескались ревность, разочарование и презрение, сохраняющиеся в зверином блеске, — статический заряд, который прошел между ними. Он подозревал, что в этом крылось нечто гораздо более глубокое, чистая стихийная сила, подобная океанским волнениям и грозам, предвещающим ураган.

Равновесие Думы слегка сместилось, мышцы напряглись от ощущения угрозы.

Он отошел в сторону и сел на переднюю скамью рядом с проходом, позволяя апотекарию спокойно выразить свое почтение. В его голове роились вопросы, эти падальщики, летящие на запах сомнений и увядающей веры. Была ли это Ярость или просто подавленная агрессия? Их Орден всегда балансировал на острие ножа между двумя судьбами. Имеет ли он какое-то отношение к гневу брата? Он снова посмотрел тому в глаза.

Чтобы то ни было, оно исчезло, как будто его и не было вообще.

Выразив почтение, Барахиэль сел на скамью слева от Думы. Несколько долгих минут они сидели в неловком молчании. Напряжение сгущало воздух между ними, пока они не почувствовали его вкус.

— Ты многого достиг за то время, что был здесь, брат, — сказал Барахиэль, склонив голову и сложив руки. — Объединив эти кланы, ты выполнил часть нашей цели — защитить этот мир и будущее нашего Ордена.

— Не я один. Мы добились многого и дорого заплатили за это.

Барахиэль кивнул, и на несколько минут снова воцарилась тишина.

— Ты видел крепость-монастырь? — спросил Дума.

— Мы не могли пойти на такой риск с медицинским оборудованием, — Барахиэль покачал головой. — У нас в распоряжении невероятно ценные устройства с Виктуса или поставленные Коулом в ограниченном количестве. Гораздо лучше расположиться здесь, вдали от монастыря и в безопасной зоне, — он указал на дверь часовни. — Они рассказали хоть что-то о том, кто им владеет?

— Они продолжают настаивать на том, что там находятся наши братья, — Дума подавил раздражение, вызванное расплывчатым ответом племен. Вероятно, он был правдивым, но подан с умышленным невежеством.

— А это возможно?

Дума задумался. Он подумал о Расчленителе, которого убил на горе, и об ограниченных данных, которые ему удалось добыть из когитаторов его брони. Они давали мало информации о последних годах и содержали краткие снимки резни в реликвариях.

— Нет, — сказал он, в конце концов. — Скорее всего, они впали в Ярость, когда открылся Разлом.

— Скоро мы узнаем, — сказал Барахиэль, и в его тоне мелькнула позитивная нотка.

— Не все из нас, — тихо сказал Дума. Атмосфера мгновенно накалилась.

Барахиэль повернулся к Думе, и его глаза снова потемнели от ярости. Он одним взмахом вытащил меч, описав им крутую дугу и направив его на горло Думы. Зубцы вгрызались в воздух, пока не оказались на расстоянии пальца. Дума не делал резких движений, и на это потребовалась вся его сдержанность. Мышцы ног сковало от напряжения. Сердцебиение ускорилось, наполнив кровь жгучим адреналином, и оно вторило безжалостному вою цепного меча апотекария. Дума представил, как разрывает Барахиэля на части. Капеллан балансировал на грани ярости и едва сдерживался.

— Объяснись, — прорычал апотекарий.

— Мы не можем остаться здесь все, — сказал Дума, успокаивая стук своего сердца тихим, размеренным дыханием. — Небольшой отряд, скорее всего, будет двигаться быстрее и останется незамеченным в подлеске, а один из нас должен остаться здесь, чтобы наблюдать за испытаниями на чистоту туземцев. — Он на мгновение остановился, взвешивая свои слова. — Будет лучше, если ты останешься, чтобы ознакомиться с племенами, как я, и провести генетические тесты, поскольку они занимают больше времени.

— Это тебе следует остаться, присматривать за снаряжением и новобранцами, — парировал Барахиэль, пряча меч в ножны. — Мои рабы могут проводить базовые генетические тесты без присмотра. Они даже сейчас собирают образцы для испытаний. Кретацианцам нужны и духовные исследования, не так ли? Это не имеет значения, потому что мне больше не откажут. Я найду в этих стенах спасение нашего Ордена.

— Нам не нужно ни от чего спасаться, — Дума поднял бровь.

— Ты ничего не понимаешь, — Барахиэль посмотрел на него как на сумасшедшего.

— Не я дурак, ноющий про сказки о спасении, напуганный памятью о невинных и братьях, убитых его клинком в единственный момент гнева, — фыркнул Дума.

Кулак Барахиэля врезался Думе в нос, и раздался тошнотворный хруст сломанной кости. Дума рефлекторно нанес апперкот, который попал апотекарию в подбородок, откинув ему голову назад. Капеллан прыгнул вперед, ударил ладонью, чтобы в свою очередь сломать Барахиэлю нос. Второй Расчленитель развернулся, направив правую руку к горлу Думы. Паралич трахеи лишил капеллана дыхания, и он, хрипя, упал. Барахиэль принялся обрушивать на его туловище и предплечья град мощнейших ударов.

Схватив апотекария за руки, Дума оттолкнул его назад, после чего вскочил на ноги. Он тяжело дышал, а из повреждённого носа и скулы текла кровь. В груди же грохотало сердце, требующее возмездия. Барахиэль презрительно усмехнулся, и ангельский лик апотекария превратился в лик убийцы. При таком освещении он выглядел гораздо более жутко, нежели Дума с его похожим на череп лицом и злобным взглядом. Барахиэль походил на ангела, низвергнутого за пороки, и изгнанного с небес, чтобы он утопал в грехах смертного царства.

— Больше никогда не упоминай Нью-Ринн, брат, или я убью тебя.

Дума сплюнул. По каменному полу застучали зубы.

— Как пожелаешь, брат. — Только благодаря силе воли он не напал на апотекария. — Однако я не буду нести ответственность, когда твое заблуждение спадет с тебя. — Он снова сплюнул, слизал кровь с губ. Дыры на месте выбитых зубов нещадно болели. — Фактов это не меняет. Я назначен духовным лидером этой роты. — Ровным дыханием он успокоил барабанный бой своих сердец. — Я заслужил уважение племен, и именно меня они проведут в крепость. Я уже отдал отрядам Мики и Тумело приказ выдвигаться. Они меня уже ждут.

Барахиэль зарычал, метнувшись взглядом к ближайшему окну.

— Я лучше подготовлен, — сказал он, делая шаг вперед. Пальцы Думы сжались в кулаки. — Я изучил каждый проход и комнату крепости-монастыря и знаю ее планировку, как свой собственный апотекарион. А ты нет, и заслужил уважение племен только благодаря подлому братоубийству.

Дума не указал на лицемерие этого заявления, ограничившись гораздо более простым утверждением.

— Я выполнил свои обязанности, упокоив брата, который выполнил свой долг. Ты должен следовать своим обязанностям и начать тестирование.

— Я больше не останусь в стороне! Ты не заслуживаешь этого шанса!

— Начинай тесты, — сказал Дума, фиксируя шлем на месте и открывая двери часовни. Его сенсориум настроил светофильтры, и он увидел Тумело и Мику, ожидающих в группе. — Сет потребует полный отчет и вскоре после этого наберет новых рекрутов.

Дума улыбнулся, чувствуя, как глаза Барахиэля сверлят дыры в его спине.

По земле Кретации ходят космодесантники-предатели.

Кровь кислотой кипела в жилах Барахиэля, когда он в третий раз смотрел пикт, передаваемый из шлема Думы. Предатели стреляли из стен замка, их стрелы направлял чемпион в причудливых доспехах с чудовищным силовым топором из черного железа. На клинке горели мерзкие руны, видимые сквозь покрывавшие его грязь и порожденные варпом выделения, а из спины и плеч воина вились костяные и медные шипы, источающие густую, пузырящуюся жидкость.

По земле Кретации ходят космодесантники-предатели.

Идея была смехотворной и мерзкой, но она распространялась подобно яду, распаляясь с каждым нейроном, что ее запускал. Он массировал виски медленными круговыми движениями, чтобы ослабить отравлявшую его ярость и изгнать боль из черепа. Костяшки сервоприводов щелкали и жужжали. Барахиэль стиснул зубы, напрягая волю, словно мышцы, готовясь выбросить эту мысль из головы и не дать себе утонуть в ее яде.

По земле Кретации ходят космодесантники-предатели.

Барахиэль встретился взглядом с бесцветным гололитическим призраком напротив него. Даже сквозь плохую матрицу проекции он ощутил ярость Думы, будто прикоснулся к печи обнаженной кожей. Болтерные снаряды сломали стилизованные ребра и костяную отделку нагрудника и наплечника. Они были запятнаны кровью. Между ними вокруг своей оси лениво вращалась Кретация. В проекции были учтены обновленные картографические данные: вылазки Танатоса и разведывательные вылеты боевых кораблей предоставили им миграционные маршруты кочевых кланов Кретации и местонахождение тех, что проживали в постоянных лагерях. Они выглядели брызгами тусклого цвета.

Крепость-монастырь была яркой и кроваво-красной.

— Что за предатели посмели захватить наш дом? Почему они здесь? — Теман набрал последовательность действий на тактильной панели управления. Проекция Кретации сменилась плоским черным квадратом, цвет которого разлетелся отдельными пикселями, которые сошлись вместе и образовали чемпиона-предателя на вершине стены. Матрица проекции сузилась до его наплечника. Рядом с ним, обведенный бирюзовым контуром, располагался геральдический герб банды — ухмыляющийся череп с печатью двух скрещенных цепных топоров под кровавой слезой.

Это ничего не говорило Барахиэлю, и, судя по виду, Думе тоже.

— Мы не знаем. Астартес-еретики редко носят один и тот же символ, если только они не являются бандой с какой-то темной репутацией или наследниками первоначальных Легионов, — сказал Хариэль. Технодесантник оторвался от когитатора в углу. Кабели ввода данных, втягивающиеся в корпуса, врезались ему в запястья. Его искусственный голос звучал в командном центре. — Отмечается, что они меняют знаки различия, когда к власти приходит новый лидер, или в ознаменование важной победы. Уследить трудно.

— Когда Великий Разлом разорвал Империум на части, перед Хаосом пали как роты, так и целые ордены, — продолжил Паскар. — Несколько наших самых уважаемых собратьев-перворожденных пострадали от ужасных вспышек рецидивизма, а ударные силы, давно потерянные в крестовом походе, объявились вновь уже приверженцами Хаоса. Невозможно отследить их все. Я сомневаюсь, что даже Инквизиция ведет полный учет каждого воинства предателей, которое сейчас нападает на сужающиеся границы Империума.

— Плодятся, как личинки на трупе, — согласился Дума.

— Не имеет значения, являются ли они воинами Легионов-предателей или еретиками более новой породы, — отрезал Барахиэль. По его мускулам пробежала дрожь, его ярость и жажда убийства пробудились вновь. — Они захватили нашу крепость-монастырь и умрут за свое безрассудство.

Дума и остальные одобрительно кивнули. Технодесантник отрегулировал некоторые элементы управления гололитом, и несколько крупных племенных значков замерцали алым цветом предателей. Вместе они образовали восемь лучей звезды, на схождении которых находилась крепость-монастырь. Меньшие значки также мерцали красным, образуя еще одну восьмиконечную звезду вокруг главных лагерей. Многослойный живой щит для предателей.

Барахиэль нахмурился, его пульс участился.

— Это племена предателей?

— Кретацианцы определили эти кланы как протектораты предателей, — сказал Дума, и в его голосе отражалось отвращение Барахиэля. — Танатос организовал разведывательную миссию, чтобы подтвердить это. Они расположились лагерями на всех возможных наземных подходах, поэтому мы должны сначала уничтожить их.

— Нас послали сюда не для того, чтобы убивать племена, брат, — сказал Теман. — Это может быть внутренняя борьба или манипуляция еретиков с целью заставить нас пролить кровь нашего народа. Некоторые могут закрывать глаза на любой сопутствующий ущерб, но Сет не входит в их число. Он снесет нам за это головы и даже не задумается. Не лучше ли нам сначала завоевать крепость-монастырь, а затем определить, укоренилась ли скверна среди племен? По крайней мере, мы можем собрать доказательства, подтверждающие это, и Сет будет доволен.

— Теперь ты боишься Стража Ярости, лейтенант? — Дума засмеялся, но Барахиэль увидел за этим фальшивую браваду. К гневу Сета нельзя было относиться легкомысленно.

Разговор перерос в едва слышное столкновение голосов, в тонах которых звучал гнев. Барахиэль не обратил на это внимания, сосредоточившись на восьмиконечных конструкциях. Он не сомневался, что непристойный узор имел какое-то значение для предателей: это было либо заявлением об их власти, либо основой ритуала, призванного привлечь внимание их богов. Барахиэль был склонен верить последнему, хотя ему и не хотелось вспоминать времена, когда он сталкивался с силами Хаоса как Бесчисленный Сын. Их стратегии подвергались оккультным веяниям, если не основывались на них полностью. Даже нерелигиозные Повелители Ночи пользовались этим, когда приходилось.

Барахиэль внимательно изучал гололит, определяя второй узор в каждой группе.

Каждое племя, сформировавшее внутреннюю звезду, имело мощное влияние в своей местности, имея доступ к избытку природных ресурсов Кретации, но они никогда не были самыми могущественными. Они были вторыми, или третьими, или еще ниже в меняющейся паутине супружеских соглашений, кровных клятв и древней вражды. Они были управляющими, претендентами на власть, обладавшими горсткой подзащитных и затаившими обиду на своих заклятых хозяев. В его голове пронеслись столетия антропологических исследований, и Барахиэль раздраженно хмыкнул. В его сознании засела мысль о том, как именно предатели повлияли на такое количество кретацийских кланов.

Неудовлетворенное стремление к первенству сделало бы их поддавшимися предложениям предателей о союзе, точно так же, как их положение в кретацианской социальной структуре сделало бы их сильными и привлекательными союзниками для предателей. Барахиэль полагал, что они весьма вероятно отдали бы каждый клочок плоти и сырья, практически не задумываясь, очарованные шансом стать первыми у власти и завоевать благосклонность ангелов. Некоторые, возможно, сопротивлялись. Он не знал, и ему было все равно. Подобные знания мало что сделают для изменения их нынешнего тяжелого положения. Он снова вернулся к спору, все еще бушующему между его братьями.

— Мы не можем атаковать крепость, не уничтожив основные племена, — рявкнул Дума, указывая на каждую центральную точку меньших звезд. — Мы должны гарантировать, что предатели не смогут вызвать подкрепление или обойти нас с фланга. Их потеря ослабит власть предателей в нашем мире и одновременно укрепит наш союз с другими племенами посредством мести.

Слова повисли в тишине, словно неприятный запах. Барахиэль взглянул на Думу, пораженный тенью привязанности и уважения в его голосе. В течение нескольких месяцев капеллан только и делал, что жаловался на Кретацию, и все же теперь боролся, чтобы отомстить за ее народ.

— Тогда нужно выжечь их с поверхности Кретации орбитальным огнём, — сказал Теман, ударив кулаком по столу. Барахиэль взглянул на Хариэля и Паскара, ничего не прочитав на лице технодесантника и заметив проблеск неодобрения на лице кодиция. Двойной пульс сильно ударил по запястьям и горлу Барахиэля. — Мы уничтожим предательские кланы и отомстим за наших союзников, а также развяжем себе руки для штурма самой крепости-монастыря.

— Справедливость ремонтирует свои оружейные батареи, — сказал Хариэль, и данные растеклись по светящейся полоске окуляра. — Хотя они еще жизнеспособны, несколько лафетов повреждены и требуют восстановления. Мои рабы сообщили мне, что работы идут по графику.

Барахиэль хотел было что-то сказать, но Дума его перебил.

— Бомбардировка — это тактика трусов, — сказал Дума, и Барахиэль услышал веселье в его голосе, будто он крутил нож в животе Темана. — Она крайне неэффективна, когда дело доходит до искоренения паразитов, поскольку некоторые из них неизменно выживают. Кроме того, о чистоте боя нет и речи, — улыбка Думы стала шире, когда он продолжил. Капеллан указал на фигуры в мантиях, крадущиеся вокруг Расчленителей. — Не хочешь ли ты остаться здесь с писцами и рабами, брат-лейтенант? Это можно устроить, если хочешь.

Хариэль усмехнулся, и это прозвучало грубым лаем помех. Паскар выглядел рассерженным.

— Я считаю, что брат Теман предпочел бы устранить источник порчи Кретации, а не только ее симптомы, — сказал Барахиэль, сдерживая разъяренного лейтенанта. Он почувствовал, как участился его пульс, как ярость Темана охватила и его. — Ты предлагаешь систематическое уничтожение развращенных племен, тогда как обезглавливающий удар по крепости-монастырю остановит распространение их порчи на другие племена и ограничит сопротивление Астартес-предателей нашему завоеванию планеты.

Дума усмехнулся, словно его позабавил неофит с отвисшей челюстью.

— Астартес занимают высокое положение и не будут тратить свои силы на своих рабов в больших количествах. Если мы нападем на крепость-монастырь до того, как уничтожим племена предателей, они рассеются, как плевела по ветру, заявляя о своей лояльности, чтобы скрыть скверну. Работа на несколько недель растянется на десятилетия, ибо мы воины, а не охотники на ведьм… Или вы хотите, чтобы мы обратились к Инквизиции за помощью в искоренении ереси в нашем родном мире? Возможно даже, что Кретация никогда не освободится от порчи, и нам придется отказаться от нее.

Барахиэль сдержал возражение. Правда всегда колола глаза.

— Тогда через какое время мы сможем начать штурм? — спросил Теман, чей голос был полон гнева. Он оперся на гололитический стол, металл заскрипел. — Через неделю? Две?

— Больше, — сказал Дума, и Барахиэль не мог не заметить противоречия в его голосе. Его желание предстоящей резни боролось с желанием сохранить реликвии. — И еще больше, чтобы гарантировать уничтожение последних кланов предателей…

— Мы не можем столько ждать! — рявкнул Барахиэль. Цифры и расчеты проносились в его голове. Что-то в них не сходилось. — Ты остановишь кровотечение, но не перевяжешь рану. Порчу необходимо искоренить, прежде чем она пустит корни.

— Мы не сможем прорваться, не используя полный спектр батарей Справедливости. Для восстановления их полной функциональности нужно восемь недель, — сказал Хариэль.

— Я думал, что бомбардировка — это тактика трусов, — ехидно заметил Теман.

Барахиэль засмеялся и почувствовал, как глаза Паскара прожигают его.

— Против врагов из плоти и крови, — сказал Дума. Самодовольство капеллана отливало холодом на его кожу. — Однако у нас нет ни Титанов, ни сверхтяжелых танков, способных пробить пустотные щиты и стены. Как еще ты предложишь нам взломать их, брат?

Теман выглядел удрученным. Барахиэль не мог найти контраргументов.

— Как же тогда мы нанесем им удар, брат-капеллан? — спросил Паскар.

Барахиэль опередил его, подавив раздражение в кулаке железной воли. План никак не способствовал спасению Ордена, но никто не спорил с тем, что Кретацию необходимо было обезопасить для Ордена. — Я рекомендую одновременные атаки на племена на этом фланге, — он указал на соответствующие значки. — Мы можем обеспечить наше наступление и заставить их искать убежища у более крупных кланов, прежде чем перебить их. Если поступить наоборот, они разбегутся, а скверна распространится. Дума, ты согласен?

Между ними повисло молчание, пока Дума обдумывал свой план.

— Согласен, брат, — сказал Дума, и Барахиэль удивленно моргнул. — Уничтожение этих кланов не только обеспечит наше продвижение, но и лишит предателей значительных источников материалов и откроет множество путей, по которым мы сможем нанести удар на север и в пустыню. Я возглавлю эти атаки, а Теман и Паскар ударят по другим южным кланам.

— А что насчет меня, Дума? — подозрительно спросил он.

— Ты должен оставаться в лагере, — сказал Дума, и Барахиэль услышал улыбку в его голосе. — Хариэль тоже останется. Ваши обязанности еще не выполнены, и вы жизненно важны для будущего роты и усилий Ордена в Империуме Санктус.

— Я в первую очередь воин, а потом целитель, — отрезал Барахиил. — Я буду сражаться!

— В этой ситуации твоя клятва целителя в приоритете, — сказал Дума, и Барахиэль увидел, как Паскар кивнул. Гнев обжег его вены, как кипящее масло. — Мы можем наказать предателей и их приспешников, но только ты можешь пополнить наши ряды и гарантировать, что те племена, вместе с которыми мы сейчас сражаемся, не будут запятнаны. Мы не можем набирать людей из мира, оскверненного Хаосом, и теперь мы должны вне всяких сомнений доказать, что это не так. Это твоя ответственность, Барахиэль.

Барахиэль почти не слышал его, в его ушах гремел прилив крови. Его сердца яростно бились о сросшуюся грудную клетку, а ярость затмила зрение чернильной рамкой. Лишиться возможности найти их спасение — это одно, но быть вынужденным снова остаться — это совсем другое. Он хотел было что-то сказать, но Дума прервал его.

— Цель должна стоять выше чувств, апотекарий, — ухмыльнулся Дума, готовый сделать жест, перерезающий горло. — Разве это не всегда была максима Тантия?

Барахиэль угрюмо промолчал, зная, что проиграл.

Дума осторожно ступал по зыбучим пескам, вслушиваясь в шипящее пение ауспексов. Ветер пустыни грозил содрать лак с его доспехов. Он кружился над мягкими дюнами, поднимая фантомы из песка и мерцающего света. Они манили его пальцами, трепетавшими на краю реальности, увлекая глубже в пустыню, где он мог умереть от жажды или голода. Перепады температуры заставляют воздух дрожать, и дневной свет преломляется в чудесные миражи, обещающие горные хребты и реки, рельеф который находится на расстоянии многих миль, а может, и не существует вообще. Он освободил свой разум от их соблазна, сосредоточившись на пути вперед.

Его ауспекс пискнул, и он остановился, подняв кулак. Позади него замерли и направили оружие на дюны двадцать шесть выбранных для его миссии Расчленителей. Секунды тянулись как часы, сердца ритмично бились о грудину. Жара полуденного солнца сильно обжигала его плечи, пот высыхал всего через несколько мгновений после того, как выходил из пор. На шейном сочленении образовался толстый слой соли. Кожу царапало докрасна, а запах вызывал обонятельное раздражение.

— Далеко еще, смертный? — спросил он.

Их проводником был кретацианец, хотя и другой породы, чем те, с которыми он впервые столкнулся. Он был странником, изгоем, сосланным в дебри, чтобы жить или умереть согласно воле Императора. Вокруг его правого глаза обвилось клеймо — змеиный хвост из почерневшей кожи подчеркивал его принадлежность к кланам. В дикой природе долго выживали очень немногие. Те, кто это делал, быстро становились превосходными охотниками и продавали свои услуги враждующим племенам. Голос кочевника нес в себе нотку пустыни. Дума ненавидел его. Продажность и корыстный характер проводника были совершенно отвратительны.

Для Ордена было оскорблением то, что такие негодяи существовали в их мире.

— Это за тем холмом, ангел, — сказал странник. — Это место, куда не добраться скорпидам, поскольку они не могут пробраться сквозь скалу. Там мы будем в безопасности, и вы сможете провести переговоры.

Дума хмыкнул и дал сигнал двигаться дальше.

Расчленители возобновили ход, хотя настороженно следили за песками. Иметь дело со скорпидом оказалось невероятно сложно. Звери с хитином, когтями и отравленными шипами были грозными хищниками, устраивающими засады — они калечили свою добычу грубой силой или ядом и исчезали в песке. Самый крупный зверь, с которым они столкнулись, был размером с боевой танк «Хищник», и при борьбе с ним они потеряли двух воинов. Проводник утверждал, что они охотились по звуку и едва уловимому давлению ног на песок, что заставило Расчленителей осторожно перемещаться между каменистыми участками. Это затянуло их переход на несколько часов.

Они без проблем преодолели подъем, и Дума быстро убил проводника резким движением запястья, сломав мужчине шею прежде, чем он успел даже захрипеть. Это не принесло ему радости. Это было необходимо, чтобы защитить их цель и не дать ему предать их.

Под ними раскинулся военный лагерь клана предателей: небольшие кучки кожаных палаток, расставленных вдоль остатков мощеной каменной тропы. Смертные воины перемещались между кострищами и палатками или сбивались в небольшие группы и отряды, вооруженные разнообразными дубинками, заостренными костями и копьями, закутанные в тяжелые меха, дубленую кожу и хитиновые пластины, оторванные от подземных монстров и обитающей на поверхности добычи. Среди них, игнорируя благословения, предложенные смертными рабами, ходил Астартес-еретик, в потрескавшихся доспехах со следами ожогов. Даже с такого расстояния Дума чувствовал запах их пота, животного жира и сгоревших корней, а также навоза, что подпитывал их костры вместо сухих дров.

Он поморщился.

— Это последний, милорд? — спросил Кастиэль, оглядывая лагерь с дикой страстью. Его воины погибли в битве со скорпидом, и сержант хотел отомстить за их смерть.

— Похоже, эта толпа вряд ли стоит усилий, — заметил Адариэль. Суровый штурмовой сержант крепко сжимал цепной топор. — Мы разбили кланы — у них не осталось боевых сил, которые могли бы присоединиться к нашему врагу, только эти отбросы. У нас определенно получилось.

— Все, кто встал на сторону предателя, должны быть казнены, — отрезал Дума. — Мы не оставляем предательство безнаказанным. От этой грязи не должно остаться и следа, чтобы некому было укрепить позицию предателей или оказать им помощь, когда крепость падет.

— Кажется, это пустая трата нашего времени и сил, лорд, — предположил Бурлок. По воксу пронесся ропот согласия.

— Мне плевать на ваши мнения, сержанты, — сказал Дума, посылая самые последние картографические данные в свои сенсории. Все кланы и племена, оказавшиеся внутри восьмиконечной защиты, исчезли, кроме этого. Наземные пути подхода и бегства были закрыты, и Справедливость следила за воздушным пространством в поисках флота предателей или бегущих боевых кораблей. — Их смерть даст нам возможность захватить крепость-монастырь и изгнать ублюдков-еретиков, укоренившихся внутри.

Он злобно ухмыльнулся и начал чертить на песке план битвы.

— Отряд Адариэля присоединится ко мне в авангарде. Бурлок, твои Заступники будут продвигаться вместе с нами, ведя подавляющий огонь. Изничтожители Кастиэля обеспечат поддержку на средней дистанции.

— Ты считаешь их настолько опасными? — рассмеялся Кастиэль.

— Я верю, что они сделают все, чтобы выжить, — категорически сказал Дума. — Мы не можем позволить кому-либо сбежать и распространить свою заразу на тех, кто все еще верен Императору и благословенному Сангвинию. Нацельтесь на их палатки и каменные лачуги. Выгоните их наружу и на наши лезвия. Сожгите все, и чтобы ни одна душа не смогла вздохнуть и рассказать об этом дне.

Они кивнули, дико ухмыляясь, и вернулись к своим отделениям.

На дисплее Думы замерцала зеленая руна, когда отделение Бурлока достигло назначенной позиции. Боевые наркотики хлынули из его фармакопеи, вены пели от огня и священной ярости, когда он закачивал кровь обратно в мышцы, готовясь к предстоящей битве. Еще одна мигнула зеленым — своей позиции достиг отряд Кастиэля. Штурмовые Заступники рядом с Думой напряглись от желания пролить кровь, мышцы прижимались к броне, пока та не заскрипела. Дума разделял эту жажду, и она наполнила его горло влажным рычанием.

— В атаку! За Сангвиния и Императора!

— Мы — гнев! — взвыли они, и день запылал ионизированной плазмой и вспышками болтерных винтовок. В воздухе раздались панические крики, сопровождаемые треском пламени и плоти. Он бросился в бешеный бег, его крозиус гудел от смертоносной энергии. Воины в центре лагеря хватались за оружие и тяжелые щиты, реагируя с поразительной дисциплиной.

— Мы — месть! — взревел в ответ капеллан. — Мы — смерть!

Его первый удар пришелся мускулистому воину в грудь, отделив его туловище от ног. Огонь из болтерной винтовки превратил еще одного в невесомый алый туман, а взрыв плазмы поджег группу людей, одетых как торговцы. Дума убил еще одного быстрым рывком — череп и туловище человека взорвались. Другой побежал к нему, и кожа спала с его тела, заключив Думу в объятия. Капеллан зарычал и разорвал мужчину пополам, разбив лицо другого ударом локтя. Дума проигнорировал пламя, вздыбившее лак на его доспехах, и взревел в экстатической ярости. Он убивал, охваченный ей, и гнев Ангела громко пел в его крови. Враг прогнулся перед ними, как бумажный щит перед палашом.

Воины уводили своих сородичей тесными стаями, в то время как другие выигрывали время ценой своей жизни. Некоторые бежали в одиночку, отталкивая своих собратьев в спешке. Они погибли первыми — трусость вызывала у Расчленителей отвращение. Они тащили родственников или несли безделушки, которые считали достойными риска. Болт-снаряды взрывали им спины. Их жгла плазма. Цепные топоры и боевые ножи разрезали их на ленты. Палатки из потемневшей от времени плоти и чешуйчатой шкуры сгорели, а каменные хижины были опрокинуты и испепелены плазмой и гранатами.

Воздух был наэлектризован болью и испуганными криками.

Гнев подпитывал каждый удар, выплескиваясь в брызгах крови и ломающихся костях. Дума побежал к лидеру их сопротивления, Астартес-еретику, заметив сварную кольчугу из стали и железа, прикрепленную к его доспехам. Воин вырвал изогнутый цепной меч из груди Заступника и направил лезвие на капеллана. Дума ощутил, как его гнев нарастает перед лицом такого вызова, пробивая себе путь к космодесантнику Хаоса.

Они обменялись ударами, каждый из которых не уступал друг другу по силе и ярости, а глаза Думы всматривались в жесткие, угловатые руны, которые говорили о приверженности предателя Кровавому Богу. Запах гнилой крови исходил из щелей его силовой брони. С тонких цепей, прикрепленных к его плечам, свисали скальпы. У Думы потекла слюна от их близости, эхо потерянных жизней цеплялось за обрывки кожи и сухожилий. Еретик молниеносно рванулся к его горлу, будто змея, и Дума отбил удар в сторону, не обращая внимания на зубы, вонзившиеся в его доспехи.

— Зачем вы пришли на наш мир?

Из клыкастой вокс-решетки раздался смех.

— По той же причине, что и ты! Кровь! Кровь Богу Крови! Ученики, жаждущие Его благословения. Ты присоединишься к нам, потому что ты идешь тем же путем, Расчленитель. Присоединяйтесь к нам! Омойтесь кровью и насладитесь славной битвой!

Дума бросился на предателя. Его крозиус разбил цепной клинок Астартес на осколки керамита и пластали. Осколки вонзились в его доспехи, вгрызлись в плоть. Боль вспыхнула, и предатель отбросил сломанный клинок в сторону, сжав пальцы в кулаки. Дума игнорировал его удары и предупреждения, которые гневно ревели в сетчатке глаз. Его крозиус проломил нагрудник предателя и раскрошил тому ребра, а после Дума вонзил навершие в голову еретика, разбив ему череп. Он прижал колено к горлу предателя.

— Кто ты? — прорычал капеллан.

— Мы — ваше будущее, Расчленитель, — прохрипел умирающий воин. Его губы тронула улыбка, полная одновременно и восхищения, и презрения. Пальцы Думы впились в плоть предателя, оставляя струйки черного ихора. Он хотел тут же раздробить череп воина. — Кхорн жаждет заполучить вас, сын Ангела, и ему все равно, откуда течет кровь, а только то, что она течет, — он усмехнулся, кашляя кровью. — Добро пожаловать домой, крошка Расчленитель.

Все остальное превратилось в судорожный, безумный смех.

Дума сокрушительным ударом размозжил ему голову, и фрагменты черепа разлетелись по спирали. Секунды тянулись, как своенравные часы, значение слов предателя искало баланс с вопросом об их правдивости. Жизни стекали по клинкам его братьев или обрывались с выстрелами из их оружия. Все было разрушено, и на месте убийств воцарилась жуткая тишина, нарушаемая только казнями, совершаемыми цепным мечом и сапогом. Однако Дума не сделал ни шагу. Смысл слов предателя отразился в его глазах чернильной тьмой.

— Они уничтожены, милорд, — сказал Бурлок, на чьем нагруднике виднелась глубокая борозда. Дума зарычал, его челюсти и мышцы сжались от ярости, и он снова прислушивался к песням песка. Между камнями шептал и свистел ветер. Полное спокойствие раздражало его, как и тишина. У него в горле раздалось ноющее рычание. Он изо всех сил старался сдержать тьму, желание отказаться от здравого смысла и убить всех, кто был в пределах досягаемости. Это пустило его сердца в оглушительную какофонию, соблазнительную в своем обещании резни.

Он яростно стиснул шлем, сопротивляясь медленно нарастающему внутри зову.

Над головой клубились грозовые тучи, черные и угрожающие. Они гремели с яростью жестокого бога, молотя Думу и его Расчленителей обжигающими ветрами. Капли артериальной жидкости хлестнули в стороны, окрашивая его кость в приглушенный, пестрый розовый цвет, переходя от легкого стука к ливню за шесть ударов сердца. Алая буря разбудила его жажду, вызвав воспоминания о пронзительных воплях Первого Голоса, трущиеся в черепе, будто жернова.

Он посмотрел на небо, туда, где за грозовыми тучами скрывалась Справедливость Кретации, ожидающая прибытия его и боевых резервов. Его губа скривилась в рыке. Это был не первый такой неестественный шторм, произошедший во время кампании, и, хотя он не мог понять его значения, он узнал этот ритуал. Нельзя было больше ждать. Крепость-монастырь должна была пасть, и она должна была пасть сейчас.

— Пилот. Мы готовы к эвакуации.

Резкий ответ смертного затерялся в реве его крови.

Барахиэль встретил Думу в командной палатке, вдали от бдительных глаз других Расчленителей. Здесь не хватало роскошного убранства и художественности, которыми другие представители Орденов Сангвиния украшали свои военные палатки. Это был не путь Расчленителей, и он не был таким, даже до того, как его призвали в Орден. В центре доминировал тактический гололит, обрамленный тремя рядами вокс-банков и авгуров, которыми управляли слуги в пропитанных потом туниках алого и пепельного цвета. Они поклонились, когда вошли Расчленители, и убежали по первому указанию.

— Все готово? — спросил Дума, когда ушел последний раб.

Барахиэль скрипнул зубами, раздраженный властным тоном Думы.

— Да, хотя капитан корабля еще не доложила о состоянии батарей, а Хариэль пытается усмирить боевой дух Копья Сангвиния. Наши братья заботятся о боевом снаряжении и своих душах.

— Капитан будет готова внести свой вклад. Что случилось с Копьем?

Барахиэль поморщился. Дума слишком сильно действовал как офицер и слишком мало как капеллан. Его клятвенной обязанностью было следить за духовными потребностями своих братьев перед битвой, а не за мелочами логистики и командования.

— Наш брат говорит, проблема с выравниванием в матрице прицеливания.

Если Думе что-то и не понравилось, то по его покрытому шрамами лицу сказать этого было нельзя.

— Все будет готово к завтрашнему дню, — сказал Дума, как будто он мог сделать это одной лишь силой воли. — Мы разобьем предателей и заберем то, что наше по праву.

Барахиэль фыркнул.

— Если твой план сработает, то да.

— Ты сомневаешься во мне, брат? — улыбнулся Дума. На его лице родилась тонкая морщинка, напомнившая Барахиэлю выражение лица коварного дипломата с ножом, спрятанным за спиной.

— Как в воине — никогда, — мягко ответил Барахиэль, натянув ту же фальшивую улыбку, что и капеллан. Между ними нарастало напряжение, мысли об убийстве крутились в головах обоих. — Твои инстинкты были хороши, но теперь ты отказываешься от них из-за спешки.

— Тогда просвети меня своим тактическим мастерством, брат.

Барахиэль активировал гололит, изучая зернистое изображение крепости, ее укреплений, заливов для выращивания трав и гидропоники, а также гражданских построек. Разделить их было сложно, поскольку все они служили оборонительными сооружениями. Тактический план Думы шел своим чередом: пронумерованные блоки доверенных воинов штурмовали стены сквозь бреши, прорванные Справедливостью Кретации. Барахиэль продумывал свои собственные варианты и сравнивал свои расчетные показатели с теми, что когитаторы прогнозировали для Думы.

— Нам следует проникнуть в нижние хранилища через туннели претендентов, — сказал Барахиэль, ткнув пальцем в сторону гор, обрамляющих крепость-монастырь, и узкой тропы, которая поднималась на три четверти пути к вершине. — Одно отделение входит сюда через третичный апотекарион и выводит из строя генераторум, отключая пустотные щиты и настенные батареи одним ударом. Затем они смогут уйти и присоединиться к наступлению, когда наши основные силы прорвут внешние стены.

Барахиэль наблюдал, как дернулось лицо Думы, как будто он обдумывал это.

— Смелый план, — сказал Дума. — Хорошо продуманный.

— Значит, ты согласен?

— Нет.

Барахиэль вздрогнул.

— Нет?

— Брат, у тебя со слухом туго? — фыркнул Дума, позабавленный собственной шуткой. — Я не согласен. Я не стану разделять наши силы. Когда клинок Ангела упадет, он должен отсечь голову одним ударом. Справедливость уничтожит пустотные щиты и оборонительные батареи, но мы потерпим неудачу, если не сохраним темп, и лучше всего нам удастся сделать это вместе.

— Это гарантирует, что они будут отключены, не подвергая риску Справедливость или жизни наших братьев, — прорычал апотекарий. — Это гарантирует поражение предателей.

— В этом и заключается разница, — сказал Дума, поправляя гололит. — Я добиваюсь не поражения еретиков, а их уничтожения. Кретацианцы должны снова научиться уважать наше правление, а дух тех, кто встал на сторону предателей, должен быть полностью сокрушен, чтобы они никогда больше не осмелились поднять меч против правления Императора. Наши братья это понимают, как и команда Справедливости, и все готовы заплатить требуемую от них цену. Не думай, что я не вижу твоих истинных намерений.

Глаза Барахиэля сузились.

— Каких намерений?

— Ты ищешь лекарство от Ярости с тех пор, как она впервые начала проявляться среди наших братьев, — сказал Дума. — Не отрицай этого и не пытайся прикрыться благородными идеалами и большим смыслом. Ты сам стремишься избежать этой участи, опасаясь такого будущего с тех пор, как впервые вкусил ярость нашего отца. Ты веришь, что в крепости-монастыре может быть что-то, что сможет тебе помочь. Ничего там нет.

— Ты ничего не понимаешь, даже в своем высоком положении капеллана. Ты веришь, что Ярость — это дар, последнее благо, дарованное нашим повелителем. Ты не видишь этого из-за проклятия, которым оно является!

— Я не вижу? — Дума приблизился к апотекарию, похлопывая рукой по ножу на поясе. — Я вижу достаточно хорошо, апотекарий! Я вижу это в наших братьях, которые страдают на борту Справедливости. В полной мере я увидел это в Касте, когда даровал ему Покой Императора. Я вижу гораздо больше, чем ты думаешь, брат мой, включая безвременную кончину твоей маленькой адъютантки.

Барахиэль нахмурился, его кровь закипела.

— Ты сейчас хочешь отчитать меня за ее смерть? Это величайшее лицемерие, брат. Ты убил десятки восставших слуг.

— Ее смерть меня не волнует. Она превысила полномочия и поплатилась за это. Но это не меняет того факта, что твоим сердцем правят страх и глупая надежда.

— Ты никогда не страдал от хватки Ярости! Я видел, как страдают наши братья и что ждет каждого представителя нашей рода, и пришел в ужас. Я еще раз говорю, что это становится предметом ненавистной памяти, и мы чтим имя Ангела так, как оно того заслуживает. Я не воспринимаю это как неизбежность, в отличие от тебя.

— Ярость нельзя излечить, — медленно произнес Дума, как будто обращаясь к дураку. — Наши собратья тысячелетиями пытались это сделать, а также Коул, пока создавал нас, но ни разу это не увенчалось успехом, потому что Ярость — это не то, что можно вылечить. То, что это возможно, — сказка, принятая Орденами, которые не могут принять холодную реальность. Искушение запрограммировано в нашем генетическом коде, пробужденное смертью нашего отца. Ярость — это мучение, которое должны вынести наши души, чтобы доказать свою ценность. Это наш шанс узнать его так, как ни один род не знает своего отца, даже Жиллимана, — поговорить с ним и нести его священное наследие против его врагов.

Барахиэль ненавидел выражение восторга в глазах Думы.

— Это все, что нам нужно знать о нем, и ты хочешь избавиться от этого?

Барахиэль не стал огрызаться и склонил голову в притворном согласии. Он найдет лекарство от Черной Ярости, что бы ни пытался диктовать его заблуждающийся брат. Ярость была несчастьем, а не благословением, и смерть найдет любого, кто посмеет помешать ему достичь цели.

Дума показался из башни своего «Репульсора Палача», боевого танка примарис, ожидающего за пределами максимальной дальности действия батарей крепости. Выжившие воины Четвертой Роты и присягнувшие им племена остановились возле его танка, тысячи смертных и семьдесят пять Астартес с эскадрильей «Репульсоров Палачей» в качестве бронетанковой поддержки. Они вытянулись в струнку, готовые вершить правосудие Императора. Дикий блеск озарил горящие жгучим пламенем глаза Думы, и его губа изогнулась над полностью вытянувшимися клыками.

Воздух вибрировал — постоянная дрожь, сопровождавшаяся лезвием тени, вызвавшая встревоженные крики среди смертного подкрепления. Некоторые уходили обратно к лесу. Тысячелетиями укоренившиеся инстинкты выживания взяли верх над мыслями о стыде в глазах Ангелов Императора. Вожди изо всех сил пытались сохранить сплоченные боевые порядки, выкрикивая приказы и угрозы на грубом кретацианском языке, вооружившись оружием из кремня, дерева, заточенной кости и бронзы, не лучше, чем у их взволнованных воинов. Многие держали строй. Гремели болтерные винтовки, говоря о свершаемых казнях ради восстановления порядка.

Улыбка Дума стала шире, и первая руна запульсировала зеленым на его сетчатке.

Справедливость Кретации спустилась на низкую орбиту, двигаясь медленно и неторопливо, словно королева, величественно обходящая свои владения. Ее раны были перевязаны строительными лесами и слоями армированного листового металла, которые было легко увидеть даже без зрительных улучшений авточувств его шлема. Из орудийных портов правого борта застонали макропушки, спинная и подфюзеляжная батареи развернулись в сторону крепости ордена. У экипажа было достаточно времени, чтобы произвести весь необходимый ремонт, и капитан корабля сдержала слово.

Мысль о предстоящей битве разлила адреналин по его венам.

Дума наслаждался этим чувством всеми фибрами своей души, крепко сжимая пальцами рукоятку крозиуса. Ухмыляющийся череп его навершия пах старой кровью и мазями для очищения и освящения. Этот запах исходил от щелей его доспехов и развевался за спиной подобно плащу. Он носил этот аромат как знак почета, обещание, что враг заплатит высокую цену за свое безрассудство и ненавистное существование. Предатели были беспомощны перед силой, которой он командовал, и улыбка пробежала по его лицу, когда он открыл канал, произнеся единственную команду.

— Огонь.

Небеса сверкнули, а затем разразились пронзительным хором голосов.

Из батарей ударного крейсера посыпались сплошные снаряды, клубы дыма и пламени описывали их траекторию к земле. Лазерные лучи пронзали носовую и вентральную карронады[30], эффект теплового свечения расширял рассеивание лучей и уменьшал их кинетическую мощность лишь на доли. Громкость бомбардировки была такой, что дрожал сам воздух. Он трещал, грохотал, визжал; в орудиях ударного крейсера звучали ярость и отчаяние богов. Звук был оглушительным, даже когда он максимально усилил акустические барьеры.

От ударов лэнс-пушек по пустотным щитам прокатились мазки ярких цветов, энергия поглощалась и сводилась на нет, направленная в варп древней тайной технологией. Мгновением позже ударили обычные боеприпасы, и яркие неоновые взрывы породили ложный рассвет и лишили небеса их естественных цветов. Бурлящие волны разноцветного пламени хлестали эфирный пузырь, защищающий крепость-монастырь, поджигая землю вокруг него. Кретация вздрогнула. Дрожь была ощутима даже сквозь антигравитационную подушку его «Репульсора».

Незначительные ошибки в калибровке привели к тому, что несколько снарядов не долетели до цели, ударившись о землю за пустотными щитами вздымающимися шлейфами ядерного огня. Акры полей и лесов были сожжены дотла, лишены жизни на молекулярном уровне фосфорными боеголовками и плазменными бомбами. Воздух был насыщен смогом, сажей, пеплом и землей, которые падали на имперское войско, покрывая броню и плоть траурно-серым цветом. Дума максимально активизировал фильтры своего шлема, и всплеск раздражения пробудил в нем ярость, когда он увидел, что щит держится. Барьер стоял, и лишь сплетения молний потрескивали по нему, усиливая глубокую красноту от орбитального огня.

Зверь в его груди завыл, требуя освобождения из тюрьмы.

— Вторая волна, — приказал Дума, сокрушая зверя пятой своей железной воли. Он почти сбежал на борту Справедливости, но сегодня ему это не удастся. Прочность щита раздражала, усугубляемая ощущением лукавой улыбки Барахиэля, словно кинжала в его спине. Он падет, и по его замыслу они вернут себе дом.

— Огонь!

Фаланги ударных истребителей и бомбардировщиков высыпали из ангаров, словно разъяренные стаи насекомых, стремглав пикируя к крепости-монастырю. Они пробирались сквозь ливень льющихся с небес лазеров, плазмы и сплошных снарядов по воздушным коридорам, специально расчищенным артиллеристами. Дума слушал противоречивый беспорядок командиров эскадрилий и пилотов, определяющих цели и готовящихся к атаке. Помехи бомбардировки вызвали в воксе статические помехи, и он наблюдал, как они взлетают к цели, открываются бомбовые отсеки и тяжелые пушки стреляют новыми снарядами. Кретациане, присоединившиеся к их атаке, плакали от благоговения и восхищения, восхваляя Амита, Сангвиния и их Расчленителей, как будто их демонстрация воздушной мощи доказывала их божественность.

Затем заговорила крепость-монастырь.

Оружие взревело в унисон, небо пронзили смертоносные лучи и снаряды, а земля вновь сотряслась от ровных ударов зенитного огня. Ударные истребители и меньшие летуны были распылены плазменными огненными шарами. Громоздкие бомбардировщики вспыхивали в небе следами нефтехимического огня или исчезали в ряби взрывов, когда их боеприпасы взрывались. С каждым обстрелом падало еще больше, оставляя в земле глубокие борозды. Приветственные возгласы кретацианцев испарились, и ошеломленная тишина заполнилась лишь грохотом зенитных карронад и пронзительным ревом падающих на землю летунов. Их собственная оборона оставила его в дураках.

Сердца Думы переполнила ненависть.

— Нам нужно ускорить атаку, — прорычал Кайр, чей гнев стал долгожданной нотой в хоре паники, охватившей смертных. Болт-винтовки и цепные мечи держали их в узде, а судьба трусов служила ужасающим примером остальным. — Нельзя ждать. Нельзя дать слабину перед врагом.

Остальные сержанты поддержали его хором согласия.

— Не будь дураком, брат, — прорычал Барахиэль, его слова прогрохотали, как залп болтерного огня на заре битвы. Он наблюдал из башни своего собственного «Репульсора», и от него тошнотворными волнами исходил красный жар ярости, рожденной Жаждой, но его слова произносились с жестким, размеренным контролем. — Если попытаемся прорваться сейчас, оборона разорвет нас на части.

— Это трусость, апотекарий, — рявкнул Кайр.

— Это здравый смысл, — возразил Барахиэль, ткнув пальцем в сторону сержанта. Другая рука коснулась пистолета. — Мы не сможем вернуть крепость-монастырь, если погибнем у ее ворот. Щиты выдерживают бомбардировку, и у нас нет средств пробить стены. Одни только его внешние орудия разорвут нас на части, и где тогда будет великий урок и уничтожение? Нигде!

— Начало нашего штурма заставит еретиков разделить свое внимание между воздушной и наземной атакой, — выплюнул Кайр, крепко сжимая цепной меч.

— Такое разделение в их фокусе позволит нам прорваться, в то время как авиационные эскадрильи разрушат оборонительные стены, — сказал Азариэль, и Тойво зарычал, потеряв дар речи из-за жажды боя.

— Это опасный план, — сказал Барахиэль. — Риски могут не оправдаться.

— Трус! — рявкнул Разиэль. — Ты позоришь род Сангвиния!

Барахиэль прорычал бессловесное проклятие, потянувшись к болт-пистолету. Дума был вынужден признать, что восхищается сдержанностью апотекария и его способностью сдерживать свой гнев, несмотря на сильные провокации. Ему бы это так легко не далось.

— По какому праву ты смеешь судить меня и ценность моей службы? — взревел Барахиэль. — Я служу Сангвинию так же, как и любой из вас, и никто не имеет права сомневаться в этом!

— Тихо! — прорычал Дума. — Никто не имеет полномочий выдвигать такие обвинения, кроме меня, и ты не услышишь их снова, Барахиэль, пока я их не выдвину. Вам ясно?

— Так точно, господин, — угрюмо и гневно отозвались остальные.

— Итак, что ты предлагаешь? — прорычал Дума, его пальцы сжались в кулаки, когда он представил, как они разрывают черепа сержантов на части. Дыхание свистело сквозь стиснутые зубы.

— Это ничем не отличается от моего вчерашнего плана. Мы посылаем отряд в туннели претендентов, чтобы проникнуть в крепость, — сказал Барахиэль, и Дума возненавидел дикую радость в голосе апотекария. — Этот отряд выведет из строя генераторум, устранит пустотные щиты и настенные батареи, позволив нам правильно направить на врага Справедливость и его эскадрильи.

Дума прищурился. Накануне вечером он отверг эту идею на их совете. Это было глупо и трусливо, и оно подвергало апотекария искушениям, которым Дума не мог противостоять.

— Я не буду рассматривать этот вариант, брат. Пока я дышу, Расчленители не будут синонимом трусости перед врагом, как Гвардия Ворона.

Барахиэль мрачно и горько рассмеялся.

— Ты считаешь проявление здравого смысла трусостью?

— Трусость — продолжать прятаться за этими укреплениями, — прорычал он, указывая на траншеи, вырытые позади них. — Мы должны встретиться с врагом лицом к лицу, чтобы он вкусил нашего гнева.

Сигнум-руна замерцала зеленым светом, и в его вокс-бусине раздался пронзительный голос смертного. Он смутно узнал дрожащий от ужаса голос капитана корабля.

— Господин, я приказала вывести нашу авиацию. Им нужно перегруппироваться и перевооружиться для нового штурма.

Капеллан смотрел на стену и ее батареи, и его ненависть была как громоотвод для гнева. Стены издевались над ним своим неповиновением и защитой предателей. Каждая вспышка луча и пламени была еще одним оскорблением для общего счета, каждый упавший самолет — еще одним ударом скальпеля по его чести. Гнев, обжигавший его вены, горел ярче солнца, предвкушение еще не пролитой крови смыло любые мысли о вечном стыде.

Дума переключился на общий вокс.

— В атаку!

Барахиэль поморщился, наблюдая за разворачивающейся внизу битвой. Воздух сотрясался от боевых кличей Расчленителей и Учеников Ярости, а также смертных, сражающихся в их тени. Тяжелые удары детонирующих гранат и змеиное шипение плазменных разрядов прорезали глубокие борозды в орде предателей. Сухой рев огнеметов растворял как броню, так и плоть. Керамит врезался в керамит, ревели цепные клинки и гремели болтеры. Плоть рвалась. Кровь текла.

У Барахиэля потекла слюна, сердце заколотилось. Он так жаждал оказаться среди них.

— Нам нужно двигаться, господин, — сказал Адариэль. Сержант-штурмовик присел у его плеча, и его цепной топор рычал в такт сердцам Барахиэля. Апотекарий слышал в его голосе то же самое желание броситься в бойню. — Наша цель впереди.

Барахиэль выпрямился, убрав руку с клинка. Адариэль был прав.

Апотекарий повел отряд к скалистому склону, прикрывавшему заднюю часть крепости-монастыря, по узкой извилистой тропе, по которой претендентам приходилось идти, чтобы быть принятыми в качестве неофитов. Воздух стал разреженным, как и звуки битвы. Кретацианские разведчики, которые привели их на плато, уже спускались вниз.

Далее они были бесполезны.

Несмотря на назойливые утверждения Думы о том, что миссия бесполезна, Барахиэль знал, что им никогда не проникнуть в монастырь, пока не выведены из строя казематы, а батареи Справедливости Кретации будут бессильны, пока активны пустотные щиты.

Его миссия была ключом к успеху.

Ему не потребовалось много времени, чтобы обнаружить узкую амбразуру, через которую претендентам нужно было пройти, чтобы попасть в крепость-монастырь. Проход был грубым и зазубренным, выдолбленным, а не вырезанным, и ширины едва хватало, чтобы через него прошли двое смертных. Барахиэль полез внутрь, не обращая внимания на глухой скрежет камня о керамит и падающие, как первый снег, хлопья белого лака. Он активировал свой встроенный люменатор, и звездно-белый луч на несколько ярдов пронзил мрак. Послышался шорох насекомых — пещерные твари ринулись в темные расщелины. Барахиэль держал пистолет наготове. Эти существа обладали хоботками, способными проникать сквозь броню «Гравис», и токсинами, сгущавшими кровь Астартес или превращавшими ее в кислотную жижу.

Барахиэль нажал на спусковой крючок. Тонкий хоботок втянулся, оставляя за собой кровь.

Они прошли несколько сотен ярдов в сторону, прежде чем проход расширился настолько, что они смогли нормально идти. Неровный потолок поддерживался вырезанными вручную деревянными рамами, а между ними торчали небольшие сталактиты, напоминавшие акульи зубы. Перемычки были украшены замысловатыми завитками ваалитской письменности, а на их косяках были выцарапаны кретацианские логограммы, частично скрытые костями, устилавшими пол. Все они принадлежали людям, павшим претендентам десяти тысяч лет и многих поколений, брошенным на позорное разложение. Самые древние образовывали на полу тонкий слой ила, а более поздние хрустели под его поступью.

Расчленители продвигались вперед, не обращая внимания на осквернение.

Их путь петлял, то произвольно расширяясь, то сужаясь. Барахиэль ощущал сильный вкус токсинов и галлюциногенов, одновременно кислый и сладкий, липший к языку, как мокрые опилки. Мрак был полным и почти непроницаемым. Даже системы его брони не могли пробить его дальше, чем на несколько ярдов. Прерывистые красные линии подчеркивали слабые намеки на скелеты, претендентов, брошенных, чтобы выжить или умереть.

Там, где тропа заканчивалась, через широкие пропасти тянулись каменные мосты, и существа, никогда не знавшие солнечного света, скользили друг по другу. Их мощные челюсти и изогнутые зубы щелкали на Расчленителей. Один из воинов, брат Сеймос, споткнулся, и монстры утащили его вниз. Его крики заполнили вокс на несколько мучительных минут.

— Мы возле последних ворот в крепость Ордена, — сказал Барахиэль. Прошло всего несколько сотен ярдов, прежде чем они достигли входа в самые нижние хранилища. Место захоронения должно было находиться недалеко от генераторума. — Крепость снова станет нашей, братья мои, а враг навсегда будет изгнан из ее залов.

— И в наши ряды придет спасение, — добавил он про себя.

Его нагрудник прошило лазерным огнем.

Барахиэль споткнулся. В ребра его брони впились параллельные полосы обжигающей энергии. Тонкие как иглы лучи шквалом падали с каменного балкона, расположенного над входом, где за балюстрадой присел отряд рабов в панцирных доспехах, стрелявший и перезаряжавшийся с отработанной эффективностью. Рабы, вооруженные ржавыми железными саблями и дубинками, гнали их с входной площадки, стреляя из различного оружия — от хорошо смазанных лазпистолетов до кремневых ружей и древних аркебуз. Некоторые из них давали осечку, убивая своих носителей.

Барахиэль двинулся прямо навстречу вражескому огню и перешел на спринт, когда его настигла жажда крови. Апотекарий позволил Красной Жажде выскользнуть на свободу, и в сопровождении отряда Адариэля ворвался в ряды боевых рабов. Его клинок отнимал жизни, как крестьянская коса срезает пшеницу. В его шлеме эхом раздавались сигналы убийств, смешиваясь с резким треском масс-реактивных снарядов, летящих из его болт-пистолета яркими золотыми следами, взрывающихся о старый камень балюстрады или брызгающих кровью на перила. Барахиэль резал их, его клинок был мокрым от крови, он смеялся и ревел. Сквозь него текла битва.

К его разочарованию, жалкая оборона предателей была сломлена за считанные минуты.

Расчленители не стали тратить время на поиск выживших. Их не было. Вместо этого они продолжили свой путь, войдя в крепость-монастырь через третичный апотекарион, используемый рабами для лечения раненых претендентов и начала первых этапов вознесения. Диагностические плиты пылились, а паучьи конечности автохирургов болтались над пустыми столами. Их информационные системы были очищены, контейнеры с лекарствами и хранилища геносемени разграблены.

Губы Барахиэля скривились от вопиющего богохульства.

Они прошли между плитами к двери апотекариона.

Барахиэль бегом повел Расчленителей, следуя за пульсирующей синей точкой на его картолите, обозначавшей местоположение генераторума. Они встретили небольшое сопротивление, разбросав стаи хнычущих рабов и мутантов, которых удалось подавить с минимальными усилиями. Банды зверолюдей сражались с поразительной яростью, если не с умением, а несколько десятков ренегатов Астра Милитарум, одетых в изуродованный панцирь своего полка, служили незначительным препятствием. С помощью болтеров и мечей Расчленители уничтожали всех, кто осмеливался встать у них на пути, и эти усилия не вызывали особой радости у сыновей Сангвиния. Отсутствие сопротивления Астартес-предателей одновременно удивляло и разочаровывало Барахиэля.

— Контратака Думы сделала свое дело, — сказал Адариэль, вырывая свой боевой клинок из живота кровогора[31]. Барахиэль оскалил зубы в дикой улыбке, и резкий запах сгоревшей шерсти и крови наполнил его ноздри. Он прижал ботинок к груди минотавра, высвободил собственный меч и сжал рычаг активации, чтобы очистить зубья от испорченной плоти мутанта. Его разум был твердо сосредоточен на цели.

Для него была важна только эта миссия.

— Да, — согласился Барахиэль, скрывая свое рвение. Его братья еще не могли знать, что у него есть своя цель, совершенно отличная от драгоценного плана Думы. Это случится позже. — Теперь мы должны сделать свое дело и окончательно изгнать предателей.

Расчленители продолжали наступление. На нескольких ключевых перекрестках их встретили ураганами пуль и болт-снарядов, а управляемые сервиторами защитные турели вынуждали их обходить с флангов через второстепенные и третичные коридоры доступа. Цепные мечи быстро расправились с керамитовыми оболочками, и Расчленители увидели выступающие из них наросты из латуни и костей. Крак-гранаты разрушили их внутренние механизмы, испепелив снаряды. Погиб лишь один брат, чье тело было истерзано, а его генное семя невозможно восстановить.

Барахиэль скорбил о потере, пока они продвигались глубже, пустые криоконтейнеры тяжело давили на его талию. Но мутаций становилось все больше, до слуха доносилось пение бесчисленных демонов, и его скорбь сменилась отвращением. Пласталь заменили выкованные в варпе латунь и бронза. Снопы обожженных костей свисали с потолка, словно костяные люстры, а по каменным стенам мерзкими гобеленами растягивалась дрожащая плоть.

Губы Барахиэля скривились от отвращения. Ощущение было горячим, прогорклым, таким же мерзким, как и порча, охватившая крепость-монастырь его ордена. С помощью болтерной винтовки и меча он вместе с братьями разрушал костяные сооружения, а с помощью украденного огнемета его братья выжигали порченную плоть. Горя, кожа потрескивала, жир разжигал огненные водопады, освещавшие мрак, растекаясь по камню мерцающими лужами, вязкими и шипящими. Дым преследовал их до самого главного генераторума.

Адариэль остановился, приказав двум воинам запереть дверь. Он указал на пучки кабелей, змеившиеся по стенам, на каждом из которых была отпечатана метка Техникарума.

— Лорд, нам следует разместить здесь наши заряды, а затем отойти, чтобы поддержать наступление капеллана.

Барахиэль покачал головой.

— Нет, брат. Нам нужно взять генераторум и установить заряды поближе к источнику. Мы должны убедиться, что он отключен от сети, прежде чем уйти.

— Но риск для крепости…

— Минимален, если мы будем осторожны при размещении, — ответил Барахиэль. — Нельзя, чтобы остались способы восстановить системы обороны, иначе наши братья погибнут. Для этого мы должны разместить их внутри генераторума и убедиться, что оборудование, а также кабели, повреждены. Мы близки к нашей цели, брат мой, и сейчас мы не можем позволить себе рисковать.

Адариэль кивнул и приказал своим людям расположиться по обе стороны от двери.

Барахиэль подошел к ней, и двое Заступников выломали ее.

Он вошел первым, после отряд рассыпался вокруг него.

Генераторум был огромной естественной переоборудованной пещерой, существовавшей с тех дней, когда Расчленители впервые обосновались на Кретации. Стальные порталы и переходы представляли собой паутину, которая раскинулась по ней, достигая высот и глубин, недоступных даже авточувствам Барахиэля. Вдоль одной стены стояли рабочие станции рабов, которыми управляли худые, как грабли, растрепанные существа под присмотром стайки магосов в черных одеждах. Их мантии украшали мерзкие символы верности Темным Механикус и Разрушительным Силам, и они общались с помощью многочастотных фрагментов мусорного кода. Их бормотание повредило когитаторы его брони, посеяв в поле зрения помехи и безумие, но благословенная информационная инфо-эметика Коула держалась стойко.

Барахиэль стиснул рукоять цепного меча.

— Сначала мы уничтожим этих ублюдков, — прошипел он, а затем указал на второстепенные платформы вокруг генератора. На каждой из них были установлены силовые проводящие катушки и передающие жилы, а между ними щелкали сине-белые силовые дуги. — Затем установим наши заряды. Так мы обеспечим, что генераторум не будет восстановлен до того, как крепость будет снова взята.

Он выбрал свою первую цель, развращенного магоса с конечностями-кронциркулями, напоминавшими ему пауков, и механическими органами, пульсирующими в отвратительной имитации жизни. Он осторожно нажал на спусковой крючок, и тот качнулся назад, разорванный на части масс-реактивными снарядами.

Рабы подняли тревогу и как один атаковали его и отряд Адариэля. Остальные Расчленители открыли огонь, включив цепные мечи в ответной атаке. Болты взорвались внутри шероховатой плоти, разбрызгивая зараженную кровь по темному камню. Магосы-еретики выли гимны клыкастыми вокализаторами и посиневшими от цианоза[32] губами. Их изогнутые клинки и потрескивающие электропосохи были бесполезны против силовой брони, но реальную опасность, по мнению некоторых, представляла именно сплавленная с ними ярость.

Но эти дураки ничего не знали о Расчленителях.

Барахиэль пнул одного в сторону, разбив сапогом стальные ребра существа; рядом был Адариэль, рубанувший цепным топором по горлу огромного мутанта. Они окружили его будто пресс потной плоти и испорченной бионики, пытаясь отбросить его назад с помощью численного веса, превосходящего любые навыки владения оружием. Он рубил их, каждым взмахом клинка отделяя конечности от суставов и головы от шей. Его визор забрызгала загустевшая от смазки кровь, запах и спазмы смерти разжигали ярость, терзавшую его душу. Удары предателей были ничем иным, как укусами комаров по плоти Барахиэля, боль, звенящая в его нервах, затихла от прикосновения гнева Сангвиния. Сигналы тревоги завывали, как нетерпеливые дети, на его сенсориуме вспыхивали красные предупреждения. Он игнорировал их, упиваясь возможностью убивать.

Даже эти жалкие крохи были лучше, чем ничего.

— Закладывайте заряды, — рявкнул он, ударив по голове существо в черной мантии с тройкой масляно-желтых глаз, в то время как его братья добивали тех, кто еще не успел умереть. В его словах слышалась легкая одышка, скорее от неудовлетворенной ярости, чем от усталости. Это всегда было проклятием Расчленителя, каждый раз это был еще один вымощенный камень на пути к Ярости.

— Быстрее, — рявкнул он. — Мешкать нельзя.

Отряд Адариэля рассредоточился вокруг генераторума, убивая немногих оставшихся в живых рабов-обслуживателей. Большинство из них были сервиторами, выполнявшими различные обязанности, но их все равно убили. План не допускал вмешательства, даже со стороны таких безмозглых и уродливых существ. Штурмовые Заступники проносились между каждой платформой, устанавливая заряды на каждую силовую катушку, передающую жилу и пучок оголенных кабелей. Для каждого заряда были установлены резервы, чтобы не было сбоя при детонации. Сенсор брони регистрировал каждый установленный заряд — рой красных точек на увеличенном картолите.

Барахиэль установил свои собственные заряды на рабочих станциях рабов, что стало еще одной мерой, гарантирующей, что генераторум не сможет снова подключиться к сети. Адариэль занялся хранилищем данных, разбросав в сторону растерзанные трупы его служителей. Мусорный код размазывался по экранам когитатора бесконечными линиями, Барахиэль совершенно не понимал смысла грубых, угловатых символов. Часть его не хотела уничтожать генератор, обеспокоенная месяцами работы и объемом материалов, которые потребуются для восстановления полного функционирования древнего устройства. Мусорный код сделал эти опасения бессмысленными. Разрушение было единственным лекарством от этой формы порчи.

Отряд вернулся к нему парами, синхронизируя свои заряды с детонатором. Они выдвинулись из генераторума легкой пробежкой, и он передал зарядам командный код, активировавший последовательность детонации. На плекси-планшете замерцал счетчик, начинавшийся с шестидесяти секунд. Барахиэль ушел последним, запечатав взрывозащищенные двери позади отделения. Один из людей Адариэля пытался заварить их с помощью украденного плазменного резака.

Счетчик достиг пятидесяти, когда отделение Адариэля прикрыло фланги.

— Нам следует отойти на безопасное расстояние, милорд, — сказал Адариэль, когда брат с плазменным резаком достиг половины пути. Обратный отсчет достиг сорока секунд. — Мы слишком близко к генераторуму. Нам следует отойти и дождаться подтверждения успешного взрыва.

Барахиэль кивнул, и боевой брат с плазменным резаком прекратил свое занятие.

Тридцать секунд. Расчленители отступили к катакомбам, минуя дымящиеся руины защитных турелей и шипящие лужи расплавленной плоти и жира. На счетчике осталось двадцать секунд, когда они достигли минимального безопасного расстояния и стали ждать.

Счетчик показал десять секунд.

Пять секунд.

Ноль.

Крепость-монастырь дрогнула, как лист в урагане. Со стен взвились облака пыли. Вспыхнули алые люмены, и глухо завыли клаксоны.

— У нас получилось, милорд, — сказал Адариэль, указывая своим клинком проход, ведущий к апотекариону. — Мы должны отступить и присоединиться к нашим братьям в главном наступлении. Им понадобится наша поддержка, чтобы взять внутреннюю сторожку и продолжить штурм.

— Я не могу, — сказал Барахиэль, сила слов удивила даже его.

Адариэль посмотрел на него, и Барахиэль почти мог видеть, как в сознании его брата крутятся шестеренки.

— Милорд, мы должны воссоединиться с нашими братьями. Оставаться здесь — это бессмысленный риск.

— И все же я останусь. Есть задание, которое я должен выполнить.

— Тогда позвольте пойти с вами, господин, — сказал другой.

Барахиэль грустно улыбнулся, оценив рвение воина.

— Эта задача лежит только на мне. Вы нужны в наступлении, братья. Вы не можете отказаться от своего долга, чтобы помочь выполнить мой. Вы должны уйти и сделать это быстро. Ученики пришлют охотников.

— Именно поэтому нам следует остаться, милорд. Вам понадобится наша защита.

— В одиночку я пройду незамеченным там, где не могут несколько.

— А что насчет раненых? — спросил Адариэль. — Им потребуется ваше внимание, господин.

— У них есть Туриэль, чтобы удовлетворить их нужды, — категорически сказал Барахиэль. Разочарование сорвалось с его губ. — Эта задача не менее важна, чем возвращение крепости. Я не оставлю его и не буду отнимать у Думы какие-либо ресурсы в трудную минуту.

— Как пожелаете, милорд, — неохотно сказал Адариэль.

— Щит отключен! — взревел Мика, пронзив клинком шею предателя.

Дума выдернул искрящийся крозиус из груди врага. По его руке пробежала энергия, а глаза загорелись диким ликованием. Булава очертила в воздухе пылающую дугу смерти, и из ее навершия в форме черепа потянулись тонкие ленты порченной крови и мяса. Она раздавила плоть и раздробила кости. Изношенные мышцы и разрушенные органы извергли брызги ихора.

Капеллан прыгнул в окопы, и его болт-пистолет оставил смертоносный узор на нагруднике Ученика. Черные клочья прогорклых органов скользнули по вмятинам, когда он вогнал крозиус в рогатый шлем третьего предателя. Шлем Думы усеяли кишки и кровь, осколки костей и керамита позвякивали о его силовую броню. Его сердца ревели в груди в дикой жажде убить каждого врага, который осмелился появиться, звучала в каждом болезненном, громовом ударе.

— Щит отключен! — снова закричал Мика. — Лорд, командуйте наступление.

Капеллан спиной врезался в стену траншеи, едва избежав очереди из тяжелого стаббера. Он высунулся и выстрелил из болт-пистолета в расчет еретиков. Один снаряд попал в магазинную коробку, и та взорвалась, разорвав их на куски. Толпы туземцев нападали на своих собратьев-предателей, разрывая их на части, или работали вместе, чтобы свергнуть Астартес-еретиков. Они всегда были в движении, никогда не представляли собой неподвижную цель для предателей, проскальзывая в пределах их досягаемости, чтобы нанести удар по открытым суставам и боевым повреждениям. Они работали сплоченно, как стая, общаясь с помощью быстрых щелчков и охотничьих криков, которые напоминали Думе о лесных существах и овиракторах, наводнивших место их приземления. Будь он склонен к сантиментам, Дума, возможно, был бы впечатлен их храбростью.

— Лорд, мы должны перехватить инициативу! — крикнул Мика.

Мольба Чемпиона нарушила его концентрацию, и до его ушей донесся звук сирены. Его сетчатка была полна пробоин в броне и прицельных сеток, раненые у его ног еще не скончались полностью. Жажда попыталась выскользнуть на свободу, ангельские зубы впились ему в десны. Он подавил желание сорвать шлем и вонзить зубы в податливую плоть раненого.

У него будет много шансов потворствовать меньшему проклятию Сангвиния.

Предатели отступали, оставляя только тех, кто не мог противостоять своей ярости. Крозиус Думы уничтожил одного такого еретика, воина в шипастой броне с несколькими противоречивыми знаками. На него прыгнул другой, чья правая рука превратилась в шипастый моргенштерн из керамита и пропитанной варпом кости. Масс-реактивные снаряды разорвали его грудь. Яркий сгусток плазмы обжег щеку шлема-черепа Думы, воздух вспыхнул бело-голубым, и на языке появился отвратительный привкус выжженного озона. Каждый воин в багровом и пепельном вокруг него изнемогал от необходимости продвигаться вперед, чтобы насладиться натиском убийств в ближнем бою.

Та же самая тоска горела и в его груди, и ее нельзя было отрицать.

— Четвертая Рота! Продвигаемся к крепости. Убивайте всех на своем пути, но следите за тем, чтобы Копье Сангвиния и его отряд достигли ворот. Они обеспечат нам доступ в крепость. Пусть эти предатели вкусят священную ярость нашего отца, — прорычал он, и потрескивающие дуги дезинтегрирующей молнии обожгли кожу на щеке предателя. Другой умер, будучи растоптанным сапогами в фарш. Его пистолет превратил третьего еретика в брызги крови. — Мы гнев!

— Мы — месть! — взвыли его воины в ответ. — Мы — смерть!

Расчленители бросились вслед врагу, крича и убивая всех, кто попадался, или тех, кто был достаточно глуп, чтобы повернуться к ним лицом. Они сражались с дикой, неумолимой яростью, которая прославила орден по всему Империуму. Болтерные винтовки и плазмометы стреляли до тех пор, пока их магазины не иссякли, а камеры содержания не треснули. Цепные клинки, пистолеты и наконец-то освободившаяся дикость понесли Думу и Расчленителей вперед, как волну воющих убийц с ангельскими лицами, превращавших врагов в брызги крови болтерным огнем. Кретацианцы держались изо всех сил, сражаясь на все большем расстоянии от Расчленителей, отстав, когда сыновья Сангвиния дали волю своей ярости.

Со стен крепости обрушился болтерный огонь, и Дума присел за выпотрошенным пламенем корпусом «Носорога». Один из людей Разиэля споткнулся, и его забрало превратилось в воронку из крови и костей. Другие нашли укрытие или открыли ответный огонь, и еще двое Заступников были убиты. От густого гула у него зачесались зубы, заболел язык и десны, и послышался скрежет гатлинговой пушки, готовящейся к выстрелу. Каземат взорвался разноцветным шлейфом нефтехимического пламени, и тяжелые снаряды пробили куски каменной кладки зубчатых стен. Три их «Репульсора» класса «Палач», возглавляемые Копьем Сангвиния, двинулись вперед, сминая антигравитационными подушками изрытую землю и трупы. Их духи машин ворчали, жаждущие пролить кровь предателей так же, как и сами воины.

Еще две гатлинг-пушки включились, ведя подавляющий огонь.

— Целься в ворота! — взревел Дума, выпуская магазин в сторону зубчатых стен.

— Да, лорд, — сказал ведущий водитель, а ученики-технодесантники в красных доспехах переместили огонь вдоль зубчатых стен. На разбитом камне валялись тела. Некоторые из них принадлежали Астартес.

Их пушки открыли огонь, и лучи рубиновой энергии и сгустки бело-голубой плазмы ударили по воротам, воздвигнутым на рассвете Империума. Барельеф пузырился, превращая ангелов в демонов, а бронза текла густыми ручьями. Кровавый камень блестел и трескался, разбрасывая горящие осколки по перепаханной земле.

Усиленная пласталь застонала и начала прогибаться.

Думе было плевать, звук тяжелой артиллерии утонул в реве его сердец. Ощущения мира тускнели, пока он не стал слышать только этот звук, не почувствовал растущую боль, поскольку его мышцы бездействовали под успокаивающим весом оружия. Зверь, скованный в его душе, требовал смерти, и он насмехался над его отказом убивать своих братьев, хотя его разум был поглощен желанием раздробить им черепа и вырвать глотки. Он видел ту же борьбу в их напряженных мускулах и сомкнутых челюстях. Ворота рухнули, и Расчленители с диким ревом бросились к пролому.

— За Императора! За Сангвиния!

Скрученная арматура и искривленный жаром металл торчали наружу, словно копья фаланги, и соскребали лак с его доспехов. Дым заслонял все, и прицельные сетки отслеживали смутные предположения как бронированных гигантов, так и смертных. Под ногами хрустели хрупкие кости, у самой головы пролетали тонкие красные лазерные лучи, а визжащие реактивные снаряды разрывали новые водовороты в серых миазмах. На его нагруднике вспыхнуло несколько искр, жалкие крохи по сравнению с ураганом огня, который встретил Думу, когда он вышел на центральный проход.

По его боевой броне, оставляя вмятины на черно-костяном доспехе, шипели и щелкали пули и лазерные лучи. Прицелы осели на груди и головах смертных стрелков и Астартес-еретиков. Те закрепились в жилищах рабов и складах боеприпасов, сборных конструкциях из дешевого пластека, таких же обычных, как камень или черное железо, чьи каркасы прогибались от тяжелого оружия или трескались от болтерного огня. Несколько Расчленителей были сбиты массированными залпами, и кровь Думы забурлила, как кипящее масло.

— Во имя Сангвиния, не позволяйте богохульникам и еретикам перевести дух. Знайте, что сейчас он наблюдает за нами, взвешивая нашу ценность как сыновей Крови. Почтите его смертью, чтобы он мог испытывать только гордость за тот день, когда создал первого Расчленителя! — рев Думы был сдержанной яростью, облаченной в слова. — Мы — гнев! Мы — смерть! Мы — месть!

Расчленители взревели и бросились навстречу огню предателей.

Дума шел вперед, не обращая внимания на лазерные лучи и пули, бьющие по его боевому доспеху. В его нагрудник врезались болт-снаряды, и обломки керамита разлетелись веером. Пуля вонзилась в сустав ребер между его наплечником и нагрудником. Болты разорвали женщину в племенных мехах, и биоаналитика зашипела, когда она развалилась на части, как тухлое мясо. Он направил огонь на воина-предателя Астартес в кроваво-красном боевом доспехе Собирателей Черепов, сразив его с густыми брызгами артериального красного цвета. Боевые стимуляторы брызнули в кровь Думы, ускорив его пульс. Расчленители обрушили последнюю бурю ответного огня, врезавшись в ряды предателей.

Дума убил двух воинов в разномастных боевых доспехах, украденных у лоялистских орденов, чья бывшая геральдика была скрыта красными крестами и геральдическим гербом Учеников. Еретик с бронзовой кожей и неконтролируемыми тиками на лице бросился на Думу, его бешеные удары рвались к горлу и груди капеллана. Дума парировал удар, врезав кулаком по лицу еретика. Хлынула кровь и сломалась кость. Ударом наотмашь он раздробил череп Ученика.

Под его ногами задрожала земля, и он узнал этот звук. В бой ворвался Даэрон, и из его вокс-передатчиков вырвался механизированный вой. «Потрошители» дредноута были скользкими от еретической крови.

— Мы гнев! Мы — смерть!

За дредноутом шли Агрессоры Кастивара, двигаясь настолько быстро, насколько позволяла их громоздкая боевая броня. Из подвешенных огнеметов с ревом вырывались языки адского пламени, поджаривая плоть внутри панцирей и керамита. Умирая, смертные кричали и извивались, а их плоть плавилась, стоило огню коснуться ее. Керамит иссыхал и крошился. Ученики заживо варились внутри своих доспехов. Одиниз них, чье лицо представляло собой невероятный кошмар из восковой расплавленной плоти и почерневших костей, бросился на Думу. Крозиус капеллана врезался в подбородок предателя, и его голова отлетела с густыми алыми струями.

Дума взвыл, отбросив в сторону еще одного горящего защитника, и остальных Расчленителей забрызгало расплавленной плотью. Его болт-пистолет дернулся, масс-реактивные снаряды уничтожили двух смертных в изуродованных панцирях. Он врезался в стаю визжащих ренегатов Имперской Армии, их электропосохи раскалывали его боевой доспех. Лазеры шипели и бесполезно бились о броню. Дума зарычал. Его зрение залилось красным и черным.

Он был воплощением гнева.

Силовой клинок впился ему в бок, обуглив плоть и золотую броню. Дума взревел, вырвав руку, которая осмелилась ударить его, и обезглавив еретика. Человеческие прислужники шли в атаку, выкрикивая хвалу Воителю и их богам, а их тикающие нейроимплантаты наказывали разрывающей нервы агонией любого, кто не желал сражаться. Кинжалы пронзили сочленения брони, из разрывов падали рубиновые капли. Воины в черных доспехах «Катафракт» следовали за ними, стреляя из комби-болтеров. Их пули жалко искрили о его доспехи.

— Гор! — закричал Дума. Его клинок с одинаковой легкостью резал броню и плоть.

Архипредатель не вышел, и Дума проложил путь через его сыновей.

— Сосредоточься на настоящем, капеллан, — прогремел механический голос. Дума узнал его, и часть разума зацепилась за эти слова, как будто их произнес сам Император. — Не позорь Ангела и свою должность ни единой минутой слабости, ибо люди твоего призвания — щит от проклятия. Не поддавайся этому.

Мстительный Дух вздрогнул, но не от огня, обрушенного на него немногими оставшимися орудиями Дворца. Дума прошел по железным палубам еще немного дальше, наблюдая, как железо превращается в камень, а сульфидный дым, обжигающий его пищевод и легкие, растворяется в сладком медно-амброзиевом мускусе. Черно-зеленые хлопья цвета морской волны отслаивались от боевого доспеха врага, уступая место темно-алому цвету, неприятно похожему на их собственную геральдику. Дума заставил свое дыхание выровняться, защищая разум и душу. Из его носа текла кровь, а череп разрывался от боли.

В его броню врезались новые снаряды, осколки впились в плоть.

Ученики не желали отступать, бросая на Расчленителей новые волны ополченцев-предателей и отряды Астартес-еретиков. Дума приготовился к их атаке и открыл огонь из болт-пистолета. Масс-реактивные снаряды стирали изможденные черепа и туловища, заливая его кровью. Его братья были рядом с ним, стреляя по наступающему войску. Предатели падали кувыркающейся волной оторванных конечностей и разорванных органов, а те, кто стоял позади, давили раненых и мертвых.

— Не поддамся, — прорычал Дума как Даэрону, так и самому себе. Он врезался в стаю дикарей-предателей, калеча и убивая каждым взмахом и ударом своего крозиуса.

— Хорошо. Сету не понравится, что два офицера убиты, а один пропал без вести.

Дума остановился. Его голос прозвучал подобно заточенному клинку.

— Что?

— Сержант Адариэль и его отделение вернулись, я вижу, как их сигнум-цепи приближаются к нашим. Но апотекария нет, и они не сообщают о его смерти.

Дума опустошил магазин, в его шлеме зазвучал счетчик убийств.

— Мне не нравится твой намек, старик. Барахиэль верен Ордену.

— Я ничего не имею в виду, капеллан, за исключением того, что было бы большим несчастьем, если бы он погиб, — прогремел дредноут, пока его «Потрошители» кромсали терминатора. — Возможно, он усомнился в твоих решениях и поставил тебя в неловкое положение на военном совете, но вместе вы составляете одного компетентного военачальника. Трение вынудило вас обоих проявить лучшее, и независимо от того, падет ли он в бою или погибнет от Ярости, это будет горьким ударом для Ордена.

Даэрон отбросил легионера в сторону и с яростным воем ринулся в другую стаю Астартес-еретиков. Его клинки тянули за собой ленты порченной крови.

— Эмиссар Сета, кажется, доволен, — проворчал Мика, чей меч был мокрым, как и крозиус Думы. Он крутился, как дервиш, его клинок никогда не останавливался, обезглавливая и расчленяя еретиков потрескивающим пятном смертоносного движения. — Даже несмотря на бегство апотекария с поля боя.

— Я не буду обсуждать Барахиэля ни с тобой, брат, ни с кем-либо, — Дума ответил резче, чем намеревался. Молчание Мики говорило больше, чем слова.

— Да, оставь эти дела тем, кто выше званием, Чемпион, — усмехнулся Тойво, и Думу вдруг охватило желание вырвать сержанту позвоночник. — Убивай, пока есть кого убивать, это все, о чем нам нужно заботиться. Будем надеяться, что эти слабаки не сломаются в ближайшее время.

Минуты шли под грохот клинков и счетчиков убийств.

…эти слабаки не скоро сломаются.

Это беспокоило его, хотя он не мог сказать почему.

Дума силился восстановить спокойствие и думать без оков гнева. Литании лились с его губ кувыркающимся потоком полупережеванных слов и животного рычания. Кровавое безумие отказывалось угасать, и его душа жаждала возвращения в огонь, ради чистой квинтэссенции жизни и смерти, которую можно найти только в резне и ударах битвы.

Со звериным ревом он снова бросился в бой.

Барахиэль почувствовал, как крепость-монастырь содрогнулась под обстрелом Справедливости Кретации, ощутил эту легкую дрожь, похожую на далекое землетрясение. Он двинулся дальше, выше в крепость.

Порча вонзила свои когти в нижние уровни. Окаменевшая кость и латунь медленно растекались по стенам из влажного мха и неровного камня. Сталактиты и кальтемиты царапали верхнюю часть его шлема, и этот звук эхом разносился по узкому коридору. Он шел мимо рядов маленьких келий, и извращенное зловоние генетики животных, человека и порчи варпа сжимало его горло подобно тискам. Когда-то это место было жилым помещением рабов Ордена, но теперь здесь обитали самые низшие отбросы орды предателей. Неспособные сражаться Ззверолюди и мутанты служили своим мерзким хозяевам в качестве рабов для изготовления доспехов, инженеров и, чаще всего, еды. Он встретил горстку этих жалких существ и казнил их выстрелами в сердце и голову.

Он был почти рад их видеть. Они успокоили его боль и жажду смерти.

Картолит провел апотекария через небольшую часовню, кладка которой была гораздо более высокого качества, чем в жилых помещениях. В ее центре была вырыта яма, огороженная камнем и тесаным деревом. Пол усыпал песок, как на примитивных аренах диких миров и колизеях ульев, где богатые ставили состояния на смерть одного, чтобы окрасить кровью бесцветные жизни многих. Барахиэль опустился на колени, чтобы осмотреть его, бросив взгляд на брызги артериальной крови. Самые свежие пятна свидетельствовали о ритуальном бое, древнейшей из казней без суда и следствия.

За пределами арены грудами лежали обезглавленные скелеты, чьи черепа были сложены в две пересекающиеся пирамиды, которые возвышались бы даже над дредноутом, и украшены вырезанными рунами, от которых у него выворачивался живот. Восемь углов и восемь лиц — число, которое он слышал в шепоте, было посвящено их мерзкому богу. Что-то скрипнуло над его головой, и он увидел распятые скелеты, приклепанные к разбитым фрагментам имперской аквилы. Облачения и рясы были окрашены в красно-коричневый цвет. Несомненно, они были живы в первые часы своего распятия.

Барахиэль двинулся дальше, стиснув цепной меч до побеления костяшек.

Дрожь усилилась, и несколько раз ему приходилось опереться о стены. В них чувствовалась мягкая монотонность опытного каменщика, потертая временем, но крепкая. В воздухе витала каменная пыль, с каждый вдохом царапавшая горло. Сквозь трещины в стенах и потолке лился розовый свет, испещренный блестящими следами оружейного огня, ионными следами двигателей истребителей и конвульсиями пурпурных молний, вызванными бомбардировкой.

Даже сквозь затхлый запах старого камня он чувствовал вкус огня и пепла.

Через открытый портал апотекарий помчался по проходу бастиона к укрепленным казармам, в которых когда-то размещалась Первая Рота. Над ним возвышалась Черная башня Реклюзиама, закованная в измятое железо, чье рубиновое стекло сверкало в свете бомбардировки. Два Астартес-еретика заметили, как он пересекает стену, и их удивление дало ему долю секунды, необходимую для того, чтобы поднять пистолет. Они атаковали его, их боевые доспехи мерцали алым и черным. Его болт-пистолет зафиксировал цели и автоматически прицелился, и Барахиэль нажал на спусковой крючок. Один упал с раскуроченным забралом, лицо превратилось в дымящуюся воронку из крови, костей и обгоревшего мяса. Второй был ранен, его плечо разорвано. Он открыл ответный огонь, и болтерные снаряды пронзили нагрудник Барахиэля. Из ран хлынула кровь, осколки пронзали грудь.

Второй залп Барахиэля разнес предателя на части.

Апотекарий остановился, чтобы собрать боеприпасы у убитых еретиков, затем продолжил путь, миновав огневую галерею, усеянную штурмовыми пушками «Икар» и буксируемыми зенитными батареями, которые выпускали в небо снаряды воздушного разрыва. Хотя они находились всего лишь в нескольких сотнях футов под ним, их огонь был слышен лишь как слабый топот на фоне визга макропушек и плазменных залпов, льющихся из батарей Справедливости. Барахиэль подавил желание открыть огонь по скованным артиллерийским расчетам и надзирателям в черных капюшонах, не желая откладывать дальнейшие действия. Он заметил звено перехватчиков «Штормовой ястреб», пикирующих для атаки на артиллерийские батареи, опустошающих их ракетные ранцы следами огня и белоснежным дымом.

Неподалеку в облаке испарившегося камня рухнул каземат.

Он распахнул дверь в конце прохода, разорвав потоком болтов существо из дрожащих щупалец и промасленных железных механодендритов. Черный капюшон сводил заметные мутации к простому уродству. Из его ран хлынули масло и темная кровь, запах испорченного мяса прилип к его бледной, немытой плоти. Его соратники завопили от ярости и тревоги, отключившись от блоков когитаторов, которые следили за местными батареями обороны. Они набросились на него с электропосохами, хлестали кнутами и жужжали пилами. Барахиэль прыгнул им навстречу, переведя прицеливатель в полностью автоматический режим. Его снаряды ударили по стенам звуков оружия и преждевременно взорвались, осыпая пол золотыми осколками.

— Ты проиграешь, Расчленитель, — прочирикал магос в капюшоне, чья голова имела вид ухмыляющегося демонического черепа. — Избранные бога войны ждут тебя.

— Мне все равно, — ответил апотекарий, вторым залпом выпотрошив существо.

— Ты передумаешь, — сказал другой магос, чей маслянистый голос возвышался над воем мусорного кода и безумными боевыми кличами его рабов. — Истинные боги скоро одержат победу, а те, кто все еще порабощен богом-трупом, будут обречены на вечную боль и страдания.

Барахиэль ухмыльнулся и активировал свой цепной меч.

— Ты не знаешь, что такое страдание, — он поднял клинок. — Позволь, я покажу.

Клыкастые вокс-передатчики издавали агонизирующий мусорный код, а его клинок проносился сквозь толпу тел по широким дугам. С каждым проходом отлетали отрубленные конечности, а блестящие черные органы изливали потоки ихорозной жидкости. Барахиэль с отвращением увидел несколько миногоподобных пастей в месте соединения артерии и органа, а также вытянутые языки, которые яростно хлестали умирающих магосов. Искалеченные умирали под его сапогами или отлетали в сторону. Черепа разбивались, ломались кости. Сквозь предсмертные хрипы пузырились бинарные проклятия.

Они были очень скромным вызовом.

Он шел сквозь мертвецов, не обращая внимания на влажную массу плоти и сухой хруст костей, прикрепляя магнитные гранаты к основным блокам когитаторов и процессорным башням. Взрывы поразили дверь шрапнелью, когда он запечатал ее, и Барахиэль побежал вперед. Он не встретил сопротивления среди соларов и ячеек Первой Роты: любые воины, которые могли назвать их домом, были развернуты на передовой или оборонительных позициях по всей крепости. Его стены украшали штандарты, трофеи и геральдика легендарных чемпионов, сержантов и капитанов, что привели Расчленителей к их величайшей славе и теперь покоились в склепах под его ногами.

Коридоры под Черной Башней и сама Башня были построены из камня, отличного от остальной части крепости. Возведенные из черного базальта и касситерита[33], а не гранита и железа, его коридоры были тяжелыми от следов тлеющих благовоний и ощутимого при прикосновении вулканического тепла. Он мчался по коридорам, минуя трофеи тысяч войн и реликвии легендарных героев, которые уже никогда не восстановить. Он миновал исправительные камеры, оборудованные сухими каменными носилками, девятихвостыми электроплетями и мотками колючей проволоки для бичевания, а золотая точка на его картолите продолжала расти.

Проходили минуты, а крепость-монастырь все содрогалась.

Внезапно он остановился перед огромной аркой, обрамляющей запечатанные двери из темного железа, по обеим сторонам котрой стояли дозорные посты, давно лишенные стражей. На самих дверях были вырезаны кретацианские руны, подробно описывающие клятвы, данные каждым братом при вознесении в Орден. Они были напоминанием о том, подумал Барахиэль, что резня не является истинной целью их Ордена. Ей была защита народа и владений Императора, ради которых Сангвиний отдал свою жизнь. В жажде битвы его братья иногда забывали об этом.

Барахиэль попытался взломать двери. В борьбе с запорными механизмами его сервомышцы выли от напряжения, и металл застонал, когда его пальцы по самые костяшки вонзились в темное железо. По изгибу его глазницы скатились капельки пота, намочив коротко остриженную бороду. Его усилия ни к чему не привели. Барахиэль выудил последние крак-гранаты из своего патронташа и прикрепил их там, где его броня обнаружила уязвимое место. Он отступил назад, наблюдая, как счетчик на его сетчатке приближается к нулю.

Гранаты взорвались. Металл взвизгнул. Двери поддались.

Базилика Памяти была копией огромного Реклюзиама Виктуса — стены из того же черного базальта, дополненные касситеритом, и резной гранитный пол. Ниши для автопевчих и киберхерувимов были примечательны отсутствием оных, вместо них там находились реликвии Ордена. Барахиэль был за это благодарен. Ему глубоко не нравился религиозный подтекст, принесенный их включением в обряды Ордена. Он был воином, рожденным в забытую эпоху, когда религиозность была преступлением среди Астартес, а человечество все еще слабо держалось за свет разума.

В вулканический песок рва были вертикально воткнуты почетные клинки из серебра, на которых мелким текстом были вырезаны имена павших воинов и легендарных героев. Зал обрамляли боевые штандарты десяти рот, а боевые почести времен Великого Очищения и рождения Ордена были украшены выцветшей вышивкой артериального красного цвета. Они были расположены в порядке старшинства: первый и второй впереди, девятый и десятый сзади. Он отдал честь штандарту Четвертого и штандарту Капитула, висевшему над базальтовой кафедрой.

Его глаза сузились, волосы на затылке внезапно встали дыбом. Он чувствовал на себе взгляды, ненасытную жажду насилия и резни. Барахиэль напряг мышцы, меняя стойку. Его глаза выискивали тени в поисках угроз, пальцы сжимали рычаг активации.

Инстинкт Адептус Астартес спас ему жизнь.

В него врезалась комета в черной броне, и зубцы его рычащего цепного клинка едва не перерезали ему горло. Вместо этого Барахиэля опрокинуло, рефлексы заставили его перекатиться и подняться на ноги. Цепной меч снова полоснул его по горлу, и он, парируя удар, уловил проблеск красных полос на черном поле. Осознание сгустилось вокруг двух слов, ледяных завитков страха, пронизавших его разум и сердца.

Рота Смерти.

В голове Барахиэля проносились вопросы.

Как воину удалось продержаться все это время так близко от врага?

Был ли он настоящим Расчленителем или артефактом Ярости, посланным в качестве испытания, пока его разум был ослаблен галлюциногенами, которые он вдохнул во время проникновения?

Клинок воина Роты Смерти с шипением пронзил воздух, приближаясь к его черепу, и удар был достаточно мощным, чтобы пробить танковую броню. Барахиэль, почти застигнутый врасплох, отступил в сторону, и его инерция была такой, что легкого прикосновения хватило бы, чтобы швырнуть его на гранит. Камень разбился под ударом; на месте, где он стоял, образовалась вмятина. Барахиэль поблагодарил Жиллимана за время, проведенное с флотом Чёрных Храмовников во время крестового похода, а также за навыки владения мечом, которым рыцари Дорна научили его на своих аренах. Барахиэль покачнулся, уклонившись от серии стремительных ударов. Цепные зубья рычали, жаждя его горла и рук, и апотекарий отбивал плоской стороной клинка те атаки, которых не мог избежать.

Неудача разочаровала обезумевшего Расчленителя, его атаки стали безрассудными и свирепыми. Сокрушительный удар раздробил скулу Барахиэля, и над его левой линзой прошла тонкая трещина. О внутреннюю часть его забрала звякнули выбитые зубы, а цепной меч предателя глубоко впился ему в бедро. Боль раскалила нервы добела, и клетки Ларрамана бросились закупоривать рану, когда цепной меч высвободился из его плоти. Его фармакопея выпустила коктейль из анальгетиков и синтетических стимуляторов, чтобы поддерживать его в сознании для продолжения боя.

Тварь бросилась на него, изрыгая проклятия на архаичном ваалитском языке. Он вошел в дугу клинка, яростным ударом головы выбив врага из равновесия. Апотекарий рубанул другого Расчленителя, не обращая внимания на повреждения, нанесенные оружию, и цепные зубцы, вонзившиеся в нагрудник. Зов крови звучал острее, чем когда-либо, заглушая бесцветный вой предупреждающих сигналов в реве его сердец и покалываниях надпочечников, обещавших чистоту стремления, которым обладают только самые дикие сыновья Сангвиния.

Он отбросил воина серией оглушительных ударов и обрушил сапог ему на колено, раздробив кость. Барахиэль обратил свою ярость в лезвие, привязал к своей воле и цепному мечу, рычащему в руке. Он вонзил меч в броню Расчленителя и протащил по груди. Воин метался, цепляясь за Барахиэля, в то время как мономолекулярные зубья размалывали его сердца в студенистую пасту.

Апотекарий сделал глубокий спокойный вдох, чтобы восстановить равновесие.

По венам разливался ужас. Барахиэль смотрел за дергающегося воина на конце своего клинка, чья жизнь утекала в расширяющуюся красную лужу. Это не была иллюзия Ярости или галлюциногена. На его клинке был Расчленитель, которому вскоре предстояло умереть. От его руки. Это не было убийство во власти ярости Сангвиния, с самообладанием в розовых воспоминаниях.

Это было убийство, холодное, трезвое и ясное.

Кровь пузырилась и брызгала изо рта воина, хрипящее дыхание булькало, словно неисправный фонтан, когда жизнь навсегда выскользнула из его рук.

Ошеломленный тем, что совершил, Барахиэль начал искать катакомбы.

Еретики полностью отступили.

Они хлынули между выпотрошенными гранатами руинами бункеров с боеприпасами, мимо покрытых листовым металлом и пластеком лачуг, превратившись теперь в не более чем пузырящиеся лужи жидкого пластека и холмы уродливого металла. «Хищники» и «Секачи» катились назад на гусеницах, запачканных грязью и жертвенной кровью. Они сокрушали трусливых и неразумных, стремившихся использовать их как прикрытие от мстительных Расчленителей. Только Ученики сохраняли видимость организованного отступления, некоторые, отступая, отстреливались. Их недовольство было видно по их хмурым взглядам, напряженным выражениям лиц и неуверенным движениям. Они слишком долго стояли на месте, стреляя из болтеров от бедра, цепные клинки подергивались в бронированных руках. Им хотелось снова броситься в бой, забыться в резне. Те, кто это сделал или потерял самообладание из-за кровавого безумия, были оставлены умирать, и они погибли от болтерных снарядов и клинков разгневанных сыновей Сангвиния.

Дума поднял крозиус вверх, быстро оценив свои силы.

Спереди от него еретики отступали и приближались к предельному радиусу действия своих болтерных винтовок и плазменных сжигателей, оставляя после себя россыпи радиоактивного пепла и трупы с раскуроченными спинами, похожими на жуткие цветы. Его воины не преследовали их, хотя и сопротивлялись его приказу удерживать позиции, их жажда кровопролития сгущала воздух. Они вымещали свое недовольство на раненых. Их крики заглушал рев его двойного пульса, кровь пела с закодированной в генах жаждой убийства.

Вдали самые отдаленные районы крепости пали под натиском Расчленителей, и почти половина их племенных союзников теперь очистила крепость от любых признаков жизни и добычи. Посадочные площадки и самые отдаленные районы находились в осаде, оборонявшиеся еретики яростно сражались за каждый дюйм земли. Пламя охватило пустые дома и казармы, и сквозь дым все еще можно было различить мигающие вспышки взрывов и орудийного огня. Высоко в небе тянулись следы ядовитого пепла, порождавшие серые сумерки, а ветер разносил дым над дикими землями Кретации. Они останутся загрязненными еще несколько поколений, и Дума знал, что ущерб, нанесенный местной экосистеме, потенциально непоправим.

Дума открыл вокс-канал. Его душила ярость.

— Теман, докладывай.

Он подождал несколько секунд, прислушиваясь к утробному ворчанию и треску болтерной стрельбы по каналу лейтенанта. Когда пришел его ответ, он был хриплым и флегматичным.

— Еретики разгромлены, брат. Внешние арсеналы принадлежат нам, как и фабрики и перерабатывающие заводы. Жилой район рабов скоро падет. Следующими будут взяты посадочные площадки и командование батареи.

— Понял.

— Как идет ваше наступление?

Дума оборвал лейтенанта, не ответив. Его челюсти свело от гнева.

Его раздражала трусость врага.

— Нельзя давать еретикам ни секунды передышки, — сказал Мика, чьи доспехи были дочерна опалены пламенем. То немногое, что осталось от его рыжевато-каштановых волос, слиплось с кожей от крови и пота. Кровь покрывала его силовой клинок, извиваясь на нем потрескивающими струйками малинового пара. Он вырвался из зубцов его цепного топора, когда он нажал рычаг активации. — Они укрепят внутреннее святилище, и нам придется пролить много крови, чтобы их достать.

Дума перевел взгляд на внутреннюю стену и на сторожку менее чем в миле от их позиции. Кретацианцы ринулись к нему волной вопящих убийц, не обращая внимания на перспективу занять оборонительную позицию или умереть. Они убивали, потому что перед ними был враг, и они не остановятся, пока этот враг не будет мертв, или они не погибнут сами. В этом была чистота, которой он не мог не восхищаться, чистота, которую он видел в Сете, Хараэле и Хароксе, когда они бродили по полям сражений. Сначала он предположил, что оно исходило от Великого Ангела.

Теперь он знал, что это один из даров Кретации ее гневным сыновьям.

— Здесь мы теряем время, — сказал Кастиэль, сдирая лицо с черепа Ученика. Оно влажно шлепнуло по остальным, привязанным к его поясу. — Чемпион прав.

Дума колебался. Что-то было не так. Было что-то, что он упустил. Его раздражал этот росток мысли, навсегда застрявший на пороге реализации.

— Это трусость, капеллан? — усмехнулся Даэрон. — Мы не можем допустить, чтобы инициатива ускользнула из наших рук. Отдай приказ, и мы вернем это место.

Дума махнул крозиусом, и на его губах появилась дикая ухмылка.

— Убить их всех!

Он выпрыгнул из-за сгоревшего корпуса «Виндикатора» предателей, его сапоги слились с раскатистым грохотом атаки Расчленителей, набиравшей обороты. Отставших и раненых застрелили или растоптали. Стрельба велась из башен и бойниц. Она окрасила их броню черными ожогами, осколки боли пронзали нервы там, где она находила слабые места. Дума почувствовал, как его коленный сустав пронзило болью, но не сбавил шага. Аднацио упал, его забрало превратилось в шипящую воронку из крови, костей и плазмы.

Туриэль не остановился, чтобы помочь Аднацио и собрать его геносемя. Вместо этого он остался рядом с Думой, забыв о своем священном долге из-за потребности проливать кровь. С внезапной яростью небо расколось от взрывов. Башни взорвались ливнями камней и сланца. Мины брызнули оторванными конечностями. Обрушившаяся каменная кладка раздавила воинов Кретации или погребла в оползнях. В порывах сухого воздуха слышались приглушенные мольбы о помощи, и руки тщетно искали спасения. Расчленители бродили по руинам, а выжившие кретацианцы были рядом с ними. Никто не заботился о тех, кто был обречён умереть погребённым под руинами. Шанс пролить кровь был превыше всего.

Они ворвались в оборонительную линию вокруг внутренних ворот с силой кавалерийской атаки. Смертных смяло, как мокрые мешки с мясом. Ученики были сбиты с толку, болтерные снаряды и плазменные сгустки летели в сторону, убивая своих так же часто, как и имперцев. Дума чувствовал, как под его сапогами хрустели кости, слышал ругательства и боевые кличи, выплевываемые раздробленными легкими и гортанями. Его крозиус двигался по быстрой восходящей траектории. Туловище дикаря-еретика развалилось на части. Второй умер во время падения, его череп и плечо были разбиты.

Жажда взвилась, и Дума позволил ей взять верх.

Он наслаждался ревом своих двойных сердец, когда раздавил горло кретацианцу и отбросил труп в сторону, как тряпичную куклу. Отклонив неуклюжий выпад копья, нацеленный в шею, Дума нанес яростный удар слева, разбив череп нападавшего дикаря как яйцо. Он увернулся назад, когда предатель с увенчанным клинком шлемом взмахнул двуручным цепным топором по широкой дуге. Зубцы пронзили его нагрудник, разрывая керамит и плоть. Из ран сочилась кровь. Он вонзил крозиус в череп воина. Кровь и осколки костей забрызгали его линзы, закрыв обзор на драгоценные секунды. У его шлема разорвался болт-снаряд, сбив его с ног, и по правой линзе прошла тонкая трещина.

Мускулистый мужчина с кретацианскими татуировками бросился на Думу с медным кинжалом, целясь в треснувшую линзу капеллана. В глазах Думы помутилось, и он без особого энтузиазма заблокировал атаку. Он почувствовал вкус крови и ощутил, как часть его черепа-шлема оторвалась, царапая целое. Осознание вернулось с хрустом кинжала по керамиту и легким нажатием кретацианца, отчаянно пытавшегося убить его. Дисплей сенсориума представлял собой мешанину визжащих предупреждений, броня окрасилась в противоречивые желтые, оранжевые и красные цвета, боевые повреждения и бреши были заполнены серым герметиком для брони. Кретацианец молотил шлем капеллана кулаком и клинком, пока руки Думы не оторвали его голову.

Капеллан вскочил на ноги, перезаряжая болт-пистолет. Снаряды проносились сквозь кровавую бойню, оставляя золотые инверсионные следы. Он застрелил угрожавшего Мике сбоку Ученика, и кретацианца с хирургическими шрамами, говорящими о генетических улучшениях. Он сместил огонь, и масс-реактивные болты разорвали на части Ученика в древних проржавевших доспехах.

Заступник погиб, обезглавленный космодесантником Хаоса, который затем повернулся лицом к капеллану.

Дума уклонился от удара сверкающего молниями силового кулака Чемпиона и блокировал резкий выпад силового меча в другой руке, с позолоченной Ультимой, украшенной драгоценным камнем в навершии. Он выстрелил из болт-пистолета в лицо второго предателя, бледная плоть которого была покрыта коркой из костей и меди. Дума парировал каждый удар меча своим крозиусом, избегая силового кулака. Его шлем врезался в открытое лицо Чемпиона, а крозиус взорвал его живот.

Органы с влажным звуком шлепнулись на рокрит.

— Сангвиний наблюдает за нами, братья! — взревел Дума, отправляя еще одного смертного обратно к праотцам. Они стояли на месте, худощавые и мускулистые, отказываясь бежать. Это были лучшие люди Кретации, люди, которые при других обстоятельствах могли бы стать его братьями. Он убил их, как поступал с остальными отступниками. — Пусть ваш гнев будет бескомпромиссным, а ваше внимание — неослабевающим. Не давайте еретикам пощады и с каждым убитым чтите того, кто дал вам жизнь!

— За кровь! — завыли его воины. — Мы гнев! Мы — смерть!

Они врезались в ряды культистов и Учеников с неумолимой яростью. Мика прикрыл спину, его реликтовый клинок прорезал кровавую борозду в рядах предателей. Паскар использовал свои психические способности с мастерством и яростью, которых Дума никогда раньше не видел. Он рассеивал смертных и Астартес-предателей вспышками сердоликовой энергии или поджигал их струями багрового огня. Целые взводы падали на колени, и кодиций легким движением пальцев сдирал с них плоть.

Враг сопротивлялся в своем упрямстве и непреклонности, хотя до этого поддавался. Каждый ярд давался высокой ценой крови, хлеставшей по сапогам Расчленителей. Его братья падали, разрубленные на части цепными клинками Учеников или уничтоженные массированным огнём их рабов. Капеллану потребовалась каждая унция самообладания, чтобы удержать шлем на месте и не напиться алой жидкости, стекающей по сапогам. На лбу выступил пот, но он отказался подчиниться жажде.

Битву прорезал кровожадный вой, дополненный механизированным рыком.

Земля задрожала, хотя Даэрон не двигался.

Кошмарное слияние демонической плоти и испорченного варпом керамита прорвалось сквозь толпу Астартес-еретиков и человеческих рабов, не заботясь о том, что каждый взмах его мощных кулаков и растопыренных когтей проливал кровь его союзников. По форме он представлял собой непристойную пародию на дредноут модели «Кастраферрум» с угловатым корпусом, изрезанным рунами богов и украшенным ухмыляющимися черепами. Его мерзкая, созданная варпом плоть вздулась и волнилась вокруг суставов и поршней, пульсируя светло-красным цветом с каждым нанесенным убийством. Рогатые демонические лица из биокерамита, злобно выглядывающие из поножей, вкушали пролитую кровь. Дума почувствовал, как ужас скрутил его позвоночник — под порчей едва виднелся символ Расчленителей.

С бессловесным ревом Даэрон ринулся ему навстречу.

Дума переключил свое внимание с хелбрута, уверенный в способности Перворожденного справиться с ним. Погасла руна жизни: Штурмовой Заступник был обезглавлен цепной глефой. Вторичное сердце Думы дернулось, лазерные лучи и пули сверкнули на его броне. Он протащил свой крозиус через толпу развращенных соплеменников, разбивая черепа и грудные клетки, отрывая конечности от суставов под болезненные вопли и брызги темной крови. Цепной топор проделал глубокую борозду в его доспехе, разрезая сервомышцы и пучки волокон. Он отразил смертельный удар, летящий в Туриэля, разрубив существо на части, в то время как Расчленители продолжали медленное, кровавое продвижение во двор. Он на мгновение остановился, чтобы поднять собрата на ноги.

Туриэль взвыл и бросился обратно в бой.

Воздух прорезал еще один искаженный вокс-крик, и Дума развернулся, убив кретацийца почти небрежным ударом крозиуса. То, что он увидел, лишило его импульса.

«Потрошители» Даэрона прорезали глубокую борозду на лобовом стекле хелбрута, вгрызаясь в варп-плоть вокруг его бедер-поршней. Движение было медленным, ему мешали оплавленные дюрасталевые поршни и поврежденные суставы. Хелбрут получил минимальные повреждения, хотя из нескольких ран текла смазка и ихор. Он вонзил кулак в саркофаг военной машины. Один раз. Дважды. Трижды. Украшения падали с корпуса, словно сверкающий дождь, и шум битвы прорезал тошнотворный треск. Дума стрелял по хелбруту, его снаряды разлетались или поглощались отвратительной плотью варпа, создавая точное эхо небронированного тела Астартес.

Хелбрут проигнорировал его, оторвав одну из рук Перворожденного дредноута, и из его вокс-передатчика вырвался безумный вой — Даэрон взревел, направив оставшийся «потрошитель» на военную машину предателя. Тот поймал лезвие и сломал его, возобновив атаку на саркофаг, пока броневая оболочка не треснула. Из раны потекла амниотическая жидкость, но Дума был слишком далеко, чтобы увидеть изувеченный труп внутри.

На его дисплее вспыхнуло предупреждение. Дума улыбнулся.

— За Сангвиния! — взревел Даэрон. — Сангвиния и Кретацию!

Хелбрут и Даэрон исчезли во вспышке ядерного огня.

В воксе раздались клятвы гнева и мести, когда Расчленители возобновили атаку. Дума бросился на отряд Учеников, Мика был рядом с ним. Убивая, они воспевали достоинства гнева и восхваляли Сангвиния, произносили сложные литании и стихи, которые становились непонятными по мере того, как их ярость выходила из-под контроля. Строй Учеников снова начал прогибаться по мере того, как они продвигались во двор, где Орден мог тренироваться и собираться как целиком, так и в качестве ударного отряда, когда этого требовал случай. Двор теперь превратился в вооруженный лагерь со сборными конструкциями, расположенными рядом с большими палатками, складами боеприпасов и тренировочными площадками. Чешуйчатые и меховые вымпелы развевались на ветру, оставляя за собой дым и пламя. Ничто не могло устоять перед яростью Расчленителей.

— Дума, — сказал Мика, указав клинком. — Там лорд-еретик.

Дума посмотрел в указанное место, и кровь у него похолодела.

На террасах цитадели, подвешенных на резной руке стоящего перед ними ангела в капюшоне, за разворачивающейся битвой наблюдала группа предателей, одетых в доспехи ремесленника и терминатора. Губы Думы скривились в зверином рыке, узнав реликвии древних героев, полные почестей и подсчетов убийств, которые посрамили бы несколько недавно основанных орденов.

Но их лорд…

— Нет, — прошептал Дума, и ужас поглотил его ярость. — Нет… Нет… Нет… Нет!

Он убил еще одного еретика, чья голова взорвалась кровавым дождем.

— Не может быть. Они бы не посмели… Такое оскорбление…

— Ты видишь то же, что и я, капеллан, — сказал Мика, его собственная ярость вернулась на передний план. Его силовой меч оставил дымящиеся дыры в боевом доспехе еретика. — И это не иллюзия.

Лорд Учеников затмил свою свиту. Его терминаторская броня была древнего образца: толстые пластины ало-пепельного керамита, покрытые слоями армированной пластали, и адамантиевый экзоскелет. Его огромные кулаки были оружием ужасающей красоты и смертоносности, щупальца актинической силы потрескивали вокруг каждого пальца, а цепные клинки жевали воздух. В их спины были вставлены штурм-болтеры, на стволах которых все еще были ангельские крылья. Как и любой Расчленитель, он знал эту броню, запомнив каждую ее деталь по пиктам и рисункам, хранящимся в архивах Виктуса и его священных местах.

Алый Доспех. Броня Амита.

Дума взревел. Ощущение ледяного холода поползло вверх по его позвоночнику с ледяной медлительностью, потерявшись в волне чего-то более темного, гнева убитого ангела, воплощенного одним из его сыновей. Черная Ярость мощно пульсировала в его груди. Призрачная боль пронзила его живот и ноги, а сложенные за спиной крылья были пронзены сотней свежих ран. Он видел глазами Ангела и убивал кулаками Ангела. Он кричал болью Ангела как преданному сыну, так и еретику, даже когда старался уйти от соблазна Черной Ярости.

— Клянусь песками Священного Ваала и кровью нашего отца, я увижу, как этот ублюдок умрет за свое святотатство.

Он не заметил, как ворота во двор начали за ними закрываться.

Барахиэль шел древними тропами мертвых, по которым апотекарии и капелланы десять тысяч лет сопровождали павших Расчленителей в их последний путь. Камень был огранен ровными линиями, скрытыми толстыми слоями грязи. Когда он стер ее, он увидел фрески, изображающие Расчленителей, совершивших героические подвиги, давно забытые Империумом. Об этом позаботился вихрь крови, поглотивший их репутацию за последние несколько тысячелетий.

Он улыбнулся и, прихрамывая, побрел в глубокую тьму, к склепу.

Он двигался осторожно, полагаясь на свои инстинкты и точность картолита. Боль пронзала его бедро там, где клинок воина Роты Смерти разорвал кожу и мышцы. Он шел как калека, как дряхлый старец, лишенный трости. Ступеньки были вырезаны под острым углом, и мрак затмил авточувства его шлема — даже установленный на рюкзаке люменатор проникал в него лишь на несколько ярдов. Там, где кончалась лестница, к склепу уходила узкая тропа, и его пальцы заскользили по грубому камню прохода, высеченному примитивами. Биолюминесценция выглядела как естественный свет, пойманный во тьму, на грани угасания — метафора, которую он считал подходящей для Расчленителей. Их души ярко горели на грани Ярости, грозившей погрузить их во тьму.

Однако тьма, по своему обыкновению, могла погасить даже самые яркие искры.

Дрожь от бомбардировки улеглась до легкой вибрации, скользя сквозь грубые камни до его икр. Зубцы его цепного меча пронзали тьму, и гортанный рев соответствовал апоплексическому рычанию зверя в его душе. Эта часть него жаждала высвобождения насилия, чтобы он мог вернуться в бой и почувствовать прилив адреналина от убийства. Он отрицал это всеми фибрами своего существа, решив продолжать свою миссию. Под ногами глухо шуршали гравий и осколки рокрита. Анальгетики сняли боль с его бедра, но ничто не могло избавить его от вины и гнева, что кипели в его дыхании и в удвоенном пульсе, ревевшем в ушах.

От его руки погиб Расчленитель, сломленный Яростью.

Внизу коридора пара электроканделябров освещала еще один набор выцветших от времени мозаик и фресок, потертых от обваливающихся камней. В их центре стоял Амит, одетый в Алый Доспех, а рядом с ним находились сыновья Ваала и дюжины других миров. Багровое сплетение изображало сражение с орками и зверями Кретации, их когти и клыки сходились с цепными клинками и силовым оружием космодесантников. У него по коже побежали мурашки при виде воинов в черном, которых он сначала принял за капелланов, прежде чем увидел красные кресты, отмечающие наплечники и наколенники. Рота Смерти родилась в темные дни Очищения, но ее проклятому наследию придет конец.

Отвернувшись, он проигнорировал волну страха и ярости, охватившую его разум, и подошел к серой арке, обозначающей вход в курган. Символы Реклюзиама и Сангвинарного Жречества были разделены знаком Расчленителей, а на колоннах сбоку от него были вырезаны кретацианские руны жизни и смерти. Когда он сделал последние несколько шагов к оссуарию, в воздухе повисло затхлое ощущение древней смерти. В какое-то мгновение разум умолял его не входить.

Он прошел под аркой, и шок вытеснил ярость из его вен.

После Опустошения, когда он впервые присоединился к Расчленителям, Барахиэль ходил по катакомбам под Аркс Ангеликум. Он восхищался мастерством, вложенным в каждый саркофаг и ниши, в которых они были установлены. От него захватывало дух. Каждый дизайн был уникален, имел малейшее сходство в использовании линий или художественном влиянии, и во многих из них чувствовалась гениальность. Дума назвал это пустой тратой усилий и времени, но Барахиэль сразу же понял, что это попытка сохранить и почтить человека в сердце космического десантника, память для их братьев и наследников.

Расчленители не предприняли таких усилий.

Пустые глазницы обвиняюще смотрели с обеих сторон огромной пещеры, отведенной для мертвецов, завидуя тому, что он ходил и убивал, когда они уже не могли. Ухмыляющиеся черепа, пыльные и пожелтевшие, очерчивали площадь голых и раздробленных костей шириной в несколько миль. Ужасающий поцелуй войны был очевиден в сломанных и сросшихся костях, отметинах от снарядов и царапинах от клинков. Следы инструментов апотекария также были заметны в виде якорей кибернетических органов и укороченных конечностей, к которым была прикреплена аугметика. Барахиэль увидел обнаженную память о своем Ордене, империю смерти, воздвигнутую на резне и грехах.

Кости простирались далеко за пределы досягаемости его глаз и приближения шлема. Скудное сияние биолюмов в темных глубинах и головокружительных высотах открывало тонкие тропы, которые позволяли капелланам и рабам Реклюзиама чтить память и хоронить недавно умерших. Тишина была идеальной, тишина, не нарушенная орбитальной атакой. Кости были вставлены так прочно, что они одна не была смещена ни бомбардировкой, ни течением времени, ни даже небольшой трещиной в оссуарии. Барахиэль не увидел никаких отметок, указывающих на идентичность костей ни на черепах, ни на камнях. Он задавался вопросом, почему мертвым после смерти не дали имен, почему поколения боевых братьев, переживших их, не смогут оплакивать их останки.

Неужели они не заслужили такой простой чести на службе Императору?

Барахиэль рискнул пройти глубже в пещеру, осторожно двигаясь по извилистой тропе, осыпавшейся мелкими камнями. Между костями на случайных столбиках располагались квадраты рокрита, островки серого среди цвета слоновой кости и кремового. Они были плоскими и несли на себе украшение в виде символа Ордена в тонкой рамке из стилизованных черепов. Они были намного меньше, чем стены из сложенных костей, и только когда он продвинулся вперед, он по-настоящему оценил масштаб этих штабелей. Барахиэль задумался над причиной, раздумывая, не должны ли они почтить память братьев, чьи кости они не смогли забрать для погребения, невзирая на неизвестность их обладателей.

Он шел еще почти полчаса, прежде чем его осенила догадка.

Все сыновья Сангвиния были равны в смерти, будь то Кровавый Ангел или Расчленитель, Золотой Сын или Ангел Обагренный. Они точно так же встретят своего господина и так же будут обняты Великим Ангелом. Расчленители сделали это чувство реальным, лишив павших имен, чтобы Орден оплакивал всех одинаково, независимо от их триумфов и неудач. Оплакивать одного Расчленителя означало оплакивать их всех.

Простая чистота практики заставила его улыбнуться.

Барахиэль продолжил медленно идти по склепу. Время перестало существовать для него. Эмоции вытесняли мысли о цели, пока он не заметил среди костей каменный череп, отмеченный алым крестом Роты Смерти над левой глазницей. Барахиэль медленно подошел к нему в поисках входа. Он был искусно скрыт за углом, благодаря расположению обрамлявших его костей.

Проход был полностью сделан из кости, и Барахиэль заметил множество розариев, расположенных аккуратными линиями между костями, на каждом из которых был вырезан ухмыляющийся череп Роты Смерти. По его спине пробежал странный холод. Он старался не поцарапать доспехи о кость, не желая опозорить мертвых. Здесь не было люменов, и тени давили на него, пока он не добрался до железной двери, закрывающей проход. На нем были отпечатаны символы Сангвинарного Жречества и Реклюзиама, а над ними — Роты Смерти.

Ни один из них не принадлежал ни Кровавым Ангелам, ни их Верховному капеллану.

Он едва слышно выругался, дав образец гена древнему биосканеру.

— Обнаружен геном Расчленителей, — прошипел голос, когда дверь открылась в неосвещенный проход, наполненный желтыми костями и затхлым воздухом. — Защитные протоколы отключены. Доступ разрешен.

Барахиэль вошел в хранилище Роты Смерти, и печаль сковала его сердца, словно порок, ледяной и жгучий. Это было будущее, за которое он боролся, записанное в сломанных и кальцинированных костях и воплощенное в Перворожденном, убитом в Базилике Памяти. Он прошел дальше по неосвещенному склепу, наблюдая, как кости уходят далеко за пределы его поля зрения. Говорили, что Капелланство вело учет каждого воина, павшего от Черной Ярости, как под их надзором, так и за всю историю Расчленителей. Внезапно он усомнился в правдивости этого утверждения.

Мертвых и проклятых было слишком много, чтобы вести точный учет.

Он прошел мимо груд осколков костей и разбитых черепов. Их травмы были тяжелее, чем раны, пережитые их не поддавшимися безумию братьями, и это стало для Барахиэля суровым уроком того, что проклятые пережили в тисках Ярости. В этом неосвещенном и скрытом склепе он ожидал увидеть стыд и скорбь, но видел в расположении костей лишь братскую гордость и благоговение. После смерти они остались братьями и им были оказаны одинаковые почести.

Он достиг конца склепа и портала, отмеченного тремя символами.

Его сердце подпрыгнуло от аранжировки текста, хотя его разум повторял предупреждение Думы, как сервитор, что бормотал один и тот же аудиофрагмент снова и снова. Заметив генный сканер, похожий на квадрат обсидиана, Барахиэль провел рукой по панели доступа. Он расстегнул перчатку и сунул руку внутрь, ожидая неизбежного укуса иглы.

Ничего не произошло даже несколько минут спустя.

Барахиэль с силой налег на проход, чьи ржавые петли ворчали и скрипели в симфонии визгов и стонов. Он направил на него свой гнев, как и на воина Роты Смерти. Петли заскрипели и, наконец, вырвались на свободу. Зал был абсолютно черным, как будто даже пойманная биолюминесценция пещер не осмеливалась проникнуть в его пределы. Инстинкт кричал ему повернуть назад. Он укрепил свое сердце новой решимостью. Ярость будет побеждена, а Расчленители снова поднимутся в глазах Сангвиния. Он активировал свой люменатор.

Прошлое не будет править будущим.

Грубые каменные стены покрывали следы когтей, перекрывающиеся отпечатки ладоней, что говорило скорее о бешеной бойне, чем о попытке побега. На полу валялись кальцинированные кости, уродливые выкидыши, которые больше напоминали экспериментальный выброс безумного геноманта, чем скульптурное совершенство воина Адептус Астартес. Здесь не было мысли о чести после смерти, вместо этого было чувство стыда, которое тяготило его мышцы, как свинец. Даже Барахиэль, повидавший немало уродств и искажений, которые могла нанести человеческому телу неудачная имплантация прогеноидов, чувствовал себя более чем тошнотворно, видя столь полное и катастрофическое отторжение. Его разум еще раз убеждал его повернуть назад, навстречу битве, захлестывавшей кровь. Он отказался и направился дальше в курган.

Он рискнул пойти глубже и увидел останки существ, восставших из детских кошмаров. Сгорбленные позвоночники, раздутые грудные клетки, опухшие черепа и челюсти, усеянные зубами, ничуть не похожими на клыки. Они были неровными и тонкими, как иглы, больше похожими на зубы существ из самых темных глубин океана, чем на что-либо, что когда-либо могло присутствовать во рту человека. На кончиках пальцев виднелись изогнутые когти, а локти и костяшки пальцев у некоторых скелетов были совершенно неестественного размера.

Если катакомбы снаружи были двойственными воспоминаниями Ордена, то это был момент стыда и совести, похороненный под нарастающими слоями ярости, печали и отрицания.

Барахиэль достиг конца кургана. Счет мутировавших скелетов исчислялся сотнями. Вмонтированный в ранец люменатор осветил труп, одетый в древнюю, ржавую силовую броню, пыльный и покрытый паутиной. Он был прислонён к стене, окруженный искаженными мертвецами, будто учитель в яслях. Барахиэль опустился на колени рядом с ним, тщательно протер патину на его наплечнике и обнажил древний герб Верховного Сангвинарного Жреца.

В окаменевших пальцах труп сжимал латунный стазис-цилиндр, все еще функционирующий после бесчисленных столетий, спрятанных в этой гробнице. Внутри цилиндра, окруженного микронитями синего света, находился аккуратно сложенный квадрат пергамента. Глаза Барахиэля сузились, увидев растрату такой ценной технологии, и он обыскал труп, пока не нашел ключ — короткий кусок моноволоконной проволоки. Он вставил его в узкое место в виде значка Ордена на его поверхности, извлек пергамент и развернул его на три отдельных свитка, которые его глаза просканировали и прочитали за считанные секунды.

Его ноги подкосились, а разум прогнулся под тяжестью прочитанного.

Дума отпрыгнул назад, когда двойные цепные топоры Ученика, завывавшие песню ржавчины и разрушения, устремились к его горлу. Мономолекулярные зубы скользнули по его нагруднику, отрывая от него куски. Ученик бросился вперед, подняв клинки наготове — Дума парировал каждый удар. Выражение лица Ученика было маской старой крови и новой ненависти. Дума схватил его за горло и ударил шлемом в укрепленную кость лба предателя. Та раскололась с глухим ударом, и Дума вонзил крозиус в подбородок еретика. Его голова оторвалась, извергая сгустки темной крови.

— Господин, — прорычал Мика, разрубив Ученика от горла до таза, — слева.

Дума взмахнул болт-пистолетом, выпустив залп разрывных снарядов, и те размолотили забрало и череп другого Ученика. Он сменил цель, распыляя группы мужчин и женщин, одетых в медные панцири и малиновые туники. У нескольких мужчин были шрамы, соответствующие различным стадиям имплантации генного семени. Из задних ворот в стенах и башнях хлынуло еще больше смертных рабов, подгоняемых кнутами надзирателей и покрытых шрамами фанатиков, не скрывавших следы благосклонности своих богов. В их глазах горела извращенная гордость, и Дума поморщился при виде столь явного проявления порожденной Хаосом мутации. Он застрелил троих отбросов и выбросил использованный магазин.

В его нагрудник ударили лазерные разряды. Пули хлестали его, словно стальной дождь.

Капеллан поднял глаза, и сквозь его стиснутые зубы вырвалось проклятие. Стрельба падала сапфировыми и рубиновыми огнями из бойниц в стенах. В руках наступающих Учеников болтеры издавали раскаты металлического грома, а с подготовленных позиций им вторило более тяжелое оружие. Фуцелин придавал воздуху привкус, как и кровь. Расчленители шатались и падали, убивая, будучи убитыми массированным огнем или исключительной точностью Учеников Ярости. Их обозначения на его дисплее становились серыми.

Капеллан наблюдал, как руна за руной тают, словно жир на сковородке. Его рота уменьшалась. Сорок пять. Сорок четыре. Тридцать девять. Тридцать семь. Весь отряд Тойво был уничтожен воинами в древних доспехах «Катафракт», а самого сержанта их Чемпион разорвал на части зловеще изогнутыми молниеносными когтями. Ярость Думы нарастала, его разум все глубже погружался в красно-черную дымку, грозившую вот-вот поглотить его. Он почти не почувствовал ни сокрушительный удар от болтерного снаряда, взорвавшегося о его нагрудник, ни шрапнель, вонзившуюся ему в грудь. Гнев обесцвечивал все это, побуждая только поддаться своей потребности убивать. Он контролировал свои бешеные удары, даже несмотря на то, что боль пропитала его мышцы адреналином. Гнев не возьмет его до тех пор, пока не останется другого выбора.

— Лорд, — прорычал Адариэль, сражаясь спиной к спине с Микой. Его клинок разбрызгивал кровь и мясо по воздуху, трупы грудой валялись у его ног. — Предатель… Он сбежал.

Дума взглянул на террасу и убедился в этом сам.

Гнев вспыхнул вновь, и перед его глазами возникли воины в незнакомых боевых доспехах, улицы и дороги, которых он никогда раньше не видел, заваленные по пояс трупами в униформе Имперской Армии и доспехах золотого, белого и красного цвета. При виде стольких мертвецов с его губ сорвался вой, заглушивший гул боевых рожков оскверненных Титанов, разрушавших стены вдалеке.

Реальность вновь заявила о себе в виде удара болтерного снаряда, пустившего сеть трещин по линзе визора.

— Где он? — прорычал он, вырывая горло другому смертному.

— Он бежит к реликварию, лорд, — прохрипел Паскар.

Красный и черный снова окрасили зрение Думы, и он почувствовал внезапное болезненное предчувствие железных переборок и изумрудного пламени. Он увидел фигуру, окутанную черным, и злобный призрак невозможного врага, возвышающийся над ним. Его лицо постоянно расплывалось, становясь лицом то Гора Луперкаля, то краснокожего демона, клыкастым и разъяренным. Дума понятия не имел, что это значит, была ли это Ярость или след пророческого предвидения Сангвиния.

По правде говоря, ему было все равно. Теперь значение имело только убийство.

Дума бросился сломя голову на группу гвардейцев-предателей, чей полковой герб на панцире и лазерных винтовках был осквернен восьмиконечной звездой. Он убивал и убивал, злясь на них за то, что они осмелились вторгнуться во владения Императора, за их безрассудное решение осквернить своим присутствием родной мир его нового Ордена. Смертный взорвался, убитый случайным выстрелом, и Думу осыпало кровью. О его шлем разорвался еще один болт-снаряд. Капеллан засмеялся. Кровь потекла по его губам, и он втянул воздух обратно в легкие, выплюнув выбитые зубы в шлем.

— Почему туда? — Дума подозревал, что он уже знал ответ.

— Там очаг скверны, милорд, — ответил Паскар, чей голос был едва слышен среди хриплого грохота в небесах. Собрались грозовые тучи, и кровь лилась из них, словно муссон. — Портал варпа, через который они надеются распространиться в другие миры.

Его зрение затмила Ярость, разбуженная двойным оскорблением Учеников.

— Этого не будет. Расчленители, вперед. Мы убьем их владыку, немедленно!

— Мы не можем добраться до него, милорд, — сказал Адариэль, разрезая еретика с перепончатыми когтистыми крыльями. Умирая, чудовище затрепыхалось, и тень его демонической души отлетела обратно в варп. Мика убил его более крупного близнеца.

— Враги обошли нас с фланга и окружили.

— Нам следует отступить, — добавил Паскар хриплым голосом. — Инициатива потеряна, и нас скоро станет слишком мало, чтобы продолжать штурм. Мы должны уйти и приказать Справедливости стереть с орбиты это место и еретиков, которые его занимают.

Дума не ответил. Перед его глазами зарычал цепной меч, адамантиевые зубья котрого скрежетали едва ли не на расстоянии пальца от визора. Второй удар врезался в его предплечье, раскалывая керамит и плоть. Боль раскалила его нервы добела. Клинок Ученика вырвался и качнулся вниз, прорезав его тело по диагонали. Сквозь разрывы текла кровь. Дума ударил предателя крозиусом в нагрудник, раздробив броню и находящиеся под ней органы.

— Отступить куда, библиарий? — засмеялся Мика, указывая на запечатанные врата. Те дрожали, солдаты и танки лоялистов отчаянно пытались прорваться. — Ворота за нами закрыты, а враги перед нами, их глотки обнажены для наших клинков. Мы не смогли бы сбежать, даже если бы захотели.

— Не все из нас намерены погибнуть сегодня, Чемпион.

— Еще больше крови прольется, больше жизней будет отнято, — смех Мики перешел в яростный сдавленный вой. Он прыгнул на отряд Учеников, его клинок сверкнул, оставляя за собой туманные ленты крови и плоти. — Мы убиваем, пока нас не убьют, библиарий. Это суть нашего Ордена.

Дума огляделся вокруг и увидел разорачивавшуюся вокруг действительность.

Их последний Агрессор, брат-сержант Кастивар, пошатнулся, его броня была пробита в дюжине мест. Его рукавицы обрушивали на противника потоки кислотного огня, растворяя как смертных, так и Астартес-еретиков. Они падали под его яростью, как пшеница под косой, а те, кто подходил слишком близко, были распылены его огромными кулаками, даже когда они рвались к нему цепными клинками и силовым оружием. Со всех сторон на него обрушивался огонь болтеров, а плазменные очереди оставляли глубокие бороздки в его броне. Канистра с прометием взорвалась, омыв Расчленителя жидким огнем. Он забил еще одного еретика, выкрикивая проклятия, пока огонь пожирал печати его брони. Биокоды Агрессора выровнялись, когда громовой молот обрушился на его шлем.

Расчленители сражались небольшими группами, отрезанные друг от друга петлями, образованными из Учеников и их смертных союзников. Они сражались плечом к плечу, убивая с безжалостной эффективностью, которой могли бы гордиться Сет и Амит. Они не оставляли в живых никого, кто мог бы рыдать, блевать, или испражняться, когда пришел их последний вздох. Каждый удар заканчивался убийством. И все же они падали, раздираемые десятками ран, и священная кровь Сангвиния лилась, разбавленная и оскверненная контактом с кровью предателей.

Они подпитывали наш гнев, чтобы заманить нас сюда. Они привели нас к месту нашей смерти.

Реальность была горькой: в его разум врезалась правда о том, что он довел их до этого. Дума обезглавил предателя с бычьим лицом. Разлетелся вихрь искр, стоило цепному топору пронестись по его наплечнику. Он проломил визор владельца. Силовой клинок прорезал дымящуюся дыру в его нагруднике, вызвав острую боль вдоль ребер. Второй удар был отражен под неудачным углом. Кровь залила его черную пластину. Он убивал и убивал с именем Сангвиния на губах, раскалывая черепа и грудные клетки, его болт-пистолет разрывал глотки. Тела и ошметки устилали землю ковром, угрожая прижать его к месту.

Все это время Ярость пульсировала в его крови, требуя большего.

Осталось всего тридцать воинов, плюс небольшое количество соплеменников, которые по счастливой случайности пережили контратаку. У него не было времени впечатляться их стойкостью — цепной кулак рванулся к его шлему. Ударом разрушительной силы капеллан отрубил руку атакующего, а обратный удар крозиуса раздробил череп предателя. Мощный лазерный огонь пронесся у его щеки настолько близко, что лак на ней запузырился. Копье Сангвиния выдержал испытание, измельчив павших людей и Учеников до вишневой пасты своими антигравитационными пластинами. Оружейные расчеты на стенах содрали с его шкуры целые полосы керамита, хотя многие позиции были разнесены в клочья. Он уничтожил линию приближающихся еретиков своей гатлинг-пушкой и тяжелыми стабберами «Железный град».

Дума сомневался, что даже с танком они продержатся намного дольше.

— К Копью Сангвиния! — проревел он, отзывая воинов рукой с пистолетом. Он ненавидел каждое слово, выходившее изо рта, зверь в его крови издал апоплексический рев, который отзывался эхом в его черепе резкими вспышками боли. Он убил еще одного еретика, носившего шлем с увенчанным клинком шлемом, любимый Пожирателями Миров. — Оборонительный периметр вокруг Копья Сангвиния!

К своей чести, Расчленители подчинились в тот момент, когда был отдан приказ. Их ярость была привязана к дисциплине, которой они обладали как Бесчисленные Сыны. Из болтерных винтовок, тяжелых пистолетов и плазменных сжигателей сформировались огневые линии, трупы как друзей, так и врагов послужили в качестве баррикад. Несколько человек упали, прикрывая отступление своих братьев. В его венах пульсировала Черная Ярость, зверь внутри требовал омовения в крови и смерти.

— Лорд, долго мы так не продержимся, — голос Паскара звенел новой сталью.

Дума видел правду в словах библиария. Его крозиус обезглавил еще одного воина-еретика. Три руны жизни зашипели серым цветом. Капеллан включил свой вокс-передатчик на максимальную мощность, воспевая хвалу благословенному Сангвинию, укрепляя свою душу и души своих братьев против ярости и растущей вероятности смерти. Он призывал Расчленителей приложить максимум усилий, и вал мертвецов рос в высоту и глубину. Предатели были вынуждены карабкаться по нему, будучи рабами своего гнева, поскольку Расчленители на мгновение овладели своим. Это преимущество держалось не надежнее крови на острие ножа, готовое ускользнуть.

— Надо что-то сделать! — настаивал библиарий, и в воксе раздался хор сдавленного согласия. Даже Мика буркнул, сражаясь рядом с остатками своего отряда и Адариэля.

— Долг требует, чтобы мы выжили, капеллан, — сказал Адариэль. — Если умрем здесь, то этот мир останется под контролем еретиков. Такое пятно на чести Ангела недопустимо.

Еретик пробрался к Думе, подняв древний цепной топор, увешанный кусками плоти и засохшей кровью. Залп масс-реактивных снарядов сразил его, а за ним и Ученика. Дума поблагодарил выстрелившего воина.

Дума знал, что нужно делать. Он планировал именно этот сценарий. Его непредвиденные обстоятельства — лучший шанс прорвать засаду и выйти победителем.

— Тогда нужно выпустить Роту Смерти.

Заявление было встречено помехами и стрельбой.

— Дума, ты же это не всерьез, — Мика отрубил голову другому предателю, его нагрудник был немногим больше, чем осколки керамита, покрытые глянцево-красным слоем. — Их ярость невозможно контролировать.

— Это безумие, — вмешался Адариэль, его слова были акцентированы стрельбой из болтерной винтовки.

— Они существуют именно для этой цели, и их ярость нужно только направлять.

— Милорд, — простонал Паскар, — разумно ли выпускать их на волю? Нам следует отступить…

— Чего ты тогда от меня хочешь? — проревел он, нажимая на спусковой крючок. Болтерные снаряды прорезали воздух, пробивая в нагруднике предателя кратеры размером с кулак. — Мы не можем отступить, мы отрезаны от любого пути отступления, и даже если бы не были, это было бы трусливым поступком. Должны ли мы сдаться и позволить им убить нас? Кто-нибудь из вас хотел бы умереть таким бесчестным образом? — Он многозначительно поднял пистолет. — Отзовитесь, если это так.

Тишина стала их красноречивым ответом. Дума переключил вокс-канал, ислова застряли на языке. Его наполняло странное предвкушение, нараставшее с каждым словом.

— Капитан, на связь! Приказываю выпустить Роту Смерти!

Барахиэль хромал навстречу зареву горящего мира.

Его мысли крутились вокруг пергамента, взятого из стазис-цилиндра, который теперь был сложен в патронташ на поясе. Ему было противно держать его рядом, хотя он и не был до конца уверен, почему взял его. Он подумывал о том, чтобы уничтожить его, разорвать на куски или поджечь с помощью одного из канделябров, освещавщих ему путь, стереть с лица земли забытую историю, которую он там прочитал. Эта мысль так понравилась ему, что он вытащил сноп из патронташа, но воспротивился ей. Какая-то форма мазохистской гордости вынуждала его сохранить то, что убило его надежды.

На проклятой Кретации не было никакого лекарства от Ярости, не было никакого спасения.

Мертвецы в кургане были результатом их единственной попытки.

В его ноздрях гнездился затхлый запах старой крови, приправленный букетом сульфидов, неизвестно откуда взявшихся. Его кулак врезался в каменную стену. Слабый звон железа растворился в грохоте крови, струящейся по его венам. Зрение искажали черные шрамы, сквозь которые горели изумрудные огни. По его икрам скользил гул колоссальных плазменных двигателей, а спина болела от тяжести подергивающихся крыльев.

— Я не Сангвиний.

Он зажмурился, ощущая мерзкий запах сульфидов, усиливающийся с каждым мгновением. Под его ногами щелкали и трещали черепа: палубу Мстительного Духа устилали голые кости. В дальних коридорах гремели болтеры, цепные клинки свистели и рычали друг на друга. Он нахмурился — боевые кличи и клятвы, которыми обменивались лоялисты и еретики, странно звучали в его ушах. Боль пронзала инфернальным пламенем каждый мускул — раны, нанесенные демоном Ка’Бандхой, еще не зажили полностью. У них никогда не будет такого шанса.

— Нет, — сказал Барахиэль, крепче зажмурив глаза. Видения заблокировались, остальные ощущения слегка дрогнули. — Я не Сангвиний. Я не поддамся его проклятию.

Он двинулся вперед. Стены теперь превратились в сплошной темный базальт подвала. Факелы горели ровным оранжевым светом. Он вышел в длинный процессионный зал, уставленный статуями древних героев, высеченными из мрамора и гранита. Вмятины от ударов и пунктирность придавали изображениям слой сурового реализма, как будто они только что сошли с поля битвы и превратились в бессмертный камень. Когда он снова взглянул на статуи, они оказались сгорбленными и искривленными пародиями на Астартес, а их ангельские лики портили клыки и бездонная ярость.

В его голове снова мелькнули существа из склепа.

Позор, о котором говорил Даэрон, и который был написан на пергаменте, заключался не в том, что попытка вылечить Ярость провалилась, а в том, что она вообще предпринималась. Они были ангелами, рожденными гневом, и сама по себе борьба за преодоление Черной Ярости была их величайшей силой, основным источником их отношений с отцом, которые не следует обрезать генетическими манипуляциями или отбрасывать по прихоти, даже если возможно.

Отвращение сдавило ему горло, словно призрачные руки Гора.

Он дохромал до колоннады из армстекла, отмеченной руническими знаками Четвертой Роты. Сквозь стекла он наблюдал за тем, как горела Кретация.

Крепость-монастырь лежала в руинах, целые участки стен обвалились. Казематы и батарейные башни превратились в грубые эскалады, камень стал липким и красным. Остальные системы ПВО и орбитальные батареи молчали, а когда пустотные щиты вышли из строя, исчез и вкус выжженного воздуха. Оружейные склады и вспомогательные постройки представляли собой груды обгоревших обломков и искореженной арматуры. В казармах происходили массовые убийства и взаимное уничтожение. Небо пульсировало оранжевым светом, освещенное пылающими полями и лесами, превращеными в наброски углем.

Ревели болт-винтовки. Скрипели цепные клинки. На камень кровью изливались жизни.

Звуки резни резонировали со зверем в его крови.

Его зов обещал силу и резню в обмен на свободу. Он разделил бы это ощущение, фрагмент сознания, поселившийся в разуме, который даже сейчас уже не был полностью его собственным. Его приманка была харизматичной и устрашающей, закодированной в его геноме, его ненасытный голод заставлял проливать кровь. Вокс-бусину пронзали искаженные вокс-перехваты, вой и боевые кличи его братьев, полные скованной в их душах Ярости.

Он чувствовал, что ускользает, поддаваясь искушению.

Зверь метался в цепях его разума, и заревел от удовольствия, обнаружив, что оковы ослабли. Это были цепи, выкованные из памяти и идеала, опыта и веры, всех основных составляющих идентичности. Все, что было Барахиэлем, удерживало существо в тюрьме. Оно шептало ему через решетку камеры, соблазняя обещаниями крови и смерти, мучая тяжестью рук Архипредателя, выбивающего из него жизнь, пока Тронный мир горел под его яростью.

— Я не могу поддаться проклятию отца, — прошептал он.

Барахиэль отвернулся от террасы, прослеживая сигнум-руны своих братьев. Хромая, он поднялся по длинной каменной лестнице. Шаги, слишком тихие для Астартес. На вершину взобралась стая смертных, дрожавших от трансчеловеческого страха, прежде чем открыть огонь. Пули лязгали по его доспехам. Лазерные выстрелы оставляли следы и ожоги на пыльной белой пластине, лезвия были покрыты ржавчиной, а в оптике блестели темно-бордовые пятна.

Они горели багровым пламенем, олицетворяя гнев.

Барахиэль перешел на бег, удивив их своей быстротой. Их огонь пролетел мимо его головы или отскочил от боевого доспеха. Боль вспыхнула там, где они пронзили суставы ребер и впились в кожу. Глупцы в панике закричали и бросились бежать, стреляя через плечо, причем самые храбрые отказывались отступать перед его атакой.

Он врезался в их линию огня, сломав им кости и шеи. Они вцепились в него исхудавшими пальцами — сгорбленные, хныкающие существа в изорванной экспедиционной форме. Их лезвия сломались о его золотую броню. Когда-то он мог бы сочувствовать этим мужчинам и женщинам, какими бы жалкими и обманутыми они ни были. Он мог бы проявить к ним милосердие или попытаться спасти от безумия с помощью просветления. Но эти существа решили служить Гору, отвернулись от просвещения и пошли на предательство. Его клинок был им наградой, полученной за ересь. Жизни обрывались с потрескивающими дезинтегрирующими дугами и режущим серебряным пятном, которое было Обагренным Клинком. Он зарежет всех псов-еретиков, которые отделяют его от его окончательной судьбы. Ничто не могло помешать ему противостоять Гору.

Явная ошибочность этой мысли привела его в чувство.

— Нет, — пробормотал он. Из носа текла кровь, а о череп бились волны горячей боли. Он заставил себя увидеть правду: скользкий от крови камень, россыпь осиротевших конечностей и внутренностей, тянущихся за ним в нескольких ярдах, тела, уничтоженные клинком и кулаком. К мясу прилипли клочки алых туник и латунного панциря, а не униформа Имперской Армии. — Я не Сангвиний, и меня не затрагивает его проклятие. Безумие не должно взять верх.

С каждым ударом сердца слова звучали все более пусто.

Барахиэль оставил бойню позади, пройдя через тренировочные залы и коридоры, украшенные выцветшей мозаикой, фризами и фресками, подробно описывающими раннюю историю Расчленителей. Его доспехи искрили и истекали смазкой, а смертные вновь открыли повреждения, нанесенные Перворожденным воином Роты Смерти. Сквозь трещины в его керамите сочилась Кровь, и клетки Ларрамана уже работали над заживлением ран. Боль пульсировала при каждом шаге и вдохе, слабость, охватившая его мышцы, отвлекала от Ярости и стойкого запаха сульфидов, похожего на тухлые яйца.

Вокс-перехваты стали четче, голоса отчетливее.

Он двинулся на парапет, выходивший во двор, и люди, использовавшие его как огневую позицию, обернулись на лязг и рычание его силовой брони. Головы лопнули, осыпав его тонким кровавым туманом. Он едва почувствовал подергивание мышц, нажимавших на спусковой крючок, горячую струю серотонина, примечательную его отсутствием. Барахиэль отбрасывал трупы в сторону. Кипящая кровь, струившаяся из черных грозовых облаков, покрывала волдырями его броню и плоть.

Четвертая Рота сражалась во дворе в нескольких футах ниже него, втянутая в отчаянную битву за выживание. Еретики наступали на них непрекращающейся ордой. Болтерные снаряды раскалывали керамит в упор, взрываясь кусками плоти и кровавого тумана. Ионизированная плазма сжигала смертных и Астартес. Струя пламени подожгла туники и гербы из содранной плоти. Кости ломали камнем, кулаком и пистолетной рукояткой. Черепа разбивались. Мужчин и женщин расчленяли бронированными руками. Расчленители убивали и умирали сами.

Сам Дума сражался с необузданной яростью, неистовой и стихийной, как ураган. Смерть следовала за ним, куда бы ни падал его крозиус, и Барахиэль на мгновение почувствовал прилив гордости. Капеллан был рожден, чтобы стать Расчленителем, его сердца и душа были выкованы из ярости примарха, и, как и все капелланы, он доказал, что способен владеть ею, не поддаваясь ей.

Оглушительный грохот рассек воздух.

Барахиэль взглянул в небо на клубящиеся грозовые тучи под рычание шейных сервоприводов. На фоне черноты виднелось мерцание пламени. Оно окружало маленькое пятнышко, похожее на глаз первобытного бога, и раздувалось с каждой секундой. Нарастающий вой предельной скорости пронзил его десны болью. Ему навстречу поднялись системы ПВО. Снаряды, разрывающиеся в воздухе, затянули небо чернильно-черным туманом. Черная десантная капсула покачивалась под непрерывным огнем, но ничто не могло ее коснуться. Ничто не могло подобраться к ней.

Выстрелили пламегасители, окунув ее в периферийную тепловую волну.

Капсула врезалась во двор, раздавив тех смертных, которые не успели убежать. По перегретому керамиту ударили болтерные снаряды. Хоть он и не знал, было ли это бурлением собственной крови или простым воображением, Барахиэль чувствовал внутри агонизирующие души воинов, их ярость, столь же осязаемую, как палуба под его ногами. Бронированные лепестки десантной капсулы раскрылись от взрывной разгерметизации.

Из переоборудованной десантной капсулы выпрыгнули воины в черных доспехах. Разрушительная энергия окутывала тупые грани громовых молотов и заточенные края силовых мечей. Вокс заглушили сдавленные крики и проклятия, впервые прозвучавшие десять тысяч лет назад и получившие новую жизнь. Их ярость взывала к нему, копья новой агонии пронзали его череп. Воздух содрогался от стрельбы, рычания цепных мечей и пронзительных криков демонов, когда IX Легион встретился с XVI в этой последней отчаянной битве. Зверь в его жилах выл, цепи разрывались по одному звену за раз, когда перед ним разворачивалось будущее Расчленителей, вырвавшихся на свободу во всей своей ужасной славе. Это откровение врезалось в его разум. На губах застрял крик, и гнев затмил черноту перед глазами.

Он нашел взглядом Думу, пытавшегося расчистить путь Роте Смерти.

— Ты был прав, брат, — тихо сказал он. Его ярость на мгновение замерла, как волк, запуганный огнем. Молодой капеллан разбил крозиусом брызгающего пеной берсерка и двинулся к Роте Смерти, которая прорезала кордон, защищавший вход в цитадель. Камень переливался темным железом. Палубу под его ногами сотрясло от отдачи оружия, разрушающего континенты, ноздри забило запахом тухлого мяса. — Ярость навсегда останется частью нас, как и Рота Смерти. Страх ослепил меня, но теперь я вижу.

Воздух задрожал, превратившись в переборки окаменевшей плоти. Юстаэринские Терминаторы и Несущие Слово дергались на палубе из сцепленных черепов, и насыщенный запах крови Астартес разжигал тайный, постыдный голод, скрытый в его душе. Его рукавицы украшали внутренности, вырванные на свободу в моменты самой черной ярости. Он швырнул их на палубу и забрал свой меч и копье у сгорбленных тел одетых в черное, приближавшихся к двойным дверям стратегиума. Прищуренный глаз Гора впился в него взглядом, словно бросая ему вызов войти. Впереди его ждали судьба и смерть.

Он выдавил из себя грустную улыбку, на мгновение вспомнив лучшие времена.

— Знай, брат, что я прощаю тебе твои преступления.

Ангел Ваала вышел навстречу своей судьбе.

Рота Смерти прорвалась сквозь людей-рабов и Астартес-еретиков вихрем силовых клинков и громовых молотов. Потоки огня и заражённой крови тянулись вслед взмахам их оружия, масс-реактивные снаряды вылетали из дул болт-пистолетов, впивались в плоть и броню, детонируя брызгами керамита и алой влаги. Органическая жижа жирно стекала с их угольно-черной брони. Жалобные предсмертные крики тонули в диких, звериных рыках.

Дума наблюдал за их неистовством с гордостью и печалью, нараставшими в груди.

Они сражались, как эринии[34] из древнего мифа, не помня ни защиты, ни сомнений, десятилетия тренировок были перечеркнуты священной яростью полубога. Они были наследием Сангвиния в его самом чистом и могущественном виде, и его священной привилегией было привести их к достойному концу. И все же они все еще были его боевыми братьями, и его сердца болели от уверенности, что они не увидят следующего восхода солнца.

Он отогнал сентиментальную мысль и поднял крозиус.

— Узрите высвободившуюся ярость Сангвиния! — взревел Дума, вонзая булаву в шлем Ученика. Керамит и череп под ним взорвались. Тени чужих воспоминаний мелькнули в его глазах потоками дымчато-черного и изумрудного пламени. Ревущие мольбы о крови и брызжание слюны заглушали вокс — его братья страдали из-за своей близости к проклятым. — Они идут в тени суда нашего примарха, и теперь они едины с ним. Смотрите, как еретики бегут! Никто не сможет выдержать очищающее пламя его гнева!

Воины взревели в знак согласия, залпы разрывных снарядов и испепеляющие сгустки плазмы косили врага на части. Они плевались, ругались, ревели, сопротивляясь Ярости, желанию отказаться от чувства ради резни. Большинство сопротивлялись, стреляя влево и вправо, воя от боли и экстаза. Некоторые были недостаточно сильны и перепрыгивали через баррикаду, чтобы сражаться рядом со своими братьями, которые шли во тьме последнего испытания Ангела. Дума чувствовал агонию своих братьев, ярость ласкала его душу зазубренными когтями. Они не могли долго сдерживаться.

Он проверил активные сигнум-цепи на своей сетчатке.

Осталось меньше двадцати воинов Четвертой Роты.

Дума ступил на вал, сложенный из недавно убитых, высоко подняв крозиус. Болт врезался в его наплечник, расколов керамит, угрожая вывести его из равновесия. По его кирасе искрились лазерные выстрелы и пули.

— Возьмите в руки свои клинки, братья, и пусть ваши болтеры поют! Во славу Сангвиния и восстановление Кретации да падет на еретиков меч праведной мести! За Ангела! За Императора!

— За Сангвиния и Императора!

Расчленители вырвались из-за баррикады, расталкивая сложенные тела. Сплошные снаряды и лазерные лучи били по их броне, кусали плоть, обнаженную от боевых повреждений. Летящих болт-снарядов теперь было мало и они были редкими — Ученики отвлеклись на Роту Смерти. На сетчатке Думы вспыхнули тревожные руны, регистрируя повреждения мельчайшими каплями красных чернил и строками данных. Он разрядил пистолет, наслаждаясь приливом серотонина, сопровождавшим каждое нажатие на спусковой крючок. Жажда скребла ему горло. Дума обнял ее, позволяя ей питать его конечности последние несколько ярдов.

Его сапог размозжил череп раненого смертного, его крозиус оставил дуги убийственного света. Яростное жужжание зудело на зубах. В ушах ревела кровь, двойной пульс колотился в такт подъему и падению крозиуса. Он колол, парировал, бил — оглушительные взрывы сопровождали каждый удар. Трупы падали с его пути, предсмертные хрипы расцветали на слое измельченного, размолотого мяса под его ногами. Его разум захлестнули волны чистой агрессии, часть его души жаждала только потакать импульсу к безразборной резне. Дума проигнорировал искушение, распознав порчу Кровавого Бога и вызвав более чистую ярость внутри.

У него была только одна ближайшая цель: добраться до Роты Смерти.

Септет[35] вопящих убийц прокладывал путь к ступеням цитадели, усеянным изломанными телами. Они хлестали по сапогам Четвертой Роты, пока они пытались сохранить путь открытым, мечи и топоры кружились адамантиновыми пятнами, преследуемыми артериальными жидкостями. Дума боролся изо всех сил, не останавливаясь и не колеблясь. Его крозиус отбил неуклюжий выпад воина в осквернённом боевом доспехе Стальных Исповедников. Замах предателя едва не разорвал ему горло, зубцы рычали всего в миллиметрах от него.

— Паскар! — проревел Дума, отражая серию ошеломляющих ударов. Предатель пришел в ярость оттого, его цепной меч был частично обезврежен. — Лорд-предатель все еще в реликварии?

Голос библиария был таким же истощенным, как и его плоть, и нельзя было не заметить скрытую боль. — Да, брат-капеллан… ммм… Эмпирические энергии там набирают силу, приближаясь к критической массе… ммм… Предатель охраняет их, ожидая этого момента.

Дума взглянул в небо, на неистовую бурю и яростно-красные небеса.

По его позвоночнику вяло скользнула мысль, пронзившая его внутренности страхом, пустившая первые щупальца яда, что угрожал подкосить его. Воздух звенел от запаха кордита, фуцелина, смазки и крови. Резкий удар сквозь защиту предателя раздробил мышцы его горла.

— Думаешь, они стремятся развратить Кретацию, чтобы превратить ее в демонический мир? — спросил Мика, и Дума мельком увидел Чемпиона, рассекающего отряд Учеников. Его боевая броня была покрыта кровью, предателей и его собственной. Дума двинулся к своей пастве, следуя по пути, который они открыли к цитадели, — подвиг, с которым его непострадавшие от проклятья братья не смогли справиться. Рота Смерти пробилась вверх по ступеням, с безрассудной энергией уничтожая Астартес-еретиков, охранявших двери. Им противостояла лишь оставшаяся горстка.

Один из воинов, Тихос, лежал у их ног, распотрошенный и обезглавленный.

— Возможно, хотя думаю, что это случайно, а не намеренно.

— Тогда мы не сможем больше медлить, — Дума не сдавался, набросившись на следующего Ученика и зарядив еще один магазин в свой пистолет. У него осталось всего два.

— Следите за накоплением энергии. Сообщите мне, когда оно достигнет критической массы. Мика, Четвертая Рота твоя, чтобы продолжить истребление. Я сам убью предателя и остановлю этот обряд до его завершения.

— Тебе не стоит идти одному, — прорычал Мика. — Позволь сопровождать тебя.

— А кто будет командовать, если не ты, Мика? Рота твоя. Веди ее.

О его наплечник сверкнули болты, вырвав куски керамита. Он нырнул под дикий удар цепного топора и врезался плечом в воющего Ученика Ярости. Керамит зазвенел от столкновения, и капеллан отбросил предателя обратно в сгоревшие руины боевого танка. Болтерные снаряды взорвались о плечо Думы, осколки жидкой боли впились в его мышцы. Ученик бросился вперед, и Дума отразил серию стремительных ударов, нанеся яростный контрвыпад, превративший забрало еретика в кратер из обугленного мяса и керамита.

— Ты не можешь идти один, — вмешался Кастиэль. — Позволь моему отряду пойти с тобой.

Остальные сержанты присоединились к нему с аналогичными мнениями и предложениями.

— Меня будут сопровождать проклятые, — категорически сказал Дума и разбил крозиусом нагрудник другого Ученика, раздавив плоть и органы под ним. Он был уже близко, убивая отставших у подножия ступенек. — Они — наша лучшая надежда быстро добраться до предателя.

Тишина заглушила вокс. Звериное рычание гремело в его периферийном слухе.

Его сердца колотились в груди, и осознание того, что он уже движется среди Роты Смерти, вызывало странную дрожь по его спине. Трое проклятых кружили вокруг него, как стая охотников, остальные вымещали свою ярость на дергающихся массах керамита и мяса, которые когда-то были Учениками. Бойки били по пустым патронникам. Перегретые плазменные катушки визжали, вызывая зуд десен. Близость вызвала в нем ярость, зверь внутри призывал сдаться.

Это было его последнее испытание на звание капеллана Крови.

Одно неверное движение, и они разорвут его на части, как бешеные шакалы.

Он вздохнул, собирая свою решимость.

— Услышьте меня, братья.

Головы в шлемах повернулись к нему, из горла, опустошенного яростью, вырвалось непрерывное рычание. Их изумрудная оптика истекала голодом, их ярость превратилась в тяжелую стену, которая кипела на его коже и вызывала рев в венах. Желание беспорядочной резни опустошило его разум, угрожая лишить здравого рассудка. Оно было таким же тупым, как и приманка Кровавого Бога, белый жар священного гнева его господина, неотличимый от неестественного шторма, бушевавшего над головой, или грохота болтерного оружия его братьев.

Дума отстранялся от этого. От внутренней борьбы ему сдавило горло.

— Предатели ходят по Дворцу, желая смерти нашего возлюбленного Императора. — Ложь лежала пеплом на языке Думы, его слова звучали с удушающим шипением. — Нельзя позволить им преуспеть в этой гнусной цели, иначе все рухнет. — Его крозиус поднялся, а затем упал. — Убивайте, пока не будете убиты, братья.

Рота Смерти взревела, а затем бросилась в цитадель.

Фаланги смертных встречали их кричащими потоками жертвенного мяса или тупо стояли в сомкнутых рядах, стреляя в неустанное наступление. Дума перемещался среди своих подопечных, являя собой средоточие относительного спокойствия в водовороте гнева и насилия, буйствовавшего в напуганных смертных. Внутренности шлепались о каменные стены и выцветшие от времени фрески. Кровь затуманила воздух, испаряясь на дезинтегрирующем поле его крозиуса. Густой ихор собрался неглубокими лужами в естественных углублениях плитки, сочился, пузырился и шипел, пожирая камень. Крики превратились в звериное рычание и влажный раскат дезинтегрирующих полей по плоти.

Оставшаяся Рота Смерти истребляла все живое на своем пути.

И только достигнув внутреннего святилища, они начали умирать.

Ганибал упал первым, превращенный в кровавый туман бурей болтерного огня, лившимся по тускло освещенным коридорам, дульные вспышки отмечали оборонительные позиции, занятые Учениками Ярости. Рота Смерти двинулась навстречу их огню, боли и обещанию крови, побуждая их к еще большим подвигам ярости. Кровавые камни разбились, а позолоченная окантовка треснула. Осколки черной брони вылетели на свободу, на их телах появились кровавые раны. Проклятые получили повреждения, достаточно смертельные, чтобы трижды убить космического десантника, но они продолжали неумолимо сражаться. Рабы и еретики Астартес тоже гибли, уравнивая счет.

— Капеллан… — простонал Паскар в вокс. — Эмпирические энергии… Я чувствую, как они растут. Кровь, пролитая в бою… Она питает их… Созревает почва для грядущего. Шторм усиливается… Ритуал быстро приближается к своему крещендо.

Новый воин, Аврелий, исчез в облаке ионизированных частиц. Дума бросился на отряд Учеников, выпустив очередь болтов, которые свалили одного предателя и пошатнули другого. Его крозиус взметнулся вверх, врезавшись в подбородок пошатнувшегося еретика, и он развернулся, отражая бешеные удары воина, вооруженного парными ржавыми тесаками. Лезвия разбились, и Дума выстрелил из болт-пистолета в живот предателя. Его броню забрызгало кровью и рассеченным мясом. Он вставил новый магазин на место и опустошил его плотными, контролируемыми очередями. Разрывные снаряды испаряли черепа и туловища.

— Ты уверен? — Дума выстрелил предателю в горло, не тратя времени на то, чтобы увидеть брызги крови между стиснутыми пальцами. Он уклонился от обезглавливающего удара, ответ библиария затерялся в вое Ученика. Дума, ругаясь, расколол ему череп. — Повтори, брат!

— Ты бы был в этом уверен, если бы мог чувствовать это так же, как я! Завеса становится тоньше.

— Мы всего в нескольких минутах от реликвария, наше продвижение задерживается лишь последними из свиты! Рота Смерти может это сделать. Нам нужно всего лишь чуть больше времени, чтобы закончить это!

— У тебя нет времени, Дума, — возразил Паскар, агония повысила его голос до рева. — Проклятые выполнили свою задачу. Оставь их и выполни свою!

Шок заставил Думу заколебаться, и он неправильно рассчитал момент удара.

Цепной клинок проскользнул по его нагруднику, его острые как бритва зубья выцарапали свежие борозды на стилизованных ребрах, разрывая пучки волокон и плоть. Из дыр потекла кровь, стекая по камню у его ног. Дума врезался в ответственного за это Астартес-предателя и нанес громоподобный удар головой тому в лицо. Дума прижал рукоять крозиуса к горлу воина, выплескивая пену отрицания и ненависти сквозь стиснутые зубы. Сила предателя была колоссальной, намного превосходящей силу лоялистов-Перворожденных, но Дума был наделен священной яростью Сангвиния, и ему нельзя было противостоять. Мышцы хрустнули, и он распотрошил предателя выстрелом из пистолета в упор.

Он посмотрел на каждого из них.

Тамаэль, расплющивший бычью морду терминатора одним ударом громового молота. Гелиос, чей силовой топор врезался в шлем Ученика, череп под которым раскололся от удара. Он не видел Исайю, хотя не мог быть уверен, был ли сержант привлечен обещанной кровью или просто погиб в рукопашной схватке.

Несомненно было то, что они были его паствой, его ответственностью.

Он не мог оставить их, как пастух не мог оставить свой скот на растерзание стае хищников. Дума забил до смерти еще одного еретика, разбив челюсть второму предателю жестоким левым хуком. Его разум метался в поисках альтернативы, выплескивая разочарование, ярость и горе в кровожадном вое, который разрывал его горло и заставлял смертных съеживаться. Его крозиус превратился в потрескивающее пятно, беззвучное из-за осознания, которое врезалось в его разум, разжигая ярость.

Рота Смерти выполнила свой долг. Они далеко завели его. Теперь ему предстояло выполнить свой долг — прервать ритуал и увидеть смерть лорда-предателя.

— Гор, — прорычал Тамаэль, его голос был полон ярости. — Встреть свою судьбу!

Проклиная предателей от всего сердца, Дума пробивался мимо Учеников, убивая на бегу, пока шум битвы не превратился в слабый гул. Его двойной пульс замедлился, вены начали остывать. Его жажда крови не угасала, подогреваемая тишиной, которая сохранялась в коридоре, и тем фактом, что он покинул свою Роту Смерти.

Руна Тамаэля была последней, что замерцала серым.

Двери реликвария были открыты, когда Дума подошел к ним.

Расчленитель прошел сквозь них, между развалин двух артиллерийских сервиторов, занимавших дозорные позиции. Его мучила усталость, тупая боль в предплечьях и икрах. Обрывки вокс-переговоров сообщали новости о битве за ее пределами, хотя они были слишком раздираемы статикой и повреждением данных, чтобы дать ему четкое представление о ней. Его сетчатка страдала от того же, предлагая ему бессмысленные переводы клинописи, вырезанной на железных дверях. Он деактивировал обе функции. Если он потерпит неудачу здесь, Кретация будет навсегда потеряна для Ордена, а вместе с ней и их священные реликвии. Зараза пропитала воздух, и отвращение Думы почти приковало его к земле.

Скверна глубоко вонзила свои когти в реликварий.

Пол устилала плоть, пружинившая под его сапогами. Там, где она разрывалась, выступала ихорозная кровь — вязкая и слишком темная, чтобы быть человеческой. Обнаженные кости описывали ниши и арки, обрамляя дьявольские фризы, на которых были изображены космические десантники, одетые в кроваво-красные боевые доспехи, ведущие бессмысленную резню, их кожа была залита кровью невинных. Между мерзкими произведениями искусства черепа образовывали постаменты, на которых хранились реликвии Расчленителей, а механизмы, укрывавшие их в стазисе, были заменены лязгающими, изрыгающими дым непристойностями медных часовых механизмов. Кровь запятнала каждую реликвию. Это было таинство, призванное склонить их благородные духи машин на службу Кровавому Богу.

Отвращение Думы переросло в горячий, полноценный гнев, когда он достиг конца зала.

Там, среди оскверненных реликвий Амита и первых Расчленителей, тошнотворный вихрь невозможных цветов окрасил реальность своим присутствием. Щупальца алой силы вырвались из его краев, отбрасывая тени, которые сливались в туманное подобие Нерожденного. Они шипели на приближающегося капеллана, сгибая нематериальные когти или размахивая клинками с гравированными рунами в бессильной ярости. Их адский шепот царапал его разум, вызывая воспоминания о боли и потерях, чтобы разжечь его гнев и заставить пролить кровь, необходимую им для полного проявления. Сквозь дымку Дума увидел что-то еще, нечто, состоящее из мерцающего красного кристалла. Оно пульсировало в размеренном ритме сердцебиения, сияя нездоровым светом.

— Я ожидал Сета или, по крайней мере, одного из его возлюбленных псов.

Голос проскрежетал из-за его плеча, словно точильный камень, проведённый по острию лезвия. Последовал хриплый рык соединений брони, а затем тяжелый стук керамитовых сапог. Цепные клинки с ревом ожили, и активация дезинтегрирующих полей ощутила на его языке жирный, обугленный привкус озона. Капеллан развернулся, подняв крозиус для защиты. Его болт-пистолет взорвался в тот же миг. Боеприпасов у него было мало, и на поясе остался только один магазин. Расчленитель перевел оружие в полностью автоматический режим.

Из тени пьедестала вперед вышел владыка еретиков.

Одетый в доспехи Амита, он превосходил Думу в размерах, и в его изумрудной оптике пылало ехидное веселье. Разрушительная сила струилась в каждом пальце огромных кулаков, и лязгающие автозаряжатели вонзили новые снаряды во встроенные штурмболтеры, но еретик не предпринял ни малейшего шага, чтобы атаковать Думу. Вместо этого он кружил над Расчленителем, как высший хищник, оценивающий другого на предмет слабости, которая могла бы дать преимущество. Каждый шаг делался с самодовольным высокомерием воина-предателя, опытного в использовании тактической брони дредноута. Дума двинулся навстречу еретику, повторяя его шаги, чтобы сохранить дистанцию между ними.

Дума подавил раздражение, вызванное небрежной вольностью лорда-предателя и приливом едкого холода, пробежавшим по спине.

Терминаторские доспехи почти сверх всякой меры повышали огромную силу космического десантника, а предатели, искушенные в его использовании, были одними из самых смертоносных врагов Императора.

— Страж Ярости занимается врагами, гораздо более достойными, чем ваша жалкая банда еретиков и рабов. Он служит правой рукой командующего Данте.

Первый Ученик усмехнулся, звук был резким и жестким, словно у танка, отключающего шестерни. — Не поэтому ли он послал ничтожество, чтобы вернуть Кретацию? Эту жалкую имитацию Расчленителя?

Гнев обострил тон Думы.

— Меня не волнуют твои мелкие оскорбления, предатель.

— В самом деле? — спросил еретик, чье веселье напоминало охотника, мучившего свою жертву. — Думаю, да, так называемый Расчленитель. Ты стремишься доказать, что являешься достойным носителем наследия Амита. — Он умолк, и тишина наполнилась жестоким восторгом. — Как наивно. Я сражался с вашими предками на протяжении веков и знаю их так, как может только враг. Они были воинами, достойными этого титула, божественной ярости, которая вечно ретзает ваш род. По сравнению с этим ты непоседливый ребенок.

Ярость закипела в жилах Думы, но он быстро с ней справился.

— Бросаешься оскорблениями, как трус, — усмехнулся Дума. Его двойные сердца выбивали дикий ритм в груди. Он хотел зарезать этого еретика, содрать с его спины кожу и сбросить труп со стены. Но предатель травил его, пытался заманить, он это видел. Его неконтролируемая ярость только приблизила бы этот ритуал к завершению. Он едва сдержал порыв. — Ты прячешься за ними, как аэльдари, тратя их в надежде, что они продлят твою жалкую жизнь еще на мгновение, — он направил свой крозиус на предателя. — Даже если бы лорд Сет знал о вашем жалком вторжении, ты доказываешь, что оно не заслуживает его внимания.

Кислотно-зеленые линзы впились в него, как лазерный луч. Дума приготовился к неизбежному нападению предателя, напрягая мышцы и корректируя стойку тонкими микродвижениями. Его двойной пульс ускорился, адреналин защипал вены.

Затем, что было невероятно, предатель отступил… и расхохотался.

Смех грохотал из его огромной груди, обещая лавину в далеком горном хребте, треск вокс-передатчика искажал его во что-то более темное.

— Ты говоришь о Сете так, как будто стоишь рядом с ним, как брат в битве, почитаемый и ценимый. Если он не знает, что Кретация подверглась вторжению, тогда почему он отправил тебя через Разлом, так далеко от себя? — безумная ухмылка исказила голос еретика. — Может быть, он счел тебя непригодным сражаться на его стороне?

Дума крепче сжал оружие, и костяшки его пальцев заскрипели.

Молчание затягивалось, наполненное насмешливым осуждением.

— Он назвал тебя трусом, капелланчик?

Самообладание Думы растворилось в черном громе ярости его отца. Она вскипела откуда-то из глубин его души едким облаком, таким же темным и бесконечным, как пустота, оседавшая в его разуме. Видения убийства лишали его мысли убедительности. Свежая энергия наполнила его мышцы, подталкивая его вперед. Пот обжег его раны, а челюсть дернулась. Звериный рев заглушил мучительные вопли портала, человек и монстр говорили как один.

Этот еретик закончит свои дни без глаз, без языка, без кожи…

Болты врезались в его нагрудник, скапливаясь вокруг сердец, разбивая стилизованные ребра. В его сенсориуме вспыхнули сигналы тревоги: по правой стороне дисплея растекся поток красных значков и диагностики брони. Его доспехи прогнулись, боль пронзила грудь. Клетки Ларрамана закрывали раны, а герметизирующая пена затыкала бреши в броне. Его пистолет дернулся, разрывные снаряды вышибли куски керамита из брони Амита. Ему было больно портить столь легендарную реликвию, и он выкрикивал клятвы отомстить лорду-предателю и его банде. Они заплатят за позор, который обрушился на его Орден.

Еретик рассмеялся и перешел на неуклюжий бег.

Цепной кулак и крозиус столкнулись с оглушительным грохотом, от сцепившихся дезинтегрирующих полей во все стороны брызнули актинические щупальца. Они сожгли плоть под их ногами, превратив ее в почерневшую пыль, и прожгли трещины на нагрудниках обоих воинов. Еретик двинулся вперед — терминаторская броня давала ему преимущество в силе и росте. Дума был вынужден полагаться на ловкость и скорость, уступая позиции без настоящего сопротивления, парируя и отражая те удары, от которых он не мог уклониться. Отступление его угнетало, но он подавил это чувство.

Ученик засмеялся громче и продолжил атаку.

Владыка-еретик двигался со скоростью и плавностью, казалось, невозможными из-за огромной массы его доспехов. Дума увернулся в сторону, едва избежав сокрушительного удара справа, цепной клинок которого пережевывал воздух на расстоянии пальца от линз. Спустя несколько мгновений Дума скользнул под обезглавливающий удар, с силой вонзив крозиус в живот предателя. Керамитовая обшивка треснула под действием разрушительного поля, образовав неглубокий кратер с тонкими трещинами. По Алому Доспеху потекла смазка. Повреждения были в основном поверхностными.

— Даже выпустив на волю своих берсерков в черном, ты сомневался, — насмехался Ученик, направив кулак к голове Думы. Дума развернулся под ударом, парируя второй удар в стену. Каменная кладка раскололась. — Мне было интересно, хватит ли у тебя смелости довести дело до конца.

— Я знаю о храбрости больше, чем ты, еретик, — прорычал Дума, отражая удар в ближайшую колонну. Та разбилась и рухнула на груду зазубренных камней. — Я чту свои клятвы.

— Клятвы рабства воющему трупу, восседающему на троне машины, пожирающей души.

Дума проигнорировал провокацию, превзойдя все, что он пережил за десятилетия с момента пробуждения. Пот блестел на его коже, из переутомленных легких вырывалось горячее дыхание. Еретик представлял собой пятно хрустящих костяшек пальцев и рычащих зубьев пил, удары падали сильнее, тяжелее и быстрее, словно дождь, превратившийся в град. Все мысли о битве, бушевавшей за пределами реликвария, о Четвертой Роте и банде предателей, испарились.

Не было ничего, кроме военачальника и украденного боевого доспеха.

Он извернулся под ударом справа, и его крозиус врезался в левый коленный сустав. Это был первый по-настоящему сильный удар, который он нанес. Керамит раскололся, сервоприводы и пучки волокон выплеснули золотые искры, но Алый Доспех родился в эпоху чудес, эпоху просвещения и технического прогресса, о которых Адептус Механикус и не мечтали. Его механизмы переносили любые повреждения, кроме самых страшных, а коленный сустав выдерживал удары. У Думы не было времени для второго удара, цепной кулак с рычанием направился к его наплечнику. Он пронзил керамит, проникнув в плоть и мышцы под ним.

Капеллан упал на спину. Горячая агония пронзила его плечо, пульсируя в такт колотящимся сердцам. Его броня взвыла, наполнив тело последними болеутоляющими. Это едва притупило боль. Он отшатнулся назад, заставляя травмированное плечо двигаться. Секция брони вспыхнула красным, и рядом с ней рассыпались груды данных. Многое из этого было бессмысленным для Думы, его понимание растворялось в черной волне ярости. Что он действительно признал, так это ограниченный диапазон движений и защиты.

Первый Ученик ускорил свои атаки, каждый удар легко перетекал в следующий. Их оружие сталкивались, каждый обмен молниями вызывал рябь, оглушительные раскаты, сотрясавшие огромный зал. Варп-портал мерцал, его вихри кружились с лихорадочной интенсивностью, безумные вопли, вырывавшиеся из его пасти, становились все громче. Думу атаковали видения. Его братья на коленях, добровольные просители перед троном из меди и кости, на их боевых доспехах вырезаны грубые руны Кхорна. Чудовищные крылья Гибели Ангелов, разбрасывающие порывы горячего воздуха, пахнущего старой кровью, швырнули его на землю перед Вратами Вечности. Гор Луперкаль, развалившись на базальтовом троне, наблюдает, как горит Терра.

— Это то, что теперь считается яростью среди избранных воинов Амита? — пропел еретик-лорд, на мгновение прервав бой. Дума уловил нотку усталости в его дыхании, но оно еще не было таким прерывистым, как у него самого. От усталости конечности капеллана стали вялыми, а мускулы отяжелели, как от ртути. — Как он будет разочарован.

Дума произнес бессмысленную цепочку слогов, его челюсти сжались от ярости.

Цепные зубцы пронзили правое бедро капеллана, прорвав броню, и глубоко впились в мышцу. Первый Ученик дернул клинок назад, нанеся поперечный удар, нацеленный в горло Думы. Капеллан откинулся, едва избежав этого. Каждое парирование стоило ему равновесия, его финты и контрудары игнорировались или презрительно отклонялись. Разочарование сжималось в его груди, подрывая самообладание. Было так соблазнительно сдаться, потерять контроль над яростью отца, почувствовать, как она бурлит в его жилах, будто призрак Великого Ангела вернулся в материальный мир. Но прежде всего он был капелланом Крови.

Капелланы не так легко впадали в Черную Ярость.

Скользящий удар раздробил ему челюсть и разорвал правую щеку шлема. Щупальца актинической силы сдирали плоть с мышц, теплый воздух жалил обнаженное мясо. Рот наполнился кровью, и капеллан выплюнул крупный сгусток и несколько сломанных зубов на варп-плоть у своих ног. Она впитала липкую жизненную жидкость, подергиваясь в адреналиновом удовольствии. Он ударил лорда-еретика, и его булава описала потрескивающую дугу в сторону нагрудника предателя. Цепной кулак заблокировал его, штурмболтер выгнулся, снаряды разлетелись волнистой серией взрывов, которые раскололи керамит вдоль руки еретика и пробили его нагрудник.

Он слишком поздно понял, что контрудар был наживкой.

Красный жар залил его тело, цепное оружие вонзилось ему в бок. Из его рта брызнула кровь, сопровождаемая резким красным криком, который никогда не должен был исходить из человеческого горла. Силовой кулак ударил его по ребрам, нарастающий крик прервал раскол керамита. Рвалась кожа, рвались мышцы. Мелкие вздохи вырывались между его зубами, в груди расцветали острые уколы боли. Она была невероятной. Это поставило его на колени, фармакопея уже иссякла. Красное небытие начало заслонять его поле зрения.

Ему потребовалась вся концентрация, вся дисциплина, чтобы оставаться в сознании.

Голос Ученика прорвал дымку, словно осадный таран.

— Как бы плакал Амит, если бы видел, как испорчено его наследие.

Дума не попался на наживку и сквозь алую дымку увидел тяжелые сабатоны, топчущие варп-плоть. Они представляли собой бездушную черноту пустоты космоса, отделанную тем же самым ржавым золотом, которое обрамляло каждую часть его боевого доспеха и образовывало глаз, смотревший с нагрудника в извечной злобе. Каменная палуба вибрировала от скованной энергии военного корабля, стоящего на низкой орбите, и снова раздался раскатистый грохот его сокрушающего мир вооружения. Секунды ускользали, пока его восприятие изо всех сил пыталось объединиться вокруг Первого Ученика.

Только сила воли удерживала его от безумия.

— Ты слаб, — усмехнулся еретик, приближаясь к пораженному капеллану. Свет огня играл на зубцах его цепного клинка, а смертоносная энергия потрескивала вокруг силового кулака. Другой был поврежден, лезвие сломалось наполовину, силовое поле замолчало. — Жалок. Недостоин священной ярости, что течет в твоих венах. Бог войны жаждет твоего рода, ничтожество, а ты растрачиваешь величайший из его даров.

— Наш гнев — это гнев Сангвиния, чистый и незапятнанный. Нам ничего не нужно от твоего мерзкого хозяина, — выплюнул Дума, не в силах справиться с ревом, который лучше передал бы его отвращение. — Сыновья Великого Ангела никогда не поклонятся Кхорну.

Веселье еретика не угасло.

— Все так говорят, и, тем не менее, вырезают его знак на своих доспехах и берут черепа для его трона. Ты будешь служить, Расчленитель. Ваш род не может устоять перед соблазном Восьмиконечного Пути. В конце концов, даже Амит это увидел.

— Ложь! Богохульство! Ты ничего не знаешь об основателе моего Ордена!

— Я знаю об Амите больше, чем ты, — ухмыльнулся еретик. — Я не раз скрещивал с ним клинки и много раз был свидетелем того, как его ярость вырывалась на волю. Ты — жалкая тень того, кем он был, и даже он поддался судьбе, которая ожидает весь твой род!

Дума нанес удар своим крозиусом, вложив в удар всю свою силу и ненависть. Он игнорировал агонию своих сломанных костей, разорванных мышц и вновь открытых ран, которые воспламеняли каждый нерв в его измученном теле. Священная ярость убитого ангела двигала им, текла через него. Его крозиус рванулся с ослепляющей скоростью, и размытое пятно ударило в нагрудник Первого Ученика с громовым раскатом. Ослабленный разрушением штурмболтера керамит треснул.

Первый Ученик, удивлённый внезапным нападением, сделал шаг назад.

Дума бросился на предателя, не давая ему времени восстановить самообладание. Гнев придал его конечностям новую жизнь, а необходимость пролить кровь еретика положила конец всем мыслям о сдержанности. Боль пронзила его тело, не приглушенная синтетическими стимуляторами, производимыми его Велизариевой Печью. Его крозиус прорезал воздух между ними, оставляя за собой молнии и струйки распыленной крови. Боль пронзила мышцы и плоть, когда он извернулся от неуклюжего удара Ученика, но Дума был ей рад.

Это подпитывало его силу, подпитывало ярость.

Ученик попытался парировать, направив поврежденный силовой кулак на линию ударов Думы, но без его дезинтегрирующего поля это была всего лишь керамитовая перчатка, надетая на сервосоединения и кабели. Дума атаковал эту сторону защиты еретика, управляя своим крозиусом сильнее и быстрее, его скорость и явная ярость возрастали. Из поврежденных суставов сыпались искры, и капеллан вкладывал всю свою массу в каждый удар, воя в дикой ярости. Его не волновало, что каждый удар усиливал его боль, нанося ему такой же урон, как и владыке-еретику. Для Думы это не имело значения. Сейчас была важна только смерть предателя.

Поврежденную руку заклинило, ее поршни расплавились, а сервоприводы раскрошились.

Ученик взвыл от разочарования, врезав оставшийся силовой кулак в бок Расчленителя. Керамит раскололся с ужасным хрустом, и Дума пошатнулся, ощутив новую боль, пронзившую ребра. Осколки раздробленной кости сталкивались вместе, и внезапная попытка сделать вдох означала, что что-то прокололо легкое. Теплая влажная кровь пропитала его бодиглов. Он почувствовал ее вкус в глубине горла и почувствовал, как силы ускользают, как тело подводит его.

Нет. Это слово непрошено вырвалось из его подсознания, пронизанное животной яростью.

Дума снова вернулся в бой, коря себя за кратковременную утрату веры. Ни страх, ни сомнение не могли заразить его мысли. Если этот бой станет для него последним, то он не встретит смерть поражением, пятнающим его мысли. Он отразил еще один удар, взмахнув двумя руками, который потянул его сломанные ребра, сорвав с губ мучительный рев, почти солгав своей клятве. И все же то, что он увидел, было бальзамом на его душу, укрепившим его решимость.

Ученик боролся, его поврежденная рука постепенно замедляла его движение.

Дума обходил медленные, неуклюжие удары оставшегося силового кулака еретика, нанося змеиные удары по суставам брони и груди Ученика, по слабостям, обнаруженным или созданным его предыдущими ударами. Из Алого Доспеха золотыми каскадами сыпались искры, его суставы стонали при каждом движении, как закованное в цепи привидение. Предатель блокировал удары там, где мог, диапазон его движений был ограничен уроном. Конфликтующие энергетические поля испускали взрывы силы, пронзительные, словно мучительный вопль банши.

Поршни в коленях еретика подогнулись, его суставы и пучки волокон сплавились, удерживая его на месте. Дума уклонялся от ударов или парировал их обеими руками. Атаки предателя становились все более хаотичными, отчаянными и менее продуманными. Капеллан вонзил крозиус в его нагрудник. Тот вогнулся, керамит рассыпался толстыми пучками, из трещин текла кровь. Из силовой ячейки крозиуса вырвался черный дым, а его дезинтегрирующие шпильки загорелись ярко-оранжевым светом, грозя перегреться. Дума не обращал внимания, обрушивая на еретика удар за ударом, пока поле крозиуса не исчезло с оглушительным взрывом.

Ученик опустился на колени. Его доспехи протестовали против незнакомого движения.

Дума выпрямился, тяжело дыша. Его поле зрения застилал черный дым, а слух улавливал крики проклятых, доносившиеся как отдаленный возглас на легком ветерке.

— Возможно, ты все же Расчленитель, — усмехнулся еретик, но Дума услышал за этим браваду. — Зачем тогда отрицать свою истинную природу? Ты мог бы стать величайшим из избранных Кхорна, самым славным воплощением его чистой ярости! — сквозь разбитые линзы Дума встретился взглядом со странными красными глазами Ученика, опухшими от ярости и боли. — Ты был создан, чтобы идти по Восьмиконечному Пути!

— Этот путь никогда не будет нашим, — выплюнул Дума, вонзая крозиус в тупорылый шлем. Тот прогнулся, и послышался тошнотворный треск ломающейся кости. — Может, мы и прокляты жить с ревом битвы в наших венах, но мы не порабощены своей яростью, как вы.

Еще один удар. Шлем снова прогнулся.

— Мы — верные сыны Ангела, — еще один удар, снова хруст. — Его Кровью мы возвысились. — Еще один удар. Шлем сильно прогнулся, а один из убийственно-красных глаз еретика превратился в кашу из желе и мяса. — Его Кровью мы служим. Еще один удар, и в вокс-передатчике раздался влажный скрежет. Еретик ударил Думу своим силовым кулаком. Он едва не промахнулся, его восприятие глубины было искажено потерей глаза. Дума поднял свой крозиус для смертельного удара, завершая катехизис. — Его Кровью мы отдаем свои жизни на служение Сангвинию, Императору и Империуму Человечества!

Обрушился смертельный удар. Шлем треснул, и осколки керамита полетели наружу.

Еретик покачнулся, затем упал вперед. Его кровь потекла на варп-плоть.

Оставалась еще одна задача — цель, ради которой паства Думы отдала свои жизни.

Он хромал к кристаллической конструкции, которую заметил ранее, и каждый шаг пронзал его бок новым копьем раскаленной добела боли. Бестелесные демоны ревели, требуя больше крови, чтобы утолить свой голод, их нематериальные когти царапали его нагрудник, змеиные голоса засеивали его разум видениями черепов, захваченных в славной бойне, и огромных океанов сладкой, липкой крови, чтобы утолить его бесконечную жажду. Из уст Думы лились катехизисы, мольбы Императору и Сангвинию защитить его душу. Нечестивая ярость Кхорна взывала к заложенной Ангелом ярости, которая горела в его груди, как сверхновая, дразня и мучая ее.

Он достиг кристаллической конструкции, и у него перехватило дыхание.

По форме и росту она напоминала человека, к которому прилипли рваные лохмотья военной формы. Его черты были отчетливо мужскими: молочно-бледная плоть свисала рыхлыми бугорками со скул и подбородка, мышцы сильно атрофировались. Сухое дыхание вырывалось из его изголодавшихся по влаге губ, когда красный кристалл сомкнулся вокруг его горла, его жизнь насильно поддерживалась прихотями Хаоса. Под шеей его тело было поглощено кристаллом, а из его ладони текли маленькие рубиновые слезы. Нездоровый пульс усиливался с каждой новой каплей.

Глаза белой боли и черного огня встретились со взглядом Думы.

В его сознании, будто вспышки мигрени, пронеслись образы чудовищ с сердоликовой кожей, вырвавшихся на территорию Императора. Целое население планеты было выкошено, а их черепа сложены в жертву отвратительному божеству, скрывавшемуся за небесами жидкого огня. Вихри и бури, созданные нечистой яростью, опустошили землю, орошенную кровью невинных, спекшуюся в сухую глину под беспощадным солнечным жаром. Высшие демоны восседали на тронах из грязной латуни, управляя резней с помощью топора и кнута, в то время как существо из живого кристалла возвышалось над всем этим, как вектор, глашатай и свидетель преступлений вторых сыновей Сангвиния, не Расчленителей более, будучи новым хозяином среди Учеников Ярости.

— Не будет такого будущего, — сказал он.

В глазах существа мелькнуло понимание.

Дума поднял крозиус над головой. Боль пронзила каждый мускул и сухожилие, но он заставил их оставаться в воздухе, направив все, что у него осталось, в один могучий удар. Оружие с визгом полетело вниз, и из горла Думы вырвался рев мучительного усилия. Крозиус разбился при ударе, осколки освященного металла застряли в его разрушенном нагруднике и разлетелись по дрожащей варп-плоти, словно капли серебристой крови. По красному кристаллу побежали белые линии, воздух вокруг конструкции задрожал от внезапного скачка мощности. Дума сделал шаг назад, затем еще один, повинуясь инстинкту отдалиться от мерзости. Его разум охватила паника или что-то близкое к ней. Неужели он потерпел неудачу? Достаточно ли здесь было пролито крови, чтобы завершить его трансформацию? Он поднял сломанную рукоять своего крозиуса, решив встретить все, что придет, как подобает воину.

Конструкция пошла трещинами, а затем разбилась. Осколки рассыпались у него на глазах.

Эффект был мгновенным и ярким.

Вихрь начал закрываться сам по себе, его вращение достигло тошнотворной и головокружительной скорости. Нерожденный, подкравшийся к его краю, закричал в ужасной, мучительной ярости. Он цеплялся за порчу вокруг себя, сдирая ковер из плоти и костей, превращая их в шипящие следы эктоплазмы на настоящих принадлежностях. Гром расколол небо Кретации, и неестественный шторм, начав отступать, вгрызся в крепость-монастырь и окружающие леса. С небес пролился чистый звездный свет, больше не окрашенный бурей в алый. У Думы не было времени радоваться. Варп-портал тянулся за ним, притягивая ближе. Он взывал к его душе, отчаянно ища хоть что-нибудь, что не дало бы ему закрыться.

Мгновением позже он захлопнулся, и в реликварии воцарилась тишина.

Выполнив свой долг, Дума позволил себе сесть, чувствуя, как по венам разливается долгожданное тепло. Он прислонился к разрушенному постаменту, втягивая в легкие чистый воздух Кретации. Рваное знамя, сшитое из остатков трех старых знамен — чаши, ангельского палача и пилообразного клинка — оказалось в стазисном поле.

Знамя первого ордена, тускло мелькнуло в голове. Его манил обморок.

По толстому камню прогрохотали сапоги и остановились перед ним. Кончик силового клинка вонзился в камень, и под кровью и грязью можно было различить небесно-голубой цвет.

— Верхняя крепость зачищена, брат, — сказал Паскар заметно менее напряженным голосом. Дума чувствовал запах боевых стимуляторов, все еще текущих в нем, и кровь, сочащуюся из многочисленных ран. — Наши братья сейчас прочесывают нижние уровни. Никто не убежит.

Дума оцепенело кивнул. Забвение все еще тянуло его.

— Высвободить проклятых было рискованным шагом, — продолжил библиарий, слегка отодвигаясь в сторону, чтобы пропустить еще одного Расчленителя. Его броня была алой и покрыта пятнами крови, а на запястьях и поясе висели инструменты апотекария. Дума не шевелился, когда Туриэль принялся за работу и начал подключать датчики данных к его нейронным разъемам. — Но это было хорошо продумано. Без них у нас не было бы победы, и они пали в заслуженной славе.

Дума фыркнул. Ему не нужно было одобрение, особенно со стороны библиария. Его нервы пронзило болью, и он удержался, чтобы не вздрогнуть, когда Туриэль распылил антисептик на его бок.

— Теман? — имя прозвучало как сухой хрип. Он подозревал ответ, но списки почета требовали уверенности. Обряды потребуются для всех павших.

— Погиб при попытке отбить главную батарею вместе с отрядом Разиэля, милорд.

Дума кивнул. Он знал, что потери будут высоки, но они победили, и каждый из оставшихся в живых братьев обеспечит сохранение наследия их Ордена на Кретации. Он слабо фыркнул. Этот счет был бы намного выше, если бы генераторум не был уничтожен. Ему не давала покоя тревожная мысль.

Он поднял голову и встретился взглядом с Паскаром.

— Где Барахиэль?