Тангата Ману сидел в тишине, позволяя своим мыслям плавать без помех, таким же мимолетным и непрерывным, как волны океана. Фрагменты воспоминаний. Отрывки разговоров. Изображения красоты и отголосков боя.

Осколки жизни, длительной.

Пришла мысль, и зафиксировалась в его разуме. Он посмотрел на нее. Он изучил ее. Он позволил ей быть вытесненной другой в непрерывном круговороте мыслей. Но, воспоминание вернулось. Опять, он позволил ему уплыть прочь, только для того, чтобы оно вернулось в третий раз. Воспоминание было заглушено изображением воды, уходящей по спирали в глубины, а, затем, воспоминание вернулось, более отчетливое, сфокусированное.

Воспоминание о Потере и воспоминание о Принятии Клятвы. Воспоминание об Охоте.

Тангата Ману, Капеллан Кархародонов, сидел в утробе зверя, пока огромный корабль, на тихом ходу, возвращался к Великой Пустоте, которая окружала всю жизнь и весь свет: Пустоте, которая окружала варп, великую тьму, из которой идет весь свет, и куда весь свет возвратится.

Экзамен

Духовные упражнения, вхождение изображением в жизнь и пример Пустотного Отца и имитация Позабытого.

Дверь к ощущениям, обследование корней восприятия, внешних и внутренних.

Тангата Ману, Капеллан Кархародонов, хранитель их истории и защитник их душ, сидел в тишине в своей келье и пытался найти Пустоту внутри, чтобы понять Пустоту снаружи. И, в той Пустоте, он искал ответ на вопрос, который потревожил его медитацию и остановил его размышления: Пустотное Стекло.

За все годы Охоты, он никогда не был настолько близок к обретению Пустотного Стекла, как на Сагарае. Хотя Экзамен запрещал ему позволять тщеславным сожалениям пересекать его разум, как волны на море, одна мысль вернулась. Она появлялась снова и снова, проплывая сквозь воспоминания его действий и решений, как поток, движущийся под постоянно изменяющимися волнами. Подрывные заряды, вбуренные в скалы Падения, создали подповерхностное скольжение, и запустили очищающее цунами. Но, если вместо того, чтобы потратить время на установку зарядов, он сразу бы повел Кархародонов в атаку на то место, где враг хранил Пустотное Стекло, могли ли они прибыть вовремя до того, как друхари, со своей властью над порталами в паутине, нашли бы вход и забрали сокровище?

Экзамен

Тангата Ману изучил причины своего решения подорвать Скалы Падения. Он изучил тактические и стратегические умозаключения, и нашел их рациональными, но, в свете провала Охоты, не убедительными.

Это было морем. Океаном, который был Сагараей. Именно поэтому он приказал заложить заряды.

Водный мир напомнил ему о мире, который породил его: мире морских кочевников, скитальцев под небом, плывущих по ветру, течениям и вечным, неподвижным звездам.

Но, затем, упала звезда, и приземлилась в огне и паре на воды, и из нее вышли гиганты. Забранный с водного мира в океан звезд, Капеллан, все еще, помнил, во снах наяву, движения вод на своем родном мире.

Сагарая была подобна возвращению на родину.

Экзамен

Тогда он приказал заминировать Скалы Падения, чтобы очистить мир от грязи Хаоса, потому что это, на глубочайших уровнях его естества, напомнило ему о его собственном потерянном доме.

Тангата Ману принял истину этого утверждения. Он был виновен в том, что поставил свои собственные желания выше завершения миссии с последствием, что миссия провалилась.

Экзамен

Изображение, но больше, чем изображение, начало формироваться. Детали. Воспоминания.

Эха смеха и аромат характерного разложения, замаскированные розами и алоэ. Знак кабала: пронзенная шипом роза, вырезанная на плоти тех, кто остался охранять Склад. Каскад слов, формирующихся в стихи на языке друхари, стекающих красными каплями по стене.

Дворец на воде

Игровая площадка для богатых и сильных

Я пожну его урожай

Под стихом, символ, составленный из собранных останков мертвых. Глаза Тангаты Ману резко широко открылись. Символ был именем.

Он снова закрыл глаза, глубже погружаясь в воспоминание. Он просеял знаки и символы веков; впечатления и проблески, воспринимаемые и задержавшиеся, ища, ища. Ища…

Тангата Ману снова открыл глаза, медленно в этот раз, и в великой тишине он произнес имя.

— Утакк.

— Утакк.

— Пожалуйста, Иона, пожалуйста, я знаю, что тебе тяжело, но ты должен быть тих. Тихо. Пожалуйста.

На мгновение наступила тишина. Затем мальчик, сидящий на корточках, снова начал качаться, назад-вперед, назад-вперед, массируя ладонями свои глаза, как будто собирался вдавить их глубже в собственный череп. Вой начался снова, звук, вытащенный из внутренностей.

— Утаааааккккк.

— Пожалуйста, пожалуйста, Иона, ты должен быть тих, они услышат нас, они придут, Повелители услышат нас.

Ирайя схватила его запястья и, изо всех сил, попыталась оттянуть его руки от его лица. Она боялась, что, в крайности своих мучений от мира, вливающегося в его разум, Иона может выдолбить двери входа в мир, и вытащить свои глаза из глазниц. У нее была причина для своего страха: однажды вернувшись к Ионе, она нашла его с такими синяками вокруг глаз, что он оставался ослепшим десять дней. Но, несмотря на то, что она, все еще, думала о нем, как о мальчике, теперь он вырос и был больше, чем она, и она не могла оттянуть его руки от их яростного массирования.

— Иона, пожалуйста, остановись. Дверь, Иона, дверь. Найди дверь, Иона. Дверь. — Он услышал это. Он остановился. Но, он, все еще, закрывал свои глаза.

— Дверь. — Ирайя прошептала слово, единственное слово, которое Иона использовал по своей собственной воле, без страха. — Дверь. Найди дверь, Иона. Мы пройдем в нее. Мы будем в безопасности. Дверь, Иона. Найди дверь.

Иона опустил руки. Его глаза, широкие, были красными от того, что кровеносные сосуды лопнули от дикого давления, приложенного к ним.

— Дверь?

— Да, — кивнула Ирайя, держа его руки в своих, пытаясь сделать так, чтобы Иона мог видеть только ее лицо. — Найди дверь, Иона. Найди нам дверь.

Иона кивнул. Легчайшим из движений. Ирайя, сидящая на корточках перед ним в темном служебном туннеле, внимательно посмотрела на своего сына, а, затем, слегка отклонила свой вес назад. Иона начал поворачивать голову, покачивая ей, поэтому казалось, что он смотрит везде. Затем, внезапно, он начал быстро удирать по туннелю. Ирайя двинулась за ним, но она не могла поддерживать скорость Ионы. Он прожил всю свою жизнь в туннелях; он передвигался по ним с легкостью и скоростью крысы.

В свою очередь, Ирайя жила в туннелях только часть времени. Остальную часть она была сервом Ордена, частью рабочей команды 11/Т, которой была поставлена задача заботиться и обслуживать трубопроводы на глубоких уровнях, служебные стволы и кабельные сети корабля. Ее — и Ионы — великой удачей было то, что он, по большей части, был доволен проводить время сам по себе, делая фигурки из всякой всячины и поломанных предметов, которые Ирайя собирала у своей рабочей команды, создавая маленькие модели дверей, круглые и квадратные, и любой формы между этими. Ирайя сделала им берлогу, убежище, в забытой секции туннелей, которых не было на служебных схемах. Иона нашел дверь туда, когда он, все еще, был ребенком, а Ирайя отчаялась вырастить его. Потому что он был несанкционированной беременностью: наказание за такое дело было страшным. Но, иногда, даже в берлоге, сделанной уютной и теплой, и похожей на утробу собранными войлоком и шерстью и мехом и тряпками, которые нашла Ирайя, убежища не было: это были такие времена, когда ночные кошмары приходили к Ионе, заставляя его вопить звук, который не приносил ему утешения. Утакк.

Поэтому, единственным облегчением было найти и открыть дверь. Но, никогда нельзя было сказать, где на корабле откроется дверь. Поэтому Ирайя разрешала Ионе уйти, чтобы открыть дверь, когда нужда была отчаянной, и его крики были такими, что они могли зайти даже за перегородки и глушители, которые она сделала вокруг их берлоги.

Этот припадок был настолько же плохим, как и любой, который могла вспомнить Ирайя. Сейчас, Иона удирал по туннелям, как будто за ним гнались сами Повелители.

— Иона, Иона, подожди.

Но, конечно же, он не слышал. Когда Иона искал дверь, он не слышал и не видел никого.

Ирайя шлепала за ним, холодная вода, которая текла по туннелю, вызывала онемение ее голых ног, ее спина и шея болели от согнутого положения. Служебные туннели были темными, подсвеченными лужами света там, где решетки позволяли случайным лучам проникнуть в шахты. Она следовала за Ионой по звуку, в основном, останавливаясь на каждом перекрестке, чтобы прислушаться, в каком направлении он ушел, стараясь услышать шлепания ног по пластали.

— Дверь, дверь, дверь.

Монотонное повторение было тихим и непрерывным: Ирайе, по крайней мере, удалось внушить Ионе необходимость быть тихим, когда он найдет дверь. Он шептал рефрен певучей вспышкой радости: не было большей радости для ее мальчика, чем находить и открывать двери. Но, он был хорошим мальчиком. Он будет ждать ее перед тем, как открыть дверь.

Добравшись до Ионы, Ирайя положила руку на его плечо. Он пристально смотрел на секцию служебного туннеля, которая, для Ирайи, не отличалась от любой другой части: деформированная пласталь, серый блеск в тусклом свете от отдаленной решетки, который предоставлял ей достаточно света, чтобы видеть восторженное выражение на лице Ионы.

— Дверь, дверь, дверь, — напевал он себе.

— Открой дверь, Иона.

Он потянулся, и открыл дверь.

Двери переборки Мако, первоначально фрегата класса Гладий до того, как Кархародоны переделали его в изящного хищника, который сейчас скользил сквозь Пустоту, открылись. Мостик был тих.

Тангата Ману протянул вверх руку и позвонил в колокол Санктус. Колокол, настроенный на серию повышающихся обертонов, которые резонировали внутри пласталевой оболочки мостика, наполнил пространство яркими, бронзовыми тонами. Звучание колокола Санктус позволяло приостановить дисциплину тишины, если брат задает вопрос или отдает приказ.

Тотчас, два серва, с обритыми головами и в белых робах, пошли к нему. Они поклонились, затем пошли на мостик, ведя Капеллана к командному трону. Там, они снова поклонились, и, затем, отошли в стороны, чтобы позволить Кархародону пройти между ними.

Сам командный трон был пуст. Только один из собратьев мог занимать это место. Но, перед командным троном, был стул, на котором сидел пилот Мако. Увидя Тангату Ману, пилот поднялся со стула, затем распростерся перед Капелланом.

Тангата Ману оставил его лежать на пласталевом полу на мгновение, пока смотрел на экраны, считывая показания ауспекса, которые говорили о местоположении корабля и непосредственном окружении. Сразу стало понятно, почему его вызвали.

Все системы обнаружения мерцали красным. Мако удерживался под многочисленными прицелами: больше, чем достаточно, плазменных батарей и макропушек были направлены на Мако, чтобы сокрушить пустотные щиты корабля после первого залпа. Второй залп вскроет корпус Мако и выпотрошит его.

Никор Мако

Это было обычным домашним приветствием.

Устав требовал, чтобы те, кто возвращается к Пустотному флоту, продемонстрировали, что они не были испорчены тем, с чем они ранее столкнулись.

Но тот факт, что это был сам Никор, который прибыл, чтобы встретить их, сказал Тангате Ману, что на борту древнего корабля класс Тиран было множество тех, кто желал узнать результат их миссии; Охота была долгой, а Тангата Ману отправился к Сагарае с большей надеждой на возвращение Пустотного Стекла, чем когда-либо раньше.

Капеллан посмотрел вниз на пилота, все еще лежащего распростертым на полу. Он перешагнул через него и занял свое место на командном троне. Сам трон, активировавшийся от его присутствия, настроился на него, невральные устройства вошли в основание его шеи, позволив Капеллану ощущать состояние корабля, в качестве части своего собственного сенсорного массива, и связываться напрямую с ожидающими кораблями.

Когда Тангата Ману соединился с командными системами корабля, пилот, медленно, поднялся с пола и, двигаясь настолько ненавязчиво, насколько возможно, пошел, чтобы встать рядом с командным троном.

Капеллан поприветствовал Никор.

Экраны на мостике сделались ярче, и, пока они светлели, Тангата Ману увидел знакомое лицо, смотрящее на него, черные и нечитаемые глаза, бледную, как звездная пыль, кожу.

— Приветствую, Те Кахуранги. Это честь, что Бледный Кочевник прибыл, чтобы приветствовать нас при нашем возвращении.

Библиарий не ответил. Его глаза были, как Пустота, такими же черными, как и собственные глаза Капеллана, но, хотя Те Кахуранги не открыл рта, Тангата Ману смог ощутить старое знакомое присутствие в своем разуме, ищущее любой намек на порчу Хаоса. Капеллан не попытался сделать никаких усилий, чтобы скрыть свои мысли или воспоминания от злополучного исследования Библиария, хотя они оба знали, чтобы было множество техник, которые он мог применить, чтобы замедлить или заблокировать изучение. Вместо этого, Тангата Ману открыл свой разум, и, если он предлагал воспоминания о событиях экспедиции, это было вовсе не для того, чтобы отвлечь внимание Бледного Кочевника от своей краткосрочной памяти, но просто из учтивости, чтобы сделать Экзамен легче.

Бледный Кочевник кивнул.

Тангата Ману поклонился. Он был чист от порчи.

— Ты призван предстать перед собратьями на Собрании, — сказал Бледный Кочевник. Экран погас.

Тангата Ману уставился на него. Вокруг него, мостик был тих тишиной мрачного предчувствия; у некоторых, по меньшей мере, из присутствующих сервов Ордена, была идея о том, что означал призыв.

Капеллана вызывали на собрание высших офицеров Ордена, чтобы судить его действия и чтобы найти ответы на обвинения, предъявленные ему. Взыскание за отсутствие удовлетворительных ответов на обвинения Собрания было простым, и единственным наказанием кочевого Ордена, действующего за пределами Галактики, была смерть.

Хотя Бледный Кочевник призвал весь отряд Кархародонов Тангаты Ману, Капеллан знал, что расплата была его. Провал Охоты был его ответственностью. Теперь ему было необходимо оправдать ее продолжение, или заплатить за ее провал.

Тангата Ману встал и покинул мостик.

Иона теперь был тих и тихо покачивался назад-вперед, с легкой улыбкой на лице. Он мог видеть вещи, которые она не могла. Он смотрел на них, находя утешение и очарование в деталях, которые ускользали из ее внимания.

Она смотрела на него, упиваясь каждой его чертой: носом, сейчас морщащимся от какой-то личной фантазии; его ртом, работающим в пренебрежительной концентрации; ухом, которое она могла видеть, изогнутом в идеальной спирали, похожим на какой-то коралловую поросль, которая растеклась по Мако; его волосами, темными и кудрявыми; и его глазами. Они были серыми, пронизанными крошечными вкраплениями золотого и зеленого. Ирайя очень хорошо знала, что, большую часть времени, когда они смотрели на нее, они передавали не больше интереса, чем когда Иона смотрел на стену. Но, иногда, просто иногда, они загорались, когда он смотрел на нее, искрясь огнями радостного смеха. Тогда Иона мог смеяться, своим булькающим, радостным смехом, и она обнаруживала себя присоединяющейся к этому, беспомощно, не способной остановиться, не желающей остановиться, потому что это мгновения контакта со своим сыном были дороже для нее, чем что-либо еще.

Ирайя пыталась запомнить каждую черту Ионы в памяти. Теперь, когда Повелители обнаружили его, она понимала, что он пробудет с ней еще недолго. То, что ей, до этого, было велено следовать за Повелителями на их шаттл, было временем с ним за гранью надежды; когда Повелитель нашел их, она была уверена, что он тотчас приведет в исполнение наказание, которое было надлежащим для любого серва Ордена, который произвел ребенка без одобрения.

Но, Повелитель, ранее, проинструктивал их ждать в его келье — его келье! Келья каждого Повелителя была священной. Потому что серва, вошедшего в любую, ждала немедленная смерть. Но, Повелитель привел их в нее, сказав ей, чтобы она заставляла Иону быть тихим, и она сделала это, наслаждаясь каждым мгновением с ним, потому что каждое, весьма вероятно, будет последним.

Ионе понравилась тишина кельи. В отсутствии постоянного, фонового грохота и шипения корабля, он тотчас сел, подробно изучая имена, нацарапанные на стене, водя по ним пальцем. Ирайя не думала, что Иона знает, как читать — она не смогла научить его — но по тому, как он водил по знакам, казалось, что он находил смысл, или, по меньшей мере, значение, в них.

Затем, Повелитель вернулся, велев им следовать за ним. До этого, он приказал сервам Ордена, которые пилотировали шаттл, найти ей и Ионе места. Привязанная на своем сидении, держа Иону за руку и шепча ему всю дорогу, что он будет в безопасности — слова, которые, как она знала, у нее нет права произносить — ей, тем не менее, удалось провести его сквозь все путешествие без того, чтобы он попытался вырваться из своих ремней безопасности. Затем, шаттл пристыковался, остановившись в брюхе зверя, и сервы Ордена, следуя своим инструкциям, освободили их от ремней безопасности и отправили их, неуверенных и спотыкающихся, за колонной Повелителей, марширующих в глубины Никора.

Это было ужасно. Пытаться не отставать, в то же самое время не желая приближаться слишком близко, и всю дорогу пытаться сохранять Иону спокойным и идущим рядом с ней. Потому что он мог, внезапно, увидеть нечто, что завладело бы его интересом, и он попытался бы пойти к этому. Только крепко держа его за руку, ей удавалось держать его рядом с собой.

Но, он был очень послушным. Заброшенный в обстоятельства и место, которого он не знал, Иона не впал ни в один из своих припадков, как и не начал покачиваться, а следовал за ней без звука, пока она шла за марширующими, ее обнаженные ноги онемели от очень холодной воды, которая текла по глубоко расположенным палубам.

Затем, приближаясь к огромной базилике, и открытому пространству перед ней, которое они должны были пересечь, она струсила, не в состоянии идти дальше. Она отступила назад, слишком напуганная тем, что нужно выйти из прохода на безжалостное открытое пространство. Все, чему она научилась за семнадцать лет своей службы Повелителям, говорило ей не выходить на такое пространство, где их можно будет увидеть, и пометить, и наказать.

Но, серв Ордена, один из высших рангов, подошел к ней и, используя сигнальную речь, которая позволяла сервам Ордена общаться без звука, велел им следовать за ним. Он провел их через огромную площадь и, безмолвный, стал ждать вместе с ними снаружи дверей дома Ордена.

— Дверь. — Слово, хотя и не сказанное громко, было камнем в тишине. Ирайя сжала руку Ионы. Он смотрел на двери дома Ордена.

Серв Ордена показал: — Тихо.

Ирайя кивнула, но глаза Ионы были зафиксированы на дверях дома Ордена.

— Дверь, дверь, — произнес Иона.

— Да, дорогой Иона, — сказала она, говоря мягко, но настойчиво, молясь, чтобы он смог услышать ее слова. — Мы пройдет в эти двери. Скоро, очень скоро.

— Дверь?

Серв Ордена показал Ирайе: — Ты не можешь контролировать своего сына? — Ирайя не попыталась объяснить.

Двери открылись.

Огромные двойные двери дома Ордена широко распахнулись и, вздрогнув, она посмотрела на пространство внутри.

Там она увидела собравшийся Орден, всех Повелителей на борту Никора, сидящих на суде, пристально смотрящих темными, пустыми глазами через огромный зал на двери. На нее.

Они все пристально смотрели на нее.

Серв Ордена, который привел ее сюда, обожженный концентрированным вниманием, отошел от нее, как будто она излучала какие-то смертоносные миазмы. Она думала, что ее глаза загорятся, а внутренности расплавятся, но она не могла отвернуться от наблюдателей.

Затем, Повелитель, тот, который нашел ее в том месте, где она пряталась, и вытащил ее наружу, протянул руку в жесте и приказе.

Хотя жест был четким, а приказ повелительным, она не могла пошевелиться.

Повиноваться означало пройти по дому Ордена под взглядами черных глаз Повелителей.

Намек на раздражение появился на лице Повелителя.

— Подойди, — сказал он.

Хотя ее тело было парализовано, ее разум работал с ясностью и скоростью, которых она не знала раньше. Наказанием за то, что она сделала, была незамедлительная смерть, ее и Ионы. Но, Повелитель не сделал этого: он отвел их в свою келью, затем забрал их с Мако на Никор, на это ужасное собрание.

У Повелителя было какое-то применение для нее, и для Ионы, и эта потенциальная служба сохраняла им обоим жизни. Не выполнить эту службу означало, что они незамедлительно лишаться своих жизней. Держа Иону за руку, она сделала шаг вперед. Она сделал еще один шаг, входя в дом Ордена.

Немногие человеческие существа за всю долгую историю вида когда-либо совершали настолько храбрый поступок. Тишина дома окутала ее, такая же удушающая, как фимиам собора Экклезиархии, посвященный вечным молитвам ради очищения возлюбленных умерших.

Она ничего не могла поделать: она бросала взгляд по сторонам, на ряды Повелителей, сидящих за длинными столами, с зубами, такими же острыми и кусучими, как и их внимательный осмотр ее и Ионы.

С Ионой рядом с собой, она дошла до Повелителя и остановилась перед ним.

Иона, держащий ее руку, прошел по дому Ордена без колебаний. Сейчас, когда они остановились, Ирайя почувствовала, как его хватка на ее руке усилилась. Она рискнула бросить взгляд на него. Он смотрел вперед, над тем местом, где сидел по-настоящему ужасающий Повелитель.

— Дверь.

Это была прошептанная молитва.

Ирайя смогла ответить на это только сжатием руки Ионы своей.

Повелитель повернулся к своим собратьям. Она посмотрел на каждого присутствующего в огромном зале.

— Вы видите? — сказал он. — Вы слышите?

Повелители, наблюдающие, не шелохнулись, но она смогла ощутить их согласие на его вопрос. Они поняли то, о чем он спрашивал, хотя она не поняла.

— Эти двое из родословной, которую разыскивает Кабал Пронзенной Розы. Кабал ударил по многим мирам в секторе, проявляя свое развращенное искусство на плоти определенных людей. Генетический анализ мертвых подтверждает, что у них общий предок с этими сервами. На самом деле, эти сервы могут быть среди последних выживших из этой родословной.

— Утакк.

Ирайя вздрогнула от восклицания Ионы.

Несмотря на это, Повелитель указал на Иону, который никак не обозначал, что даже замечает его.

— Я не знаю, почему друхари разыскивают эту родословную. Их мотивы неясны, и их конечные цели нам неизвестны. Но, посмотрите на этого мальчика. Вы увидели, как он шел среди нас, без страха? Даже не замечая, среди кого он идет? Тем не менее, он не безумен. Только тот, у кого нет пятна на душе, может ходить среди нас вот так. Возможно, именно поэтому друхари ищут его. И, желая боли и страдания невинного, друхари будут притянуты к нему, как кровяные мухи к ране. Друхари выпьют агонию души, которая не знала страха. Сколько таких душ может быть в этой Галактике?

Желая боли и страдания, друхари захотят убить сына, медленно, перед его матерью.

Они не будут в состоянии сопротивляться. Таким образом, они будут втянуты в мою ловушку.

Даже с повернутой к Ионе головой, Ирайя смогла ощутить безмолвный шепот, пронесшийся среди Повелителей в ответ на эти слова.

Так вот, что Повелитель хотел от них. Быть наживкой в ловушке. Но, наживка должна жить, пока она не потребуется.

— Дверь. — Иона улыбался. Кто-нибудь когда-нибудь улыбался, окруженный таким сборищем хищников?

— Дверь. — Иона видел нечто, что никто другой не мог видеть.

Ирайя, почувствовав пульсирующий отклик среди наблюдающих Повелителей, попыталась успокоить его, сжимая его руки и призывая к тишине. Но улыбка Ионы стала шире. Дверь открывалась. Он всегда улыбался так, когда видел открытие дверей — даже если больше никто не мог видеть дверь.

Затем заговорил еще один из Повелителей и, услышав его слова, Ирайя посмотрела на него, несмотря на свой страх. Зеленый огонь мерцал вокруг его посоха.

— Тангата Ману, напомни собратьям о наказании для сервов Ордена, давшим жизнь без разрешения.

Так вот как звали Повелителя, который призвал ее. За семнадцать лет службы на Мако, она никогда не знала этого. Пока она смотрела, губы Повелителя отодвинулись назад; он улыбался. Зубы этой улыбки были острыми.

— Библиарий Те Кахуранги, я уверен, что наши братья в состоянии помнить Устав, но, так как у вас, кажется, трудности со вспоминанием наказания, я вам напомню.

Наказание — это облучение младенца, его матери и, если будет найден, его отца.

Она снова посмотрела на Библиария. Он пристально смотрел на Тангату Ману. Между ними, она могла это чувствовать, почти видеть, воздух потрескивал от противостояния.

— Тангата Ману, почему ты не последовал Уставу нашего Ордена и не облучил эту женщину и ее сына? — Библиарий слегка сместился, произнося свои слова наблюдающему, безмолвному Ордену. — Они — подношение Пустоте, необходимая жертва за наше продолжающееся присутствие здесь, за пределами всего сущего. Отказываясь принести эту жертву, Тангата Ману подвергает опасности всех нас.

Она услышала самый странный звук, который когда-либо слышала за все годы служения Повелителям. Задыхающийся, кашляющий звук. Вздрогнув, она посмотрела на Капеллана.

Он смеялся.

Звук, неизвестный в доме Ордена, слился с тихой односложной монотонной речью Ионы. Она со страхом посмотрела на Библиария и увидела гнев на его лице, отражающийся в блеске его силового посоха.

Затем, даже до того, как она осознала это, Тангата Ману вырвал Иону из ее руки и толкнул его вперед. Иона, все еще смотрящий на дверь, которую только он мог видеть, казалось, едва ли заметил изменение.

— Главный Библиарий, вы говорите мне, что этот мальчик — это тот, кого стоит бояться?

Она увидела, как яростное зеленое пламя вспыхнуло на посохе Библиария, бросив искры на его лицо и глаза.

— Ты насмехаешься над этим собранием, Тангата Ману?

— Мое презрение зарезервировано для тебя, брат.

Она почувствовала, как воздух заряжается подавляемой жестокостью, подобно шторму варпа, готовому вырваться из имматериума. Повелители сидели, непоколебимые и настороженные. Зеленый психический огонь окутал посох Библиария. Затем, она увидела, как Библиарий повернулся к высокому столу, к судебному месту и безмолвному присутствию на нем.

— Теневой Лорд, перед тем, как вы услышите еще что-нибудь от Тангаты Ману, у меня есть просьба. Услышите ли вы ее?

Она увидела, что зловещий Повелитель пристально смотрит вниз на Библиария черными глазами и, бросив взгляд в сторону, она увидела, как Тангата Ману слегка сместился, внезапно обеспокоенный тем, что Те Кахуранги может попросить.

Внушающий страх, в тишине, дал свое согласие.

— Теневой Лорд, вот, что я прошу. Если вы дадите разрешение Тангате Ману выполнять эту миссию, тогда я прошу разрешить мне сопровождать его. Слишком много времени и слишком много братьев было потеряно в этом тщетном предприятии.

Рядом с собой, она ощутила, как Тангата Ману напрягся от слов, но Библиарий продолжил.

— В самом деле, если это будет вашей волей, я приму командование этой миссией и смогу убедиться, что больше не будет потраченных впустую времени и ресурсов… — Слова Те Кахуранги прервались. — Я вижу, что это не ваша воля, Теневой Лорд. Очень хорошо. Но, я бы хотел попросить сопровождать экспедицию в независимом качестве, в качестве наблюдателя. — Ирайя увидела, как Библиарий бросил взгляд назад на Тангату Ману. — Но с властью исполнить приговор этого Собрания, в случае, если действия Тангаты Ману будут нести риск потерять собратьев, которых мы не можем себе позволить потерять. — Библиарий снова посмотрел на Главу Ордена, ожидая его ответа.

Тиберос, Алый Поток, ответил — безмолвным согласием.

— Благодарю вас, Теневой Лорд.

Рядом с собой, Ирайя услышала шипение вдоха Тангаты Ману. Библиарий повернулся к Тангате Ману. — Тебе еще есть, что сказать?

Тангата Ману сместился, и Ирайя увидела, что теперь он смотрит на высокий стол, на внушающее ужас, безмолвное присутствие, сидящее на судебном месте.

— Теневой Лорд, Галактика развалилась на части и Архивраг льется потоком. Наши ресурсы скудны и опасность повсюду. Но, Пустотное Стекло должно быть оружием самой экстраординарной мощи, потому что Пустотный Отец приказал Позабытому хранить его, во что бы то ни было. Никому Позабытый не открыл знаний об его применении, только приказав нам хранить его, пока не наступит острая необходимость. Теневой Лорд, эта острая необходимость наступила. Не меньший авторитет, чем Бледный Кочевник, сказал нам об этом.

— У меня есть вопрос.

Голос донесся от высокого стола. Она посмотрела туда, и увидела Повелителя, стоящего справа от судебного места, Повелителя, который выглядел почти обычно по сравнению с остальными, поднявшим руку, пока говорил.

— Брат Вэйлан. — Библиарий повернулся к нему. — У тебя есть право говорить.

Механик поклонился с признательностью Теневому Лорду, затем повернулся к Капеллану.

— Тангата Ману, чтобы этот план сработал, тебе потребуется мать юнца. Ты подумал об этом? Ты спрашивал ее?

Капеллан даже не бросил взгляд на серва рядом с собой.

— Конечно, она сделает это. Она — серв.

Но Брат Вэйлан покачал головой. — В качестве главного механика, я больше контактирую с сервами Ордена, чем вы, Капеллан. Устав был написан, чтобы привить страх, чтобы не было вероятности восстания среди них, и в этом он преуспел. Но, я знаю о сервах Ордена, которые сражались рядом с нами при острой необходимости. Если она желает помочь, задача будет легче.

Капеллан посмотрел на механика. — Как кто-то сможет узнать, что у серва в мыслях? — спросил он.

Вэйлан перевел взгляд от Капеллана. Он посмотрел прямо на Ирайю. — Спросите ее, — сказал он.

Затем Ирайя ощутила это. Вес взглядов холодных глаз общества хищников, выискивающих ее слабость. Она почувствовала Повелителя рядом с собой, Тангату Ману, ощутила его неуверенность от этого запроса, неуверенность, проявляющуюся во вдохе. Он не знал, как ответить.

Она была уверена в том, что было запрещено такой, как она, говорить в присутствии столь многих Повелителей.

Но, затем, безмолвное присутствие на судебном месте подняло свой силовой коготь и указало на нее.

— Говори.

Его — этого — глаза были бесконечно черными, а его зубы острыми. Она слышала шепоты среди сервов Ордена о Великом Пожирателе. Был ли этот тем, о ком они шептались?

Но Ирайя поняла, когда безмолвный заговорил, что она должна ответить. Ее жизнь — и что более важно, жизнь Ионы — зависели от того, что она скажет.

Но, как она могла говорить, серв среди Повелителей.

Изображение, единосущное с мыслью, пришло ей в голову. Когда-то, она нашла, упавшим и позабытым в трубопроводе, который она чистила, медальон с изображением. Святая Мириам, прижимающая своего новорожденного сына к своей груди одной рукой, в то же самое время держащая автопистолет, с помощью которого она сдерживала врага, наводняющего госпиталь. Увидя медальон, Ирайя спрятала его в своей рабочей одежде и, забрав его в общежитие, она сохранила его, зашив под подкладку грубого матраца, на котором спала. Иногда, когда было тихо, и все спали, она растягивала узелки, доставала медальон из тайника и смотрела на святую, материнскую и неустрашимую.

— Святая Мириам, помоги мне. — Слова вышли не из ее разума, но из сердца, прошением, которое выражало словами ее нужду так же, как она произнесла это.

— Повелители… — Ее голос запнулся от беспомощности.

Она бросила взгляд направо и увидела Иону, пристально смотрящего с безмолвным удовольствием на дверь, которую только он мог видеть.

— Повелители, — снова начала Ирайя. — Это — Иона. — И она указала на него, стоящего, слегка отклонившего голову назад, бормочущего свою литанию и пристально смотрящего над головами всех тех, кто смотрел на него. — Он — мое сердце и моя душа, и я сделаю все, что захотят или попросят Повелители, чтобы он мог жить. — Она сделал паузу. Слова растекались по ней, и она не понимала, откуда они исходят.

— Я прошу вас запомнить это. Я знала, когда пришло мое время, что я не должна издавать ни звука, чтобы Иону не нашли. Потом, я держала его, и Иона был очень маленьким, очень маленьким. Но, когда вы были рождены, вы были не больше, чем он. Все вы, каждый из вас, вышли из матери. Она держала вас, она кормила вас, она защищала вас, пока вы росли до тех пор, пока не стали достаточно большими, чтобы быть забранными на службу Пустотному Отцу. Я знаю, что вы помните лицо своего отца. Но, помните ли вы лицо своей матери? — Ирайя снова сделал паузу. Тишина в доме Ордена была совершенной. — Определенно, она помнит ваши.

Слова, вымученные, увяли в тишине. Ирайя склонила голову. Больше она ничего не могли ни сказать, ни сделать.

Ирайя услышала движение. Она подняла взгляд. Теневой Лорд стоял. По обе стороны от него, Повелители тоже стояли. Во всем доме Ордена, они встали и, в тишине, процессией ушли, оставив ее с Ионой и Повелителем.

Только когда все Повелители покинули дом Ордена, Повелитель повернулся и посмотрел на Ирайю.

Он посмотрел вниз на нее. Он посмотрела вверх на него. Его глаза были черными, но то, что казалось улыбкой, морщило кожу вокруг них.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Ирайя, — ответила она.

Повелитель кивнул. Он бросил взгляд на теперь уже пустое судебное место. Затем, он повернулся и пошел из дома Ордена.

Ирайя последовала за ним, держа Иону за руку.

Стоя на мостике К Удовольствию Императора, Капитан Рангаз Жаясурия осматривал линии своего корабля со всей ушибленной надеждой мужа, подносящего подарок избалованной жене. Корабль был не столько кораблем, сколько дворцом на воде, заполненным мерцающими башнями и садами для удовольствий. Они все были чертами К Удовольствию Императора, которые создавали первое впечатление на тех, кто прибывал попробовать его развлечения, хотя здесь было много больше других удовольствий, которые корабль мог предложить.

Для Капитана Жаясурии, было облегчением то, что такой корабль, как К Удовольствию Императора, все еще мог существовать в Галактике раздора, террора и войны, святилищем и отсроченной формой всех мрачных новостей, которые бомбардировали каждого в эти дни. Конечно, святилище не было дешевым, особенно потому, что ему нужно было сочетаться с достаточной безопасностью для обеспечения душевного спокойствия отпрысков самых знатных домов сектора. Но, Уранос находился далеко от наиболее проблемных территорий, посреди спокойной группы местных сельскохозяйственных миров. Уранос, тем не менее, не был сельскохозяйственным миром, а наиболее неброским из миров-раев, таким, чьи развлечения могли быть попробованы только по приглашению, а это приглашение посылалось тайной олигархией из знатных семей, которые управляли этим сектором Империума.

— Можно много чего сказать, — высказал свои мысли Капитан Жаясурия, — о нахождении в тихой, почти забытой части царства Императора.

Он повернулся к своему первому офицеру. Как подобало капитану К Удовольствию Императора, Жаясурия занимал командный трон, когда был на мостике, трон, зарезервированный только для него — и любого достаточно знаменитого пассажира, кто мог бы захотеть испытать на себе, на что было похоже командовать таким кораблем. Владельцы К Удовольствию Императора, дали ясно понять Жаясурии, что его основной задачей было удовольствие его пассажиров, так что, если это означало позволить пятому кузену кадетской ветви Дома Ваубоис занять трон, тогда долгом Капитана Жаясурии было отступить и позволить ему поиграть в командующего кораблем, размером с Имперский боевой крейсер.

— Первый Офицер Хакупан, проверьте у нашего эскорта, все ли в порядке.

Первый офицер, стоящий наготове рядом с командным троном, отдал в ответ честь и сразу повернулся к хорам связи, находящимся по обе стороны мостика. Пока хоры посылали свои проверки статуса флотилии из фрегатов и эсминцев, которые сопровождали К Удовольствию Императора в его путешествии по темному, как вино, морю, Капитан Жаясурия воспользовался шансом просмотреть список пассажиров.

Впечатляюще. На борту были члены трех главных домов, со своими свитами, конечно же, как и члены еще семи второстепенных домов и одиннадцати торговых гильдий.

Второстепенные дома уже, скорее всего, говорили с торговыми гильдиями, пытаясь показать себя, чтобы подмести клочки бизнеса, которые главные дома могли упустить в своих переговорах.

— И, Мистер Хакупан, когда вы получите доклады от нашего эскорта, принесите мне доклад о проверке на предмет оружия.

— Да, капитан, — сказал Хакупан. Будучи в высшей степени компетентным первым офицером, как только приказ был отдан, он тотчас вручил доклад капитану, составленный оружейником корабля.

Капитан Жаясурия пролистал планшет с данными, пока хоры связи монотонно произносили доклады о том, что все в порядке, от сопровождающих фрегатов и эсминцев, и от летающих Ударов Молний. Это был обычный каталог скрытого оружия, от банального — кто-нибудь, серьезно, думал, что рапиру можно сделать необнаруживаемой, сделав ее из заточенного салового дерева? — через обычное (системы обнаружения оружия корабля были более, чем способны обнаружить оружие, проглоченное или спрятанное в отверстиях, естественных или неестественных), до такого, у которого, на самом деле, был шанс избежать обнаружения: археотеха, по большей части, неизвестного назначения и способностей.

Для защиты и безопасности пассажиров на борту К Удовольствию Императора, оружие было запрещено, даже для сопровождающих телохранителей и отрядов безопасности. Корабль был строго нейтральным. Все знатные дома знали это.

Естественно, они все ожидали, что это применимо для всех, кроме них самих.

Оружие возвращалось в конце круиза. Чтобы убедиться в безопасности пассажиров, временно конфискованное оружие даже не хранилось на борту корабля: оно перемещалось на фрегат безопасности, чьей задачей было разместить любого из телохранителей, чье оружие, фактически, нельзя было удалить из их тел; в самом деле, некоторые из телохранителей были не многим больше, чем оружием самим по себе. Первое и самое важное условие контракта, подписываемого знатными домами, позволяющего им путешествовать на корабле, особенно подчеркивало, что корабль сам по себе был зоной, свободной от оружия.

Список конфискованного оружия не показал ничего необычного. Капитан Жаясурия отдал его старшине для занесения в архив, и повернулся к своему первому офицеру.

— Приглашения за капитанский стол были разосланы, Мистер Хакупан?

— Да, капитан.

— Тогда, командование на вас, Мистер Хакупан. Ведите нас к запланированной стоянке. Погодные авгуры подтвердили вид на ночь?

— Да, подтвердили, капитан.

— Хороший вид?

— Они предсказали очень хороший вид.

— Великолепно. Я пойду и подготовлюсь.

Капитан Жаясурия поднялся со своего командного трона. В этот первый вечер круиза, его долгом — и его удовольствием — было поприветствовать пассажиров на борту К Удовольствию Императора, пригласив наиболее выдающихся из них отужинать с ним за его столом. Лично для него это был шанс укрепить свои связи с самыми могущественными домами в секторе, так же, как оценить желания и мечты его наиболее престижных пассажиров. Важное событие, но такое, какое он проводил много раз раньше с совершенно скромными результатами.

Это собирался быть хороший рейс. Он чувствовал это в своих костях.

Море было теплым, его температура была слегка ниже, чем температура сильных рук, которые осторожно отодвигали воду назад. Спокойствие было настолько полным, какое водный мир мог знать, океан рябил сумеречными бороздами. В сумеречном свете, тонкие темные тени эскортных кораблей скользили мимо, их прохождение взбалтывало спокойствие в кратковременную биолюминисцентную жизнь.

Тангата Ману, обнаженный, кроме набедренной повязки, лежал на доске, которую он провел сквозь кольцо эскортных кораблей. Когда один из кораблей — корвет, щетинящийся оружием и массивами ауспексов — нарушил патрульный боевой порядок и направился к нему, Тангата Ману прекратил грести и стал спокойно лежать.

Корабль, тень на фоне усиливающихся теней, прорезался сквозь водяные борозды, его путь угрожал пройти прямо над Кархародоном.

Позади него, шепот: — Дверь.

Тангата Ману вытянул шею и посмотрел назад.

Ирайя, буксируемая позади его доски, безмолвно произнесла извинение ему. Рядом с ней, Иона смотрел вверх на корвет.

— Дверь, — снова сказал он.

— Шшш, Иона. — Ирайя приложила палец к губам и, потянувшись, сжала руку своего сына.

— Дверь?

— Да, да. Скоро, — прошептала Ирайя.

Все еще держа руки в воде, Тангата Ману почувствовал реверберацию, пока винты молотили по морю, превращая это в движение корабля. Прикинув его курс, Капеллан подстроил их положение минимальным движением.

Корабль проскользил мимо, волна от него толкнула их вперед в направлении отдаленной перспективы их цели. Тангата Ману подождал, когда он проплывет, позволяя им казаться плавающей древесиной на следах ауспекса.

Другие куски древесины, но древесины, которые двигались сквозь темноту с той же самой единственной целью, что и Тангата Ману, начали собираться в том месте, где ждал Кархародон, покачивающийся на теплом океане.

Охота.

Это была Охота, движущаяся с незаметностью моря к своей добыче, такая же невидимая для наблюдателей, людей, оборудования или ксеносов, как и для океанических хищников, которые следовали за ними. Их тела, с температурами, сравнимыми с окружающей водой, регистрировались, как ничто большее, чем плавающая на поверхности океаническая жизнь даже для самых чувствительных устройств температурного обнаружения. Плывя на досках, они не предоставляли никого профиля ауспексам, чьи машинные духи осматривали морские борозды. И, будучи без брони, не было никаких следов каких-либо систем обнаружения оружия, которые бы рыскали по водам вокруг К Удовольствию Императора. Только глаза, человеческие или ксеносские, могли заметить их. Но Кархародоны были рожденными морем, океаном без конца, кочевниками, которые забрели в океан звезд и, затем, за него, в окружающую Пустоту. Даже самые острые глаза пройдут мимо них, пока они лежат на своих досках, двигаясь с регулярным ритмом морской жизни рядом с ними, хищниками, которые были призваны зовом Кархародонов принять участие в предстоящем банкете.

Сам зов был отчасти слышимым, отчасти духовным и отчасти просто обонятельным: самый последний из Кархародонов оставлял за собой распространяющийся след из крови и потрохов, который провозглашал о приближающемся пире всем хищникам в пределах досягаемости запаха.

Тангата Ману подал сигнал Охоте начать сближение. Они успешно миновали линию пикета из сторожевых кораблей. Но, когда Кархародоны двинулись дальше, одна из досок подплыла ближе.

В слабом отблеске биолюминисценции, с тусклым светом зведы, преломляющемся в его улучшенных к свету глазах, Тангата Ману был в состоянии различить, кто был тем, кто подплыл к нему на океанических волнах.

Библиарий, Те Кахуранги, одиночка среди Охоты, взял свое оружие с собой — свой силовой посох, привязанный под своей доской. Вода вокруг него светилась слабым зеленым, пока посох излучал свой свет в море.

Двое Кархародонов поплыли рядом друг с другом.

Океан сейчас был спокоен. Волна от прошедшего патрульного корабля превратилась в почти плоское спокойствие.

Тангата Ману бросил взгляд на Библиария. Те Кахуранги лежал, его пальцы оставляли следы в теплой воде, пока море двигалось с мягкостью, которую может знать только вода. Ощутив взгляд, Те Кахуранги посмотрел на Тангату Ману. Библиарий кивнул, молча, на мгновение воспоминания. Они оба помнили прикосновение теплого моря на погруженных руках.

Затем, Библиарий указал на небо. Тангата Ману посмотрел вверх. Над головой, звезды были яркими иглами, за исключением багрово-пурпурного шрама, прорезавшего центр Галактики.

Но, за пределами шрама, разрезавшего Галактику, за пределами и охватывающей все галактики, была Пустота, и Пустота была неиспорченной.

Капеллан показал свое понимание. Указание Бледного Кочевника было как предупреждением, так и призывом. Пока они ждали того, чтобы остальная часть Охоты заняла свои позиции, и чтобы появилась их добыча, было полезно подумать о Пустоте.

Само море, жидкое стекло Пустоты, предоставляло свой мягко покачивающийся уровень для дальнейших раздумий.

С пальцами в воде, Тангата Ману мог ощущать движение течений, пока хищники собирались в глубине под ними, ожидая пиршества.

Плывя, они позволяли, чтобы легкие поверхностные течения медленно гнали их к отдаленной громаде К Удовольствию Императора. Огромный корабль удовольствий неподвижно лежал на океане, привязанный к отдаленному морскому дну двойными якорями, уходящими в глубины с носа и кормы. Одинокий на темном море, он был освещен: он казался безвкусной фантазией глазам, смотрящим в дрейфующей тьме.

Но, в то же самое время, пока корабль был освещен, как дворец, до ушей, которые прислушивались к тишине Пустоты веками, начали доноситься первые звуки боли, накладывающиеся на обещанные удовольствия. Отдаленные вопли. Выкрики. Крики, прерывающиеся до того, как на них можно было ответить.

Но наблюдающие, ждущие Кархародоны, не делали ни движения, чтобы подгрести ближе. Пусть волны и течение несут их к их цели. Таким образом, как они будут казаться ничем не больше, чем плавающей древесиной, плывущей без цели на великом море.

На фоне освещения корабля, пока крики и вопли становились громче, распространяясь по длине и ширине корабля, они начали видеть молотящие фигуры, бросающиеся в воду. Лучше море, чем то, что охотилось на них на борту.

Кархародоны ждали, не делая никаких усилий подплыть ближе и спасти тех, кто барахтался и медленно тонул вокруг корабля. Некоторые не тонули. Потому что вокруг Охоты в глубинах двигались темные очертания. В этом океане были и другие хищники, и они, тоже, готовились к началу пиршества.

Это было сладчайшее время рейда. Первая дрожь, первые убийства, первое, самое большое стадо беспомощных, воющих невольников, уже затаскиваемых в портал паутины. Теперь наступила привередливая оценка тонкостей предприятия. Выбор единственной добычи для преследования. Обнаружение скрытого и скрывающегося. Раскрытие тайны и разбор плоти.

Утакк замер, стоя уравновешенно. Вокруг него, палубы были покрыты, ну, плотью. Первый наплыв, первый бросок, показал, как рейд потерялся в Вакхическом безумии. Утакк спустил их со многих из своих поводков, как только стал уверен, что здесь будет минимальное сопротивление, и, таким образом, не будет необходимости ему поддерживать строгий контроль над своими силами: они — и он — могли просто баловать себя. Тем не менее, Утакк ощущал физическую боль страдания из-за отсутствия вызова.

Они, в самом деле, верили, что этот корабль был святилищем.

Осознание богатыми и могущественными того, что их святилище было превращено в ловушку, было амброзией для друхари: он наслаждался вкусом ужаса. Эти мон-кеи были богатыми и могущественными среди своего вида; они никогда не знали страха, или желания, или боли.

Теперь они познали все это, те, которые, все еще, могли хоть что-то чувствовать.

— На этом корабле нет добычи, стоящей охоты?

Дракон задал вопрос риторически, потому что, естественно, он знал ответ, но один из наиболее жаждущих среди воинов вышел вперед, с широкими и темными глазами от экстаза рейда, и заговорил, в то время, как Утакк не желал никаких помех мелодии агонии, которая заполняла корабль.

— Мостик еще не был захвачен, но мы изолировали его, так что они не смогут передать предупреждение на эскортные корабли. — Глаза воина кабала влажно заблестели алым. — Мон-кеи загнаны в бутылку, которую сами создали.

Утакк мило улыбнулся жаждущему, кровожадному воину перед тем, как, внезапно, нанести хлесткий удар своим клинком и разрезать ему горло. В то мгновение, когда воин осознавал, что умирает, Утакк рассматривал с восторженным интересом игру эмоций: мгновенный экстаз истинного освобождения; агонию, одновременно изысканную и мучительную; окончание и начало; и удивление что, да, он умирает, и умирает именно в это отдельное мгновение, а не в каком-то отдаленном будущем.

Воин рухнул на пласталевую палубу, его конечности конвульсировали в последнем танце тела, хотя пустые глаза сказали Утакку, что его душа уже отлетела.

Утакк посмотрел на отряд, который был его личной свитой на время рейда.

— Он прервал музыку. Мой вопрос был задан в контраст воплю, который достиг высокого С, на две октавы выше среднего С, ноты, которую я раньше слышал только три раза из глотки мон-кея, и ноты, доведенной до своего полнейшего резонанса гармонизацией с моим собственным звонким — и чисто риторическим — вопросом. А он, — Утакк пнул тело мертвого воина, почувствовав, как под его ногой сломались ребра, — он прервал. — Дракон повернулся, сделав пируэт на месте, и посмотрел вверх на образующий дугу мостик.

Прыгнув вверх с грацией танцора и атлетизмом тигона, дракон схватился за пласталевые опоры суперструктуры мостика и забрался на верхушку острого, как игла массива ауспекса, который выступал перед ним.

Затем, развернувшись на месте, он повернулся, чтобы посмотреть на мостик.

С широко раскрытыми от ужаса глазами на него пристально смотрел ряд лиц, бледных и напряженных от страха. Не выражение высокой оценки, которое его балетное мастерство должно было вызвать.

Утакк, поддерживая текучие линии своей позы, мысленно покачал головой от самоосуждения. Проблема быть в высшей степени талантливым артистом состояла в том, что его работа намного превосходила любую публику.

Сквозь усиленное стекло мостика, Утакк мог видеть безумное копошение мон-кеев, пытающихся принести и навести на него кое-какое оружие, которое у них, все еще, оставалось. Он ждал, напрягшись, как пружина, до самого мгновения открытия огня.

Пружина, освобожденная, отправила его вверх и над градом стабберных и пистолетных пуль, заставив совершить кульбит и приземлиться на крышу мостика.

И, когда он сделал это, воины кабала, которые воспользовались преимуществом отвлечения, предоставленным его представлением, прорезали дверь переборки, которая запечатывала мостик, их мономолекулярные лезвия разрезали фут пластали, как будто это был последний спокойный вдох умирающего.

Вскоре, так и было. Но гибель людей на мостике не было спокойной.

Утакк, кувыркнувшись, спрыгнул на мостик. Его ноздри запылали от железного запаха пролитой крови и озонового заряда от машин мон-кеев, коротящих из-за жидкостей, текущих сквозь них.

Хотя, звук был разочаровывающим.

Не было никаких мольб, никаких отчаянных переговоров или призывов к богам или императору или матерям об избавлении, которого у тех не было силы послать.

Вместо этого, происходило мрачное сражение до неравного конца, и были проклятия, брошенные предсмертными выдохами.

Но, воины сохранили двоих из людей на мостике ради удовольствия Утакка: мужчин, которые, исходя из показухи их одежды, недавно командовали этим кораблем.

Воины привели их Утакку и заставили встать на колени перед драконом. Утакк посмотрел вниз на них. Они были жалкими существами.

Подумать только, Галактика попала под контроль таких существ, как эти: тупых, неотесанных, некультурных, говорящих на языке со всем сладкозвучием полоскания горла гравием.

Но, если он хочет поговорить с ними, Утакк знал, что ему будет нужно наполнить свой рот камнями. Они были слишком тупыми, чтобы даже начать понимать язык Верхней Комморры.

— Мон-кеи.

Слоги ощущались на вкус, как грязь.

Тот, кто был справа, чьи галуны предполагали, что он был капитаном корабля, посмотрел вверх. Его череп кровоточил из трех полос от плети, кровь оставляла его волосы крысиными хвостами.

Это заставляло неуклюжее существо, подумал Утакк, казаться еще более мерзким.

— Чего… чего вы хотите от нас? — выдохнул человек.

— Чего я хочу от вас? — Утакк рассмеялся, наслаждаясь чистыми гармониками своего смеха. — Я хочу вашей вечной боли. Я хочу, чтобы Галактика освободилась от вашей невежественной расы. — Утакк снова рассмеялся, создавая новые созвучия на фоне начинающих затихать гармоник его предыдущего смеха; звук создавал акустический эффект позолоченного серебра на бриллианте. — Но, такие желания совершенно за гранью твоего разума, мон-кей. От тебя, мне нужно элементарное — ваш список пассажиров. — Дракон положил палец под подбородок мон-кея и поднял его голову, чтобы лучше рассмотреть лицо человека.

Ошибка.

Безобразие, грубость этих крупных черт. Утакк снова опустил голову. По крайней мере, он смог ощутить, как человек дрожит от его прикосновения. Это было некоторой компенсацией за контакт с таким существом.

— Позволь мне повторить — мне нужен ваш список пассажиров. Среди вас есть один, чью кровь я ищу. — Утакк улыбнулся. — Позволь мне объяснить истинную природу мести. Когда-то был солдат из вашего вида, генерал вашей армии в далекой звездной системе, который был благословлен визитом от — нас! Но, этот генерал причинил нам неудобство — он приказал уничтожить все, тщательно отобранные, души, которые мы собрали, созревшие для проведения Церемонии Невинности. Он убил их всех. Церемония Невинности может быть проведена один раз в тысячу лет. Подготовка к ней кропотливая, определенно. А он все испортил. Поэтому, мы убили его. Но, перед тем, как мы убили его, мы сказали ему, во время его долгой гибели, что мы найдем и убьем всех из его семьи и потомков во всей Галактике, пока его семя не будет полностью уничтожено, и память о нем не будет полностью утрачена. Мы почти у цели. Его семя почти вымерло. Осталось обрезать только одну ветвь, и она на этом корабле. Затем, мы снова, наконец-то, сможем провести Церемонию Невинности, а его имя будет позабыто.

Дракон косо посмотрел на мон-кея. Человек производил странный, непривычный каркающий звук, который, мгновение, он не мог идентифицировать.

Затем, Утакк осознал, что мон-кей смеялся. Смеялся над ним.

Мон-кей был мертв до того, как даже понял это, его голова, отрезанная от тела, смотрела вверх со ртом, все еще широким и двигающимся, как будто он, все еще, пытался смеяться, хотя никакой воздух не проходил сквозь его голосовые связки. Затем, мон-кей осознал, что он был мертв, и его глаза потускнели в недостижимом мире.

На мгновение взбешенный, Утакк пинком отправил голову сквозь теперь уже разбитое стекло смотрового окна мостика перед тем, как повернуться к другому выжившему мон-кею.

— Где ваш список пассажиров, мон-кей? Скажи мне, или твоя смерть будет длиться дольше, чем ты живешь.

Но, пока Утакк задавал вопрос, один из воинов подскочил к Утакку.

— Дракон, двое из рейда исчезли.

Утакк, прерванный, повернулся на пятке. Воин, который снял шлем, чтобы лучше насладиться этими последними стадиями рейда, остался стоять неподвижно на месте — что было хорошо для него. Если бы он дернулся, дракон бы вырвал ему глотку.

— Ты беспокоишь меня этим? Это время кровавого пира — они будут преследовать свои собственные пирушки. Разве ты не должен делать то же самое? — Утакк сделал паузу. — Эскортные корабли изменили свое положение или подошли ближе?

— Нет, дракон. Они продолжают патрулирование, за пределами прямой видимости этих мон-кеев.

— Значит, никакой тревоги не было отправлено. У нас есть этот корабль и все его пассажиры лично для нас до рассвета. Давай наслаждаться ими.

— Да, дракон.

— Теперь, иди прочь, — сказал Утакк. Он не стал ждать, когда воин уйдет, а повернулся к мон-кею, стоящему на коленях на палубе мостика.

— Как я говорил, до того, как меня прервали, я хочу увидеть ваш список пассажиров. Где он?

Но, человек помотал головой с безнадежным отчаянием собаки, которая была неспособна найти своего хозяина.

— Нет никакого списка пассажиров. Люди, которые плавают с нами, требуют осторожности, и мы предоставляем ее — мы предоставляли ее — им.

Утакк заставил мон-кея молчать — хотя его метод для этого был удивительно мягким. Он прижал свой палец к его губам.

Он кое-что почуял.

Сквозь музыку воплей и контрапункты умоляний, сквозь железный запах пролитой крови и сточную вонь разорванных внутренностей, он почуял парфюм, который его повелитель, Архонт Илу Лимну, отправил его выслеживать по всей Галактике: кровь того давно позабытого генерала.

Для архонта это было развлечением, самим эзотеризмом мести, достойным дополнением к его галерее мести. Но для дракона, это было личным; он провел тот очень давний рейд, он едва не погиб от взрыва, который забрал жизни собранных мон-кеев. Через два десятилетия охоты, он захватил генерала и доставил его в Комморру, чтобы узнать о долгой мести архонта. Но, это было тысячелетие назад.

Месть опускалась, снова и снова и снова, на неосведомленных потомков генерала. Сейчас, им двигало удовлетворение от завершения, это, и желание архонта, чтобы его приказ был выполнен. Но, тем не менее, он почуял кровь.

Утакк наморщил нос и вдохнул. Значит, лучше заняться этим. Он повернул голову, улавливая запах.

Да. Там.

Сзади. В направлении кормы и на главной палубе, или прямо под ней.

Дракон прыгнул, кувыркнувшись через пустое пространство, которое обозначало смотровое окно мостика.

И, когда он завис в воздухе в середине прыжка, явно недоступный для гравитации, он повернул свое туловище, чтобы то, что он держал, было направлено назад на мостик К Удовольствию Императора.

— Ой, — произнес Мистер Хакупан, первый офицер.

Осколки зарылись в его лицо и грудь, проходя сквозь тонкое сукно его униформы так же легко, как и сквозь кожу. Дракон даже еще не закончил свой прыжок, когда нейротоксины начали действовать.

Посреди воплей и резни и частей тел, Ирайя сжимала Иону в объятиях, пока он крепко прижимал руки к своим ушам. Они прятались на одной из спасательных шлюпок, которая висела за ограждением. Хотя спасательная шлюпка приглушала звуки, доносящиеся снаружи, Ирайя хотела закрыть свои собственные уши от воплей и криков. Но Иона был на грани абсолютной катастрофы. Если это произойдет, он либо станет оцепеневшим, либо начнет царапать свои глаза. Ирайя боялась того, что, если ее не будет рядом, чтобы остановить его, он сможет вырвать их. Это было так, словно сам акт видения становился настолько ошеломительным, что он не мог больше выносить это.

По крайней мере, скрытые на спасательной шлюпке с накинутой на них парусиной, они были скрыты от глаз, а звук был приглушенным. Хотя Иона крепко прижимал руки к своим ушам, а его глаза были плотно закрыты, постоянное, неистовое движение, которое угрожало раскачать спасательную шлюпку, когда они забрались в нее, уменьшилось до колыбельного покачивания.

Иона успокаивался.

Ирайя хотела того же самого. Но, слишком многие изображения кошмарного прохождения по кораблю играли в ее памяти, чтобы она могла расслабиться.

Повелитель — теперь она знала, что его звали Тангата Ману, но она не могла заставить себя назвать его, даже в своих собственных мыслях — жестом показал ей заставить Иону молчать, пока тот издавал невнятные вопли. Остановившись в тени под лестницей, она успокоила его единственным способом, которым могла — закрыв его рот своей рукой. Затем, когда Повелитель подал им знак следовать за собой, она повела Иону дальше, бедный мальчик дико вращал головой от какофонии воплей и стонов и сверхъестественного пения, которые набросились на него. Их обнаженные ноги не производили ни звука на палубе. До этого, остальная часть Охоты исчезла в глубинах корабля, но другой Повелитель, тот, с зеленым посохом, которого они называли Библиарием, следовал позади, его присутствие было маячащей угрозой.

Повелитель вел их вперед. Один раз он остановился и заставил Ирайю и Иону присесть, спрятав их в своей собственной тени в темноте рядом с лестницей.

Нечто, нечто, чего Ирайя никогда не видела раньше, легко спускалось вниз по лестнице, шагами легкими, как снег. Это было надушенным, залитым сладостью, которую Ирайя глубоко хранила в своих детских воспоминания о Монтероссо, но, за парфюмом был вызывающий рвоту запах гнили, потому что цветы, которые гниют, пахнут гораздо хуже, чем сорняки. Это было так, словно существо было гниющим изнутри, хотя и скрывающим это всеми запахами разлитого в бутылки лета.

Ирайя сглотнула, сдерживая глотку, когда существо спрыгнуло с нескольких последних ступеней, возвышая свой голос в сладком мелодичном гимне, который, как казалось, пел самому себе.

Когда существо спрыгнуло с лестницы, Повелитель, скрытый в темноте за лестницей, вышел и, одним внезапным изящным движением поднял и бросил существо далеко за поручни корабля. Пока существо летело по дуге над морем, оно извернулось так, что повернуло свой взгляд к неожиданному противнику.

Ирайя увидела его лицо.

Прекрасное. Безупречное. Совершенно проклятое.

Красота огрызнулась враждебной яростью, когда навела свое оружие в направлении корабля, на Повелителя.

Но он, отреагировав со скоростью, которая почти совпадала со скоростью существа, двинулся до того, как оружие пришло в действие.

Она услышала дробящие удары попаданий по пластали от выстрелов существа над собой, но она, тем не менее, не могла пошевелиться. Она увидела, как существо снова извернулось, складываясь в идеальную позу для ныряния с элегантностью и экономией вне досягаемости ее опыта.

Существо исчезло внизу, несясь стрелой к морю. Повелитель бросил его настолько далеко за борт корабля, что не было никакого способа ему вернуться на корабль, извернувшись в воздухе, но, нырнув, оно, явно, намеревалось приплыть назад и вернуться к стычке.

Но Повелитель не сделал никакой попытки посмотреть, что произошло с существом, вместо этого показав ей следовать за собой.

Ирайя не могла пошевелиться. Страх от возвращения существа теперь, когда оно знало, где они, был слишком велик.

— Повелитель, оно вернется за нами, — прошептала она. Но Повелитель уже пошел.

Затем, другой Повелитель, Библиарий, взял ее за руку. Она посмотрела вверх, встревоженная. Его губы были отодвинуты, а зубы за ними были заточены до красных точек. В другой руке он держал свой посох. Посох замерцал зеленым, и она почувствовала, как ее тело движется без воли. Он повел ее к борту корабля. Она знала, что он не желал ее присутствия в этой миссии. Он собирался отдать ее морю. Страх нахлынул, но она не могла остановить себя так же, как и пот от страха, каплями стекающий по ее спине.

Затем она обнаружила, что смотрит за борт корабля, вниз, на море далеко внизу. Она закрыла глаза, чтобы не видеть создание, уже карабкающееся к ней — у такого, с такой грацией, определенно не будет трудностей забраться по бортам этого корабля — но, затем она обнаружила, что ее глаза открываются.

Море под ней покраснело. Огромные морские хищники взбивали воду в кровавую пену, пока боролись за останки существа. Посмотрев вдоль длины корабля, она увидела еще два места, где море кипело. Затем еще один из грациозных противников полетел через борт, изворачиваясь, чтобы нырнуть, перед тем, как осознать, слишком поздно, что ждало его в воде.

Иона, смотрящий вниз рядом с ней, прошептал: — Дверь. — Ирайя кивнула и выпрямилась.

— Мы будем следовать за вами, — сказала она.

Она пошла за Повелителем, Тангатой Ману, следуя за ним, пока они не пришли к задней части корабля. Найдя спасательную шлюпку, висящую на шкивах за перилами, Повелитель отодвинул парусину и сделал жест, чтобы Ирайя с Ионой забрались туда. Но дотянуться она туда не могла, потому что было слишком далеко.

Повелитель наклонился и поднял ее.

Это было так, словно она ничего не весила.

Он посадил ее, а затем Иону, в спасательную шлюпку, натянув над ними парусину сразу после этого.

Ирайя ждала в темноте сигнал. Она знала, что Повелитель хотел, чтобы она сделала.

В ночи, скрытая под парусиной, она не могла видеть Иону. Но, она могла чувствовать его. Теперь, когда он успокоился, она могла чувствовать его дыхание. Она не знала, как еще долго она будет в состоянии чувствовать его вот так, но она была с ним дольше, чем думала, что это возможно, когда довела его до мучительного рождения в служебных каналах Мако все те годы назад.

Ожидая в темноте, Ирайя вспомнила предыдущее ожидание, когда они плыли на спокойном море под синюшными звездами, позволяя океаническим течениям нести их к кричаще освещенной громаде К Удовольствию Императора. С расстояния, она смотрела на корабль с чем-то, похожим на наслаждение; они раньше никогда не видела ничего настолько яркого, настолько роскошного, настолько богатого в деталях и дизайне. От мысли, что некоторые люди живут, нормально, в такой роскоши, в ней появилась не зависть, а скорее спокойное облегчение от того, что не все жизни такие, как у нее.

Но, затем, воздух над кораблем сместился, треснул, как будто сама реальность скручивалась и рвалась. И из разрыва, слишком далеко, чтобы она отчетливо видела, посыпались зазубренные, грациозные фигуры, которые отправились охотиться на палубы огромного корабля.

Именно тогда начались крики.

Она пыталась закрыть уши от звука, но он проникал в плоть и кости, передаваясь в ее разум. В отчаянии от того, что она слышала, Ирайя даже повернулась к Повелителю, думая спросить его, есть ли что-нибудь, что он может сделать, наступило ли время действовать. Но, он повернул свои черные глаза к ней и подал сигнал молчать.

Ирайя знала план. Повелитель объяснил его ей, частично, по крайней мере, чтобы она могла лучше понять, что ей будет нужно сделать. Не будет никаких попыток спасти людей на корабле от рейдеров друхари — они послужат удовлетворению аппетитов и притуплению ответной реакции нападающих. Только когда друхари насытятся страданием и будут искать более избранные ощущения, они приблизятся к кораблю и заберутся на него в тишине. Затем охотники станут добычей, и Тангата Ману положит наживку в свою ловушку.

Они были наживкой. Она и Иона.

Она ожидала знак, считая вдохи.

Появился знак. Серия тихих ударов по борту спасательной шлюпки. Ирайя знала, что ей нужно делать.

Иона впал в дремоту, поэтому она спокойно отпустила его руку. Он пошевелился, но успокоился.

Затем, Ирайя вытащила нож, который дал ей Повелитель, и, без колебаний, провела его по своему предплечью. Боль, хотя и острая, не шла ни в какое сравнение с рождением Ионы в тишине.

Она почувствовала, как кровь потекла по ее руке.

Повелитель поднял парусину с края спасательной шлюпки, и Ирайя, почти ослепшая от внезапного света, сместилась, чтобы размазать кровь по борту шлюпки.

Иона пошевелился, но не проснулся. По крайней мере, так ей было легче сделать это.

В свете, просачивающимся в шлюпку, Ирайя осторожно подняла руку Ионы и, до того, как он смог бы проснуться, порезала его тоже.

Иона с дрожью проснулся. Ирайя, держа его руку, посмотрела в его дрожащие, испуганные, удивленные глаза.

— Мне жаль, так жаль, так жаль.

Иона смотрел на нее непонимающими глазами. Ирайя могла чувствовать кровь. Ее железный запах заполнил ограниченное пространство спасательной шлюпки, цепляясь за ее горло.

— Дверь?

Ирайя кивнула. — Да, Иона, дорогой Иона, дверь, это дверь.

— Дверь.

Раньше Повелитель сказал ей, кто будет искать дверь, которую они откроют своей кровью.

Как сказал ей Повелитель, именно это она должна сделать. За это, она и Иона будут избавлены от Пустоты. За это они будут жить. Вопреки себе, она почувствовала, как ее плечи опускаются, пока ее тело пыталось защитить себя от того, что приближалось.

Как долго все это будет?

Они скрывались в задней части корабля, на спасательной шлюпке. Весь корабль вонял кровью. Как кто-нибудь из этих монстров мог почуять столь малое количество их крови, которую она пролила?

Может быть, они не придут.

Ирайя отбросила мысль в сторону. Если они не придут, тогда Повелитель переведет их куда-нибудь еще, в какое-нибудь еще более опасное место.

Но, сколько уже прошло времени? Казалось, что они ждут уже целую вечность. Где они были…

Звезды.

Она посмотрела вверх, чтобы увидеть звезды над собой, а не темный колпак парусины.

Повернув голову, Ирайя ожидала увидеть Повелителя, идущего, чтобы отвести их куда-нибудь еще. Но здесь никого не было. Только она и Иона, сидящие на дне спасательной шлюпки с расколотыми звездами над их головами.

Ирайя прислушалась. Иона, от боли и растерянности, начал покачиваться. Ирайя попыталась успокоить его, крепко прижав к себе.

— Это почти мило.

Голос был ртутью, текущей по разбитому серебру, дрожью разбитого на осколки света. Голова Ирайи резко дернулась вверх.

Там, за бортом спасательной шлюпки, положившим руки на планширь, стоял один из них — один из друхари. Она находилась в нескольких футах от него.

Его лицо было поверхностью с идеальными углами, физическим достижением того, к чему стремилась человеческая красота. Она ощутила это, как физический удар; ее дыхание остановилось, а сердце замерло. Ее легкие затуманились медом, а ее кровь забилась серебром.

Определенно, такая красота полностью себя оправдывала. Ничто из того, что он мог сделать или сказать, не могло противоречить ей.

Друхари пристально смотрел на них с напряжением, которое пугало и очаровывало ее. Ирайя не могла пошевелиться.

— Утакк.

Имя прозвучало так, как будто оно было вытащено из горла Ионы колючей проволокой, разрывающей плоть. Ирайя резко посмотрела в сторону. Ее сын пристально смотрел на друхари с ужасом и смыслом, которых он никогда не выказывал ни одному созданию.

Друхари, одним текучим движением, подтянулся вверх и встал, идеально балансируя, на узком краю планширя.

— Ты уже знаешь мое имя. Как замечательно — если не удивительно. Но, сияние моей славы распространяется далеко и широко. — Он стоял, смотря вниз на Ирайю и Иону.

— Сцена, стоящая моего таланта. Мать, сын, бесконечное обещание жизни, и ее бесконечная хрупкость. — Друхари встал в позу восхищенного созерцания. — Я не думал, что мон-кеи смогут вдохновить меня, но, тем не менее, дорогие мать и дитя, вы смогли. Я восхвалю вас в стихе.

Друхари элегантно сошел в спасательную шлюпку и протянул руку Ирайе. Пальцы были длинными, тонкими и совершенно пропорциональными. Только тогда, когда она начала поднимать свою руку к его руке, она увидела деталь, которая портила совершенство: каждый ноготь был заточен до игольного острия, и каждое острие влажно блестело. Капля, собравшаяся на кончике ногтя указательного пальца, набухла и, оторвавшись, упала на палубу спасательной шлюпки, расплескав красное на ее ноги.

Ирайя оторвала взгляд от руки и посмотрела на лицо друхари.

— Упс, — произнес он, и улыбнулся. Улыбка была широкой, белой и абсолютно беспощадной. — Кажется, моя игра подошла к концу.

До того, как Ирайя смогла пошевелиться, друхари схватил Иону, поставив его на ноги с удивительной силой.

— Утакк? — произнес Иона.

Утакк рассмеялся. — Именно так, милый. — Друхари посмотрел на Ирайю. — Он будет красивым и любимым. Он будет сиять ярче, чем звезды — хотя, истинно то, что они потускнели из-за недавних событий. Несомненно, ты, его мать, порадовала его этим?

Ирайя потянулась к Ионе, но друхари отошел в сторону с едва ли каким-то усилием.

— Верни мне его, — сказала она.

— Ох, верну, верну, — произнес друхари. — Постепенно. — Он наклонился к мальчику, дуя в лицо Ионы. — Верну же, милый?

— Дверь.

— Отпусти его! — Ирайя снова прыгнула к друхари, который снова отскочил от нее. В этот раз, все еще держа Иону, он запрыгнул на планширь спасательной шлюпки и встал там в позу, смотря вниз на Ирайю.

— Не волнуйся. Я прослежу, чтобы у тебя был самый лучший обзор. Это кульминация клятвы, данной тысячелетие назад. А, когда я закончу с ним, наступит твоя очередь. Я не хочу, чтобы ты почувствовала себя обделенной.

Но, когда друхари встал, балансируя на планшире, держа Иону за локоть, с мускулами ног и рук, создающими элегантные линии, две руки потянулись снизу, схватили его лодыжки и стащили со шлюпки.

И Иона, потащенный вниз, упал за ним.

Ирайя взобралась на планширь и посмотрела вниз.

Повелитель, Тангата Ману, держал друхари, одной рукой вокруг его горла — рука была достаточно большой, отметила Ирайя холодной, наблюдающей частью своего разума, чтобы охватить всю шею существа — и сдавливал, в то время, как другой отбивался и защищался от отчаянных выпадов, которые Утакк делал своей рукой с иглами. Друхари был повернут спиной к Повелителю и Тангата Ману поднял его в воздух, все еще держа за шею. Но существу, с непостижимой грацией и гибкостью своего вида, удалось наполовину повернуться, введя свои острые когти в зону досягаемости Повелителя.

Ирайя увидела улыбку от удовольствия существа, даже от наслаждения, когда он увидел, с кем сражается. И, когда она увидела ее, она спрыгнула со спасательной шлюпки и, схватив распростертого Иону, оттащила его в относительную безопасность под подвешенной шлюпкой.

Отсюда она смотрела, крепко обнимая Иону.

Друхари улыбнулся так широко, потому что, повернувшись, он увидел, что Тангата Ману был, как и на доске, неодетым, кроме набедренной повязки, и вооруженным только своими руками и зубами. Несмотря на хватку на трахее, друхари произвел звук сдавленного смеха.

Ирайя огляделась, высматривая другого Повелителя, Библиария, но не увидела никаких признаков того, что он тут.

Друхари, болтающийся в воздухе, попытался заговорить, его голос был скрипучим и мерзким под давлением пальцев Повелителя.

— Сле-гка-нео-дет, — выдохнул он.

Затем, быстрее, чем ее глаз мог уловить, Утакк нанес удар рукой с иглами.

Когти прошли по плоти Повелителя, но вместо того, чтобы вскрыть мускулы его плеча и груди до костей, как ожидала Ирайя, удар оставил только четыре красные линии, из которых засочилась кровь.

Потому что в кожу Повелителя были вставлены зубы, тысячи, десятки тысяч, она не могла сосчитать. Расположенные узорами вокруг металлических портов, которые выдавались из его плоти, каждый зуб был трофеем от убийства, вставленным в его кожу в качестве счета и брони.

Когти друхари оцарапали зубы, едва ли оставив отметины.

Видя отсутствие эффекта от своей атаки, друхари сделал паузу. Повелитель, Тангата Ману, поднял его выше, ноги друхари затанцевали в воздухе. Ирайя видела напряжение на лице Повелителя, видела его рот с плотно сжатыми губами и его глаза, как щели в Пустоту.

Друхари попытался нанести удар по его лицу, единственной части Капеллана, не покрытой зубами, но оно оказалось вне досягаемости. Повелитель отвел голову назад, и когти прорезали воздух перед его носом.

Друхари начинал хватать воздух ртом в попытках вдохнуть.

Он наносил удары снова и снова и снова, но каждый раз удар либо отражался от бронированной кожи Повелителя, либо не достигал своей цели на лице.

Он снова нанес удар, но, в этот раз, Повелитель поймал наносящую удар руку своей собственной свободной рукой. Он начал выкручивать ее, поворачивая висящего друхари так, чтобы его другая рука отодвинулась дальше от Повелителя. Друхари начал извиваться всем своим телом, извиваясь и скручиваясь, изгибаясь в фигуры, которые Ирайя посчитала бы невозможными для любого существа с костями.

Тем не менее, Повелитель, все еще, не ослаблял хватку. Он усилил ее, и она услышала, как друхари задыхается и ловит ртом воздух.

А, затем, когда его борьба стала слабее, а его извивания менее безумными, Ирайя услышала, как осколок прошипел в воздухе. Очередь осколков, выпущенная в спешке, по большей части промахнулась мимо своей цели, но некоторые из осколков попали в бок Повелителя, и Тангата Ману пошатнулся.

Появился еще один друхари, спрыгнувший вниз с верхней палубы, с поднятым и готовым ко второй очереди оружием, которая, в этот раз, искромсает Повелителя.

Тем не менее, пока он наводил свое оружие, а глаза пойманного друхари расширились от надежды и предвкушения, волны зеленого огня поднялись из палубы там, где он стоял. Посмотрев вниз, пораженный, друхари увидел пасть какого-то огромного морского хищника, поднимающегося из глубин, поднимающуюся все выше и выше, пока челюсти не добрались до его груди. Затем, челюсти сомкнулись, и акула отступила назад в воду.

Голова и плечи второго друхари влажно упали на палубу.

Оттуда, где он стоял, скрытый в тенях, вышел Библиарий, его силовой посох слабо светился зеленым огнем. Он посмотрел на Тангату Ману, все еще держащего друхари на расстоянии руки, ксенос теперь вяло боролся в его хватке.

Глаза Повелителей встретились. Ирайя увидела, как понимание прошло между ними, хотя не было сказано ни слова.

Пока Тангата Ману продолжал держать друхари беспомощным в воздухе — напряжение от этого заставляло каплям пота пробиваться между зубами, которые покрывали его грудь и плечи — Библиарий без промедления подошел к ксеносу сзади и связал его по рукам и ногам однонаправленными, тонкими пласталевыми хомутами-стяжками, крепко затягивая их так, что они глубоко врезались в плоть ксеноса там, где она была обнажена. С ногами, связанными вместе, и руками за спиной, ксенос стал полностью обездвиженным. Наконец, Тангата Ману стал в состоянии опустить друхари на палубу и отпустить его горло.

— Ты-за-пла-тишь-за-это.

Слова были грубыми и скрежещущими, произнесенными по-вороньи, не обычной сладкоречивой речью друхари. Существо, беспомощно лежащее на палубе, пристально посмотрело вверх на Кархародонов, стоящих над ним, и ярость окрасила в красное его глаза. Ирайя увидела, что кровавые слезы потекли по его щекам, настолько сильной была его ярость: недоуменная, непонимающая ярость, ощущаемая кем-то, кто верил, что он во всех отношениях превосходит животных, на которых он охотился, когда оказалось, что животные поймали его в ловушку.

Тангата Ману наклонился и, схватив пальцами щеки существа, заставил его открыть рот. Другой рукой, он воткнул ткань, не слишком чистую ткань, в его рот, запихивая ее все глубже и глубже, пока ксенос не начал задыхаться. Затем, он протолкнул ткань еще глубже. Друхари, с широкими глазами, уставился на него с шоком и удивлением. Это не было смертью, это было унижением. Ирайя могла видеть разочарованную ярость в глазах существа. Этого нельзя было вынести.

Тем не менее, существо было поймано. Тангата Ману наклонился и поднял его, положив на плечо, как будто оно было мешком картошки, в то время, как Библиарий сбросил веревку за борт корабля. Они уходили.

На мгновение, Ирайя подумала остаться там, где находилась, скрытой в тенях под спасательной шлюпкой. Но, затем, она услышала отдаленные, продолжающиеся вопли, доносящиеся откуда-то на большом корабле. Хотя некоторые из друхари были устранены, остальные продолжали свои исследования в боли, несомненно, пока еще неосведомленные о том, что охотилось на охотников. Если она останется, Иона снова может стать добычей одного из этих существ.

Пока она пыталась решить, начали появляться другие Повелители, появляясь из темноты так же тихо, как тени. Некоторые были измазаны темным, на пальцах, лицах и ртах. Они пришли от какого-то безмолвного призыва Тангаты Ману. Они оставляли оставшихся пассажиров и команду К Удовольствию Императора на милость друхари.

— Разве вы не собираетесь спасти их?

Вопрос был пробормочен до того, как она даже поняла, что собирается говорить. Повелители, которые спускали связанного друхари с кляпом во рту с корабля, даже не соблаговолили бросить на нее взгляд, но Тангата Ману и Библиарий посмотрели.

Они не ответили, хотя безмолвие уже было достаточным ответом.

Библиарий исчез за бортом корабля, соскользнув по веревке вниз из вида. Остались только Ирайя, с Ионой, и Тангата Ману.

Капеллан встал, готовый тоже соскользнуть вниз. Но, он повернулся и посмотрел, ожидая их.

Ирайя кивнула.

— Иона. Идем.

Взяв сына за руку, она потащила его к борту корабля и, указав на веревку, Ирайя сказала:

— Дверь.

— Дверь?

— Дверь. Да.

Но, когда Иона замешкался, Библиарий протянул руку над перилами и, одной рукой, поднял Иону и перенес за борт. До того, как Ирайя смогла бы запротестовать, она почувствовала, что ее тоже подняли. Встревоженная, она посмотрела в сторону и увидела, что сам Повелитель держит ее.

Кархародоны, со своим человеческим грузом, плавно и тихо проскользили вниз по веревке к тому месту, где судно для отхода — маленькая, быстрая, низкая лодка — ожидало их. Вокруг вода кишела океаническими хищниками, которых Кархародоны призвали на пир. Забравшись в лодку, Ирайя заметила, что доски были прикреплены к корпусу К Удовольствию Императора.

Двадцатью минутами позже, когда лодка приближалась к отдаленной и, все еще, ничего не знающей линии пикета из патрулирующих эсминцев и корветов, первая из досок взорвалась, запустив волну взрывов, которая сделала дыру, разорвав переборки в задней части дворца удовольствий. Эскорты, увидев взрывы, покинули свои позиции, взяв курс к тонущему кораблю.

Кархародоны, со своим пленником, тихо поплыли к тому месту, где ждал их звездный корабль, плавающий на глубине. Первая часть миссии была закончена.

Скука вызывала невыносимую, бесконечную, вызывающую оцепенение скуку. Заключенный в невыразительной келье без общения, без окна, без отвлечений и драгоценным немногим в плане поддержки существования, Утакк, в конце концов, сломался, и принял приглашение, которое было написано, отвратительно начертанными, но, несмотря на это, грамотными рунами, на стене его келье: Скажи, когда будешь готов говорить.

Дракон постучал по двери своей кельи. Тишина.

Весь этот проклятый корабль был тих в смысле, какого он не знал раньше. Даже, когда они приносили ему эту невыразимую кашицу, которую они считали едой, он не мог услышать приближения; только когда панель внизу двери его кельи отодвигалась и поднос заталкивался внутрь, он знал, что они были там. Но, это, тем не менее, не позволяло ему даже мельком увидеть другое живое существо, потому что, кто бы не приносил ему пищу, он делал это, толкая поднос в его келью палочкой.

Утакк, однажды, схватил палочку, думая сделать из нее оружие, но она была сделана из бумаги, и другая просто заменила ее в следующий раз, когда ему в келью принесли еду. Они потом даже не забирали подносы, и оставляли его сидеть посреди собственного мусора и отходов жизнедеятельности. Он мог считать дни своего бесконечного плена по числу бумажных подносов, составленных в углу и, что было еще хуже, туалет был простым ведром. Ведром, которое не опустошалось. Мысль о том, что он будет делать, когда ведро переполнится, была еще одним страхом, который преследовал Утакка, пока он пытался преодолеть пустые часы.

Он никогда не думал, что настолько сильно будет скучать по Комморре. Город Снов и Кошмаров предлагал бесконечные отвлечения, увеселения любого вида и разновидности, дающие возможность функционально бессмертным выдерживать прохождение часов и дней, лет и веков. Там всегда было что-то свежее, что-то новое — или, если не новым, по крайней мере, возвращением к развлечению, которым наслаждались настолько давно, что все воспоминания об этом превращались в ту же самую пыль, как и о тех, на кого это развлечение было потрачено.

Было истиной то, что в Комморре бывали времена, когда он, желая уединения, удалялся в одинокую башню, чтобы там лучше общаться со своей музой и создать бессмертный стих. Но, эта башня была с видом, высоким окном, которое позволяло ему смотреть вниз на шпили и бастионы, дворцы и особняки, сады удовольствий и сады пыток (последние были, как правило, объединены) Бесконечного Города.

Воодушевление поднималось вверх к его одинокой башне — Утакк называл ее своей Крепостью Уединения — от города внизу, принося изображение и звук и запах. Среди его народа была поговорка: Устал от Комморры? Время для скальпеля. Но Утакк отлично знал гротески, которые были предпочитаемым результатом работы скульпторов плоти. Он был слишком красив, чтобы отдать им свою плоть для чего бы то ни было, кроме небольшой коррекции. Века брали свою дань, и все, что требовалось, чтобы шрам испортил его красоту — это чтобы одной из жертв посчастливилось нанести удачный удар.

Сейчас, его мысли задержались на Городе Удовольствия со всей нежностью неофита, вспоминающего свое первое убийство. Но воспоминание не было заменителем настоящих и физических удовольствий, как и не было какой-нибудь заменой жизненно важного трепета, когда слушаешь признательность публики, прислушивающейся к декламации его стихов: восторженную тишину, подавленный вздох от особенно звучной фразы, расширение глаз от удивления, когда услышанное изображение идеально согласовалось с несовершенным страстным желанием слушателя. Во всем этом ему было отказано в его бесконечном плену.

Он пытался сочинить стих. До того, как он даже начал, у него уже было название для коллекции стихов: Баллада о Тюрьме Мон-кеев. Но, когда он пытался установить внутри себя возвышенное состояние сознания, которое вело к нисхождению поэтической музы, пустые, невыразительные стены смыкались вокруг него, и воспоминание об удушающем, абсолютном позоре от отвратительного тканевого шара, утрамбованного в его глотку, возвращалось, и никакие слова не приходили на ум.

Сопротивляться.

Он должен сопротивляться.

Утакк повторял поэмы, которые хранил в своем разуме; он танцевал, принимая позы такого преувеличенного совершенства, что, определенно, даже пустые стены должны были это заметить. Но, они были тихи, и он оседал несладной кучей на пол, потому что, что есть танцор без публики?

Поэтому, в конце концов, сопротивление Утакка рассыпалось, и он обнаружил себя бьющим в дверь кельи, просящим разговора, контакта, увеселения, отвлечения, даже смерти, чего-нибудь, чтобы освободиться от сокрушающей скуки его существования в этой голой тюремной келье. Пока он бил по двери, его глаза блуждали по истории его долгой стойкости, рассказываемой составленными в углу кельи подносами, рядом с туалетным ведром.

Три дня. Вот так, никто не мог сказать, что он не зашел за грань любого разумного сопротивления. Большинство друхари, он был уверен, сломались бы через двенадцать часов.

Он ударил по пласталевой двери. Враг, пока он был без сознания, удалил его когти, оставив его кончики пальцев покрытыми кровавой коркой руинами. Они, так же, сняли с него броню и одежду. Броня была потерей, одежда — немного меньшей.

Признание своего собственного физического великолепия помогло ему терпеть свое заключение намного дольше, чем это было бы в противном случае. К тому же, когда наступит время для его беседы со своими поработителями, они, без сомнения, будут схожим образом ослеплены безупречностью, которую увидят перед собой, и он сможет воспользоваться этим. Несмотря на то, понимал Утакк, что он, несомненно, находился в опасной ситуации, он был даже больше, чем уверен, что будет в состоянии выбраться из опасности. В конце концов, он имел дело с мон-кеями, созданиями с мимолетностью дневных мух. Что они могли знать о Галактике и ее удовольствиях, и ее ужасах? Что они могли знать о нем?

Да, Утакк ослепит их своей красотой, поразит их своим умом, и повернет их цель против них, так что они будут служить ему вместо своего нелепого — и очень мерзкого в Его состоянии приостановленного телесного распада — Императора.

Пусть они откроют дверь, и он поприветствует их, как король приветствует заблудших, но серьезных придворных: изящно, великодушно, но намеком на скрытую угрозу.

Утакк знал, что он собирается сделать, когда, в конце концов, встретит своих вскоре-будущих-прошлых поработителей, и, когда услышал, как ключ поворачивается в замке, он отошел назад от двери и принял подходящую царственную позу, чтобы поприветствовать их.

Дверь отошла в сторону.

Утакк, чья поза царственного приветствования означала, что он смотрел в потолок, наклонил свою голову, чтобы встретить свои поработителей глаза в глаза в то же самое мгновение, когда струя холодной воды из шланга высокого давления ударила ему прямо в грудь, бросив его через келью и прижав к дальней стене, задыхающегося, выплевывающего воду, ослепшего и почти оглушенного.

Вода была весом, неумолимой силой, прижимающей его к стене. Затуманенными от воды глазами он увидел, как продукты его жизнедеятельности кружатся в его келье; за ней, за дверью, он расплывчато увидел фигуры, держащие шланг, который воронкой лил воду на него.

В конце концов, давление воды уменьшилось и исчезло.

Утакк влажно сполз по стене и сел, кашляя, вяло вытянув ноги перед собой.

Медленно, его зрение очистилось. Конечно же, его чувства восстановились более быстро, чем он показывал; от слуха, более защищенного от водной атаки, чем его зрение, он уже узнал, что трое из его поработителей стояли снаружи кельи. Он мог слышать двойное биение их сердец, ритм, который выделял их, как отличительных от других мон-кеев фундаментальным образом.

Но, в то время, как они могли иметь два сердца, у них, все еще, был один мозг, и это было, по природе, нижестоящим его собственному. Пока Утакк сидел обмякшим, явно все еще восстанавливающимся, он уже оценивал свои шансы на выведение из строя и преодоление троих своих поработителей.

Оценка, так же быстро, стала негативной. Риск был неприемлимым и, даже хуже, результат мог быть, весьма вероятно, грязным и недостойным.

Утакк, дракон Кабала Пронзенной Розы, трижды обладатель Лаврового Венка Поэтической Олимпиады, главный танцор Корпуса Дягилевски, всецело намеревался, чтобы его конец, когда он придет, был таким, чтобы вдохновлять поэзию, песню и легенду так долго, сколько просуществует Галактика. Гибель в грязной воде одиночной кельи не была таким концом; поэтому, этого не произойдет. Он хотел другого.

Утакк вытер воду с губ и резким движением отбросил ее в угол кельи. Он поднял взгляд, его глаза тщательно подстроились до чистой и почти невинной лазури.

— Если вы хотели помыть келью, вам просто нужно было попросить. — Дракон, крутясь по спирали, поднялся, с жидкой грацией поднявшись из своего неуклюжего положения. — Но, я не буду обижаться на вас. — Друхари изобразил вежливый знак, самый минимальный из жестов, который аристократ может показать крестьянину, который оказал ему какую-то небольшую, но ощутимую услугу. — Потому что мы едва знакомы. В то время, как формальность предполагает, что хозяева сначала должны представиться своему гостю, я представлю себя, чтобы вы знали, с кем имеете дело, и рассмотрели свои перспективы соответственно. — Друхари осмотрел три безмолвных, наблюдающих лица. Они были практически похожими: широкие черты с бледностью веков, потраченных на изоляцию от любого солнца, наложенной на лежащий в основе коричнево-золотой оттенок, который говорил о рождении под тропическим небом. — Я — Утакк, поэт Пяти Школ, высший артист и настолько вне вашего кругозора, что я желаю простить ваше нападение на свою фигуру, которое, с вашей стороны, было из-за страха и неосведомленности. — Друхари не увидел никакого отклика на наблюдающих лицах. — Я желаю простить вас, — повторил он, вкладывая все серебряные обороты убеждения в свой голос, лицо и фигуру.

Вода снова прижала его к стене.

Они удерживали его, беспомощно извивающегося, казалось вечность, хотя это была только минута или около того, а, затем, вместо того, чтобы отключить воду, они закрыли дверь, прервав поток.

Утакк сел в лужу на полу своей кельи и уставился, не веря, на закрытую дверь. Он вскочил и бросился к ней.

— Выпустите меня, — закричал он, ударяя по пластали руками и пиная ее. — Выпустите меня!

Рассредоточенные полукругом, с поднятым и отслеживающим оружием, Охота наблюдала в тишине, как Утакк, дракон Кабала Пронзенной Розы, бродил туда-сюда по высохшей равнине безымянной планеты позабытого солнца за пределами Галактики. Позади них посередине выжженной отметины от своего приземления находился шаттл, поток сервов Ордена молча выгружал ящики с боеприпасами из грузового отсека и составлял их так, как предписывал Устав ордена.

Тангата Ману наблюдал в тишине, как друхари шаркает и спотыкается на равнине, как его тащащиеся ноги поднимают маленьких пыльных дьяволов, которые оседают, обессиленные, назад на землю после прохода ксеноса. Железная цепь, прикрепленная к ошейнику, шипела сквозь пыль, пока ксенос двигался, другой ее конец был в руке Брата Фолау.

Воздух был разреженным и холодным, с сухостью, которая говорила, что никакой дождь не падал на эту планету пару десятков тысяч лет. Это был старый и уставший мир, все грубые геологические края его юности сгладились бесконечными тысячелетиями. Утакк привел их сюда, пообещав найти портал в паутину, ведущую к самому Темному Городу. Но, они стояли в тишине уже часы. Позади себя, Тангата Ману услышал, как суета разгрузки превратилась в ожидательную тишину. Сервы Ордена закончили приготовления. Они тоже ждали, наслаждаясь кусающим холодком воздуха, чистого от вечноприсутствующей вони переработанной атмосферы, которая была их судьбой на борту корабля. Поскольку больше им делать было нечего до того, как друхари найдет портал, Тангата Ману решил позволить им это. Что-нибудь, чтобы растянуть это время.

Потому что, если друхари говорил неправду, или не был в состоянии найти и открыть портал, тогда краткая отсрочка казни, дарованная Тангате Ману Алым Потоком, закончится. Он встретит свой конец на позабытом мире за краем Галактики.

Поэтому, Капеллан ждал, и единственными звуками, кроме разочарованного шелеста пыли, поднимаемой, а затем опускаемой ветром, были спотыкающиеся шаги друхари и шаркающие движения Ионы, пока он ходил кругами, высматривая двери. Тангата Ману привел сына и его мать — их жизни будут длиться столько же, сколько и его. Оставить их на Никоре означало бы то, что наказание настигнет их. К тому же, после пленения Утакка, и части, которую они сыграли в этом, Тангате Ману пришло в голову, что они оба могут быть снова полезны.

Ожидание, тем не менее, было долгим. И, пока собратья, Охота, ждали в невозмутимой тишине, отслеживая своим оружием друхари во время его прогулки по равнине, то же самое нельзя было сказать о Библиарии, Те Кахуранги. Тангата Ману ощущал его взгляд, как физический, так и духовный, падающий на него снова и снова. Он задумался, как еще долго Библиарий будет сдерживать себя до того, как объявит миссию бесцельной и экспедицию пустой. Затем приговор будет приведен в исполнение, и Те Кахуранги, в конце концов, достигнет своей долгожданной цели.

Пока время тащилось дальше, прогресс друхари стал медленнее. Его тащащиеся ноги оставляли дорожки в пыли, дорожки, которые становились все более рельефными, когда солнце этого потерянного мира, разбухшая, истощенная звезда, которая выбрасывала мало света и еще меньше тепла, начало опускаться к горизонту. Если Утакк не найдет портал в паутину сегодня, Тангата Ману не был уверен, что у него будет шанс поискать его завтра, потому что дни на этом уставшем мире были долгими, каждый длился почти неделю.

Вопреки себе, Тангата Ману бросил взгляд в направлении Библиария, только для того, чтобы увидеть, что Те Кахуранги смотрит на него. Библиарий указал на ближайший каменный выступ, выдающийся из равнины, стертые останки какого-то обширного пласта полевого шпата, который когда-то доминировал над равниной. Сейчас, он был немного выше, чем двое Кархародонов, которые пошли и встали рядом с ним.

Те Кахуранги указал на солнце. Оно давно прошло свой зенит и опускалось к горизонту.

Тангате Ману не было необходимости смотреть на него. Он понял, что время заканчивается. Он сделал знак освобождения, что они могут говорить, и Те Кахуранги показал свое согласие.

Они будут говорить.

— Это план — безумие, — сказал Библиарий.

— Этот план работает, — сказал Тангата Ману.

— Так же, как и другие твои планы. Собратья заплатили цену, жизнями, за твои схемы.

Тангата Ману отвернулся. Он пристально посмотрел на равнину, туда, где спотыкался друхари, ищущий след портала в месте без характерных черт. — Теперь моя жизнь принадлежит тебе, брат. Сколько времени ты мне даешь до того, как заберешь ее?

— У тебя время найти портал до того, как солнце сядет, — сказал Библиарий.

— Что потом? Ты исполнишь приговор? Ты настолько страстно желаешь увидеть меня мертвым, брат?

Те Кахуранги покачал головой. — Ты вернешься к собратьям, чтобы они смогли увидеть, что приговор исполнен.

— Тогда мы потеряем Стекло.

— Мы? Ты был тем, кто потерял Стекло… брат.

— Я… я это знаю. — Тангата Ману снова повернул взгляд к Библиарию. — Ошибка — моя. Я заплачу цену, если мне не удасться исполнить Клятву. Но, план работает. Мы сломали его. Он найдет портал и откроет для нас путь к Темному Городу. Там, мы найдем Пустотное Стекло, и заберем его. Дай, всего лишь, еще немного времени.

— Скольких жизней стоили твои планы, брат?

— То, что мы настолько приблизились к возвращению Пустотного Стекла, это из-за моих планов. Я потерпел неудачу, но другой потерпел бы неудачу абсолютно.

— Я не ставлю под вопрос твои идеи, я ставлю под вопрос их цену. Этот план… — Библиарий посмотрел на Тангату Ману. — Этот план, даже если сработает, будет дорого нам стоить.

— Но, ради Стекла, цену, определенно, стоит заплатить?

Взгляд Те Кахуранги обратился внутрь, когда он задумался о вопросе. — Я не знаю. — Библиарий снова посмотрел на Капеллана. — Мы не знаем. Пустотный Отец приказал Позабытому позаботиться о Стекле. Тысячи лет мы хранили его в безопасности. Но никто среди нас не знает о его предназначении, как и то, почему оно должно быть выброшено в пустоту на все времена. Если у него и были использование и сила когда-то, никто теперь не может использовать его.

— Позабытый забрал Стекло по приказу Пустотного Отца, чтобы оно оставалось в тайне. Ты тоже знаешь истории о нем: что в крайней необходимости, мы можем посмотреть в его глубины и увидеть ответ на наше отчаяние.

— Я смотрел в него. Все, что я видел — это черное стекло.

Тангата Ману вздохнул. Давным-давно, он тоже пристально смотрел в его глубины и видел только темноту. — Но, зачем Пустотный Отец приказал Позабытому хранить его, с Клятвой и Обещанием, если оно не нечто опасное и имеющее значение?

— Я бы не хотел осмеливаться предполагать мысли Пустотного Отца. — Те Кахуранги посмотрел вверх на небо, скользящее к ночи. — Многое изменилось с тех пор, как Стекло было потеряно, и ты впервые принял Клятву. Галактика сломана, расколота напополам. Монстры шевелятся и просыпаются. Мы растянуты, растянуты тоньше волоса. Одного натяжения, я боюсь, будет достаточно, чтобы сломить нас.

— Тогда, тем более есть причина найти Стекло.

Те Кахуранги пристально посмотрел на своего брата. Их глаза были темными, темными, как Пустота, и каждый увидел Пустоту в глазах другого, потому что в ней они проводили тишину своих жизней.

— У тебя время до наступления ночи. — Те Кахуранги пошел назад туда, где стояли четверо охотников, расположенных полукругом, все еще терпеливо отслеживающих своими болтерами медленные передвижения друхари.

Тангата Ману пристально посмотрел на своего брата, затем посмотрел на положение солнца. Сейчас оно было в паре ладоней от горизонта. Но, эта планета вращалась медленно. Все еще оставалось время. Медленно, Капеллан прошел вперед, занимая свое место в охранной линии, и стал ждать. Ожидая, он успокоил свое дыхание и, глубоко в своем разуме, начал Литанию Потерянного, отправляющегося в Пустоту.

Ирайя пыталась не смотреть, куда они идут. Она вообще пыталась ничего не видеть. Но, иногда, ее нога натыкалась на что-то — была ли это плита или разрыв в реальности, она не знала и не могла знать — и, споткнувшись, она смотрела за периметр непосредственного пространства вокруг себя, и снова видела, где она была, и ее разум пасовал, пытаясь погрузиться в себя и прочь от невозможных вещей, которые двигались на краях зрения. Иногда, они были даже не на краях зрения, а прямо перед ней, и ей приходилось уклоняться, следуя по пути вверх или вниз, или под, или сквозь, или по кругу. Некоторые пути были запахами, другие были танцами, хотя большинство были утомительным походом, трудными шагами с опущенной головой. Там, где путь отклонялся — и с этими путями, странствие, принимавшее их форму, становилось совершенно чем-то иным — Ирайе приходилось отрывать взгляд от руки Ионы, крепко прижатой к ее груди, и смотреть на серые очертания Повелителей. Они шли впереди от нее, на вид невозмутимые перед лицом как невозможности, так и чудовищности, и она следовала за ними, страшась остаться позади и потеряться.

Не было никакой возможности сказать, как долго они следовали за Повелителями — на этих путях не было ни дня, ни ночи — кроме как по случайным остановкам для отдыха. Но, среди невозможностей, которые окружали их, Ирайя потеряла счет даже им, пытаясь не отставать, пока Повелители быстро шли дальше, держа руку Ионы, пытаясь убеждаться, что она не потеряет Повелителей, когда путь превращался из чистого пути в несколько последовательностей, в падающие лепестки цветка, в возвыщающуюся мелодию песни.

Ирайя, едва не упавшая, когда путь превратился в осколки под ее ногами, остановила свое падение парфюмом, который она схватила свободной рукой. Его запах, впившийся в ее пальцы, принес мимолетное воспоминание о ее детстве на Монтероссо, потому что это был запах розы и мандрагоры.

Но, в то время, как сам путь смещался между чувствами и телом, это, все еще, был путь, с присущей логикой, которая исходила от его начинания в одном месте и прохождения к другому. В тех нескольких случаях, когда Ирайя позволяла своей концентрации высказывать и своему взгляду блуждать, она смотрела сквозь смещающиеся стены паутины на перемещающиеся миры, которые та пересекала.

Иногда то, что она видела, появляющееся и исчезающее из вида, как будто видимое сквозь дождь или туман, или как фрагменты разговора, услышанные в людной комнате, было обнадеживающе твердым и реальным: красной равниной, подобной той, на которой друхари открыл портал; облаками, проносящимися мимо, коричневыми, красными и пурпурными; темным, покачивающимся океаном, движущимся под звездами. А, в другой раз, когда она позволяла своему взгляду блуждать, она смотрела на безумие, ставшее материальным. Горы, перевернутые на свои вершины, капающие камнями, словно кровью; фонтаны плоти, взбалтывающие части тел в новые и неправильные комбинации; цвета, взрывающиеся в запах, а затем превращающиеся в звук. И, иногда, она видела умы, разумы с телами, которые были творениями их безумия, смотрящие на нее сквозь тонкую пряжь нереальности, которая отделяла ее от того, что было снаружи. Могли ли они смотреть сквозь колеблющиеся слои бытия и чувствовать ее? Ирайя надеялась, что нет, но их глаза, их глаза двигались, отслеживая колонну, пока она продвигалась по пути.

Именно тогда, когда ее блуждающий взгляд переместился к движению пряжи реальности, которая напоминала как перемещающуюся фрактальную масляную пленку, так и кульминацию гимна, который она когда-то давно слышала на молебне, Ирайя увидела это. Прорезавшейся сквозь музыку и фрактал, прорывающейся сквозь вуали, которые скрывали одну ветвь паутины от другой, была ужасная когтистая перчатка, шприцы на ее пальцах сочились зеленым, желтым и пурпурным ихорами.

Ирайя закричала.

Она ничего не могла с собой поделать, потому что носителем этой перчатки, и пытающимся пробить себе путь сквозь разрыв в реальности, который оно прорезало, было существо из ночных кошмаров: лицо, сшитое и спаянное, зашитый рот и навсегда открытые глаза. Ее крик вызвал незамедлительный отклик от Кархародонов; залп болтерного огня превратил перчатку и ее носителя в лоскуты плоти и осколки кости.

Но, там были другие, быстро последовавшие за первым, направляющиеся к разрыву в пространстве, который позволял им смотреть на скрытый путь, по которому Утакк вел Кархародонов.

Пока Ирайя пятилась назад, тащя Иону за собой, подальше от приближающихся ужасов и ответных залпов болтерного огня, она услышала, как Повелитель говорит с друхари, и, из-за этого, она поняла, больше, чем из-за чего-нибудь другого, насколько опасной была их ситуация, потому что Повелитель настолько редко говорил.

— Они не должны следовать за нами. Найди выход.

С братьями Охоты, установившими заградительный огонь, Утакк повел отряд по извивающимся, поворачивающим путям, пока Кархародоны сражались в тишине, передавая приказы жестами и сигналами, единственными звуками были ударные сотрясания болтерных снарядов, выбивающих искры из сновидений и осколки ночных кошмаров из стен миров, между которыми они проходили.

Ирайя чувствовала, как ее спину покалывает от страха того, что какое-то ужасное оружие прикасается к ней агонией: она уже раньше видела боль, которую друхари причиняют своей добыче. Впереди, она могла слышать, как Утакк утверждает, что ведущего из паутины портала не будет еще много миль, в то время, как Тангата Ману настаивал, всей властью Повелителей, чтобы он нашел один незамедлительно, чтобы их не уничтожили среди эти туннелей.

Именно тогда Ирайя увидела, что Иона пристально смотрит на что-то позади нее.

Никогда раньше она не видела, чтобы его глаза были настолько сфокусированными, настолько ясными. Он смотрел на что-то. На что-то, прямо позади нее.

Ирайя почувствовала, как ее кожу покалывает. Она не хотела оборачиваться. Если приближалась их смерть, она не хотела видеть лицо того, что заберет ее у Ионы. Она попыталась подтянуть его к себе, но он оттолкнул ее, и она услышала, как Иона тихо смеется.

Никто, даже Иона, не будет смеяться перед приближающимся друхари с убийством в глазах и смертью в руках.

Поэтому, Ирайя повернулась, чтобы увидеть то, что заставило Иону смеяться.

Сначала, она ничего не увидела, кроме перемещающейся паутины и мимолетных изображений миров за ней.

Затем, когда довольный смех Ионы стал громче, это начало вставать на свои места. Это было здесь все время, но раньше она не могла это видеть.

Это была дверь. Дверь там, где раньше не было двери, но, тем не менее, дверь всегда была там. Дверь из смеха и веселья, озорная и широкая, проход, который тайно сговаривался с теми, кто видел его, шепча тем, кто видел его, что именно они одни были участниками шутки, на которую все остальные, проходящие мимо, не обращали внимания.

— Здесь.

Но слово было слишком тихим, затерянным среди столкновений болтерного огня и шипением боеприпасов друхари.

Ирайя повернулась и сделала жест Повелителю, который препирался с Утакком. Она снова указала. — Здесь!

Кархародон посмотрел туда, куда она указывала. Ирайя увидела, как глаза Тангаты Ману слегка расширились, их темнота стала глубже, когда он увидел, на что она указывает, перед тем, как быстро подойти к ней.

— Что это? — спросил Тангата Ману Утакка. — Ловушка?

Но, друхари помотал головой. — Я… я не уверен. Портал, определенно, хотя и не такой портал, какой я когда-либо видел раньше. — Утакк сделал паузу. — Может быть… я слышал истории, в шепотах и сновидениях, о зале, зале с тысячей колонн, который нашли только некоторые, один раз, и никогда снова.

Тангата Ману огляделся. Они были в опасности быть загнанными в ловушку в этой секции паутины, быть вынужденными принять бой с неизвестным числом друхари, с остальными, предположительно, направляющимися сюда. По крайней мере, дверь предлагала отступление.

Капеллан подал знак Брату Мату пройти первым в портал. Кархародон, с поднятым наготове болтером, остановился перед перемещающимся покровом света, затем, исчез за ним. С другой стороны покрова, как увидела Ирайя, Брат Мату явился преображенным: больше не человеком, но огромным хищником, напоминающим рептилию или рыбу, она не могла сказать, украдкой передвигающимся сквозь зеленые завитки плавучего леса. Все выглядело иначе, если смотреть с пути. Брат Мату исчез из вида на какое-то время, как будто он заплыл в огромный лес из раскачивающихся водорослей. Затем, водоросли разделились, и Кархародон снова появился, показывая, что путь чист.

Тангата Ману жестом показал Брату Фолау провести Утакка, отдавая ему железную цепь, присоединенную к ошейнику друхари.

Это оставило Те Кахуранги, Тангату Ману, Брата Хеху и Брата Иху удерживать периметр, и Ирайю, держащую руку Ионы и удивляющуюся, почему им не разрешают уйти в безопасное место. Пока она сидела на корточках позади Повелителя, пули разбрызгивали фиолетовый свет на двери, хотя свет двери делал нечто странное с оружием, превращая нейротоксиновые осколки друхари во взрывы диссонирующей музыки и заставляя лучевое оружие расплескивать цвета.

Тем не менее, пока оставшиеся Кархародоны удерживали периметр, посылая залпы болтерного огня в любого ксеноса, который рисковал войти в зону поражения выстрела, Ирайя, все еще, ждала с Ионой у двери.

В кратком затишье, когда Те Кахуранги, Брат Хеху и Брат Иху, отступили к порталу, Ирайя слегка сместилась, чтобы Тангата Ману смог увидеть ее.

Она сделала жест в направлении портала, для себя и Ионы, но Повелитель помотал головой.

Настолько удивленная этим отказом была Ирайя — какая возможная польза была от нее и Ионы здесь? — что она спросила. — Почему?

Повелитель, не отводя глаз от зоны поражения, сказал:

— Он нашел дверь. Может быть, она ждет его перед тем, как закрыться. Мы пройдем в нее вместе, последними.

Говоря это, Тангата Ману подал сигнал Братьям Иху и Хеху войти в дверь.

Чувствуя, что огневая мощь, направленная на них, уменьшается, атакующие друхари начали появляться из укрытий, выпуская залпы осколков в них.

Ирайя, скрывающаяся позади серой громады Тангаты Ману, осознала, что Те Кахуранги отступил так, что теперь стоял плечом к плечу с Повелителем. Она увидела, как рука Повелителя подала знак Библиарию, постукивая большим пальцем, запрашивая отвлечение.

В ответ, силовой посох Библиария вспыхнул зеленым огнем. Дыхание Ирайи стало туманом, когда температура упала, энергия высосалась из окружающего воздуха вспыхнувшим оружием. Затем, Те Кахуранги выпустил зеленый огонь волнами, похожими на волны, бьющие по усеянному скалами берегу. Приближающаяся линия атакующих обгорела дочерна, самые нетерпеливые из них были ободраны до костей перед ослепленными светом глазами Ирайи. Она увидела лишь неясную тень Те Кахуранги, проскользнувшую в дверь. И, как только Библиарий прошел в нее, Тангата Ману, выпустив волну заградительного болтерного огня в перегруппировывающегося врага, затащил ее и Иону в дверь. И дверь закрылась.

Там, где она была, не было ничего. Не было даже задержавшегося запаха озона, который, обычно, сопровождал открытие и закрытие портала в паутину.

Ирайя огляделась. Друхари говорил правду. Они вошли в мир. И дом. И зал с тысячью колонн.

Здание — Ирайя предположила, что это было здание, хотя и настолько огромное, что она не могла видеть стены — в котором они были, было рифленым и снабженным колоннами, колоннами, восходящими к потолку, настолько далекому, что она не могла сказать, были ли облака наверху нарисованными или реальными. Сами колонны, те, которые она приняла за ветви подводного леса, были похожи на деревья, поднимающиеся на тонких колоннах и, затем, расширяющиеся, чтобы создать потолок, который также был небом. Ирайя прищурилась и посмотрела сквозь лес из колонн, высматривая признаки окружающих стен, но они были затеряны позади колонн. Только намеки на свет, струящийся подобно пальцам сквозь бреши между колонн, намекали на освещенный солнцем мир с другой стороны. Но здесь, дом был испещрен шрамами от солнца.

Посмотрев вниз, Ирайя увидела, что пол был покрыт мозаичной плиткой в виде замысловатых геометрических рисунков, некоторые из которых, казалось, исчезают сами в себе невозможными петлями и возвращающимися спиралями, тогда как другие змеились на некоторое расстояние, собирая другие рисунки в целое, которое она, каким-то образом, чувствовала, но видеть не могла. Тем не менее, во многих местах было невозможно увидеть рисунки из-за куч опавших листьев, которые скопились в продуваемых тенях позади колонн и в тени других очертаний, которые она теперь видела: там были двери, множество дверей, одиноко стоящих без поддержки между колонн. Некоторые, отметила она, стояли криво, другие упали на землю, но там, все еще, было множество дверей, которые стояли вертикально, ожидая, чтобы кто-нибудь открыл их.

— Что это за место?

Ирайя повернулась, чтобы увидеть Повелителя, задающего вопрос Утакку.

Друхари, теперь уже практически вернувшийся к своим уровням красоты и хвастовства до пленения, широко провел рукой.

— Позвольте мне приветствовать вас в Зале Тысячи Колонн, Доме Чуда, о котором шепчутся во снах и рассказывают в поэмах, которые старше, чем Галактика. — Утакк поклонился, с острыми и сияющими в улыбке зубами.

Тангата Ману, с поднятым болтером, медленно кружил, внимательно наблюдая, в то время, как остальная Охота разошлась веером, занимая оборонительные позиции, которые позволяли им накрывать зону снаружи их периметра и, одновременно, защищать друг друга.

— Это не ответ на мой вопрос, ксенос.

Утакк рассмеялся, и звук посеребрил воздух. — Несомненно, даже мон-кей может видеть? Это, как я сказал, Дом Чуда. Отсюда открываются двери к раям и адам, к мирам и океанам, к безвоздушному пространству и сердцам звезд. Некоторые двери дают доступ к душам, а другие во сны, некоторые к песням, и еще больше к цветам.

Никогда не думали, на что похоже ехать на луче света? Здесь есть дверь к этому лучу. Вы хотите познать истинную любовь? Здесь есть дверь, которая приведет вас к сердцу того, кто видит, как его возлюбленный возвышается во славе и величии перед ним. — Друхари сделал паузу. — По крайней мере, так я слышал. Истории, так же, говорят, что двери откроются тем, кто им понравится, отведя некоторых к приключениям, других к славе, третьих — к вечному проклятию. Сделаете ли вы шаг? Вы не знаете, что обнаружите на другой стороне.

— Другие знают об этом месте?

— Как я сказал, оно парит на краю сна и скрывается под строками поэзии. Оно известное и неизвестное, предполагаемое и отвергаемое. Зал был потерян для памяти и помнится в песне. Здесь есть двери в места, до которых нельзя добраться по-другому.

— В Темный Город?

— Ах. — Утакк поднял палец. — Это любопытная вещь. Все дороги ведут в Темный Город, Город Ужасной Ночи, но говорят, что в Зале Тысячи Колонн нет такой двери, которая ведет прямо туда. Хотя, так же говорят, что желающие найдут путь. Если мы не сможем найти дверь, которая приведет нас прямо в Темный Город, мы, определенно, найдем путь к порталу, который приведет нас туда другим путем.

Тангата Ману указал на зал с колоннами. — Это безопасное место для отдыха? Нужно позаботиться о ранах.

— Это единственное безопасное место для лагеря перед тем, как мы доберемся до Комморры. Если вы хотите отдохнуть, это именно то место.

Ирайя увидела, что Тангата Ману бросил взгляд на Охоту. Брат Фолау и Брат Хеху были ранены и истекали кровью. И даже на невозмутимых лицах Повелителей напряжение от путешествия начинало показываться. Паутина не была легким местом для любого человека, даже для тех, кто был создан и обучен сопротивляться стрессам битвы и соблазнам, скрытным и явным, еретиков, ведьм и чужаков. Они все извлекут пользу из отдыха.

Тангата Ману показал Охоте занять караульные позиции, затем повернулся к Утакку.

— Мы отдохнум здесь один час. Брат Фолау и остальные братья будут поочереди охранять тебя.

Отдых был желанным, особенно пока Иона, казалось, собирался просто смотреть на двери и колонны, уходящие в бесконечность.

— Тебе нравится это место, Иона? — спросила его Ирайя.

Иона не повернулся, чтобы посмотреть на нее, но, с улыбкой на губах, он произнес:

— Дверь.

— Много дверей, — сказала Ирайя. — Я никогда не видела так много дверей. — Она взяла Иону за руку и, потянув его рядом с собой, пошла к колонне с выемкой у основания.

— Я собираюсь немного отдохнуть здесь, Иона, — сказала Ирайя. — Не отходи далеко.

— Дверь.

— Да, смотри на двери.

С Ионой, осматривающимся вокруг, Ирайя свернулась в защищенном месте у основания колонны.

Дом Чуда. Так ксенос назвал это место, и, несмотря на то, что она, обычно, выбрасывала из головы слова, произнесенные чужаком, в данном случае они казались подходящими. Но, кто мог бы создать такое место? И, для какой цели?

Она подняла взгляд на Иону, медленно и с любопытством кружащегося на месте. Он был ее домом чуда. Она ощутила колонну на своей спине. Она не давала ощущения холодного, грубого камня. Она казалась почти подвижной, она напоминала дерево, слегка покачивающееся от ветра, которого она не ощущала, но который перемещался среди ветвей, держащих небо.

Повелители, видела она, были разделены между теми, кто стоял на страже, и теми, кто отдыхал, хотя последнее казалось в ее глазах энергичной тренировкой: спокойно выполняемые шаблоны движений прерывались внезапными выбросами резких действий, когда зазубренные ножи пробивали воображаемых врагов или тыкающие пальцы выдавливали глаза. Тем не менее, Тангата Ману и Те Кахуранги сидели безмолвные и неподвижные, Капеллан скрестив ноги, Библиарий на корточках. Их глаза были открыты, но взоры вниз и их неподвижность абсолютными.

Для Утакка, привязанного к Брату Фолау, ожидание и тишина явно становились невыносимыми. Он попытался втянуть Брата Фолау в разговор, но Кархародон, все еще связанный Клятвой, не ответил, и, когда разговорные гамбиты друхари стали утомительными, Фолау рывком привел друхари к удушающей тишине.

Хотя Ирайя попыталась заснуть, она не могла успокоиться. Зал был слишком странным. Сдавшись, она поднялась и, взяв Иону за руку, начала ходить, держась внутри защитного экрана из Кархародонов.

— Как очаровательно… по-матерински.

Ирайя остановилась. Она бросила взгляд на Повелителей, но Капеллан и Библиарий оставались в своих безмолвных погружениях в себя; Охота отдыхала в боевых тренировках или стояла в карауле в то время, как Брат Фолау охранял привязь друхари, но не делал никаких попыток остановить его от разговора.

Она повернулась к ксеносу.

Утакк улыбнулся ей. Его зубы были ослепительными и острыми. — Я помню тебя, или, скорее, твоего очаровательного, хотя и немногословного, сына. Он заманил меня в ловушку, в которой я обнаружил себя. В самом деле, если подумать, ты ответственна за то, что я, Утакк, дракон Кабала Пронзенной Розы, коронованный лавровым венком поэт, застрял здесь.

Без какого-либо признака напряжения мускулов, Утакк прыгнул к ним, обнажив острые, как иглы, зубы, подняв руки в ударе когтями. Он пытался схватить Иону и оттащить его от нее. Месяц назад, Ирайя бы осталась прикованной к месту при его трансформации из создания исключительной красоты в кровожадного хищника. Но, за это время она вошла в великую тишину Собрания Повелителей; она ходила по палубам К Удовольствию Императора; она потревожила пыль позабытого мира и пропутешествовала по паутине.

Сделав все эти вещи, Ирайя не была сервом, которым она была раньше. Увидев вспышку движения друхари, и сразу поняв, что это собиралось стать местью, она двинулась. Но вместо того, чтобы попятиться назад на линии движения ксеноса, Ирайя сделала шаг в сторону, потащив Иону с собой, заставляя Утакка попытаться изменить направление в середине прыжка. Утакк попытался изогнуться в полете, но он не смог изменить импульс своего движения: одна рука потянулась к Ионе, но промахнулась, когти вместо этого оцарапали ее плечо. Во внезапной вспышке адреналина она едва ощутила жжение от порезов, но отпрянула дальше назад, помещая их вне досягаемости следующего прыжка.

Но, у друхари не было шанса снова прыгнуть. Брат Фолау резко натянул цепь, и Утакк рухнул на спину, его голова ударилась о покрытый плиткой пол, где мозаики образовывали невозможную петлю парадокса.

Тангата Ману и Те Кахуранги уже были на ногах. Капеллан поднял болтер, а силовой посох Библиария облизывал зеленый огонь. Тем не менее, когда они увидели, что друхари лежит на земле, их позы расслабились. Тангата Ману снова прикрепил свой болтер к поясу. Зеленый огонь на силовом посохе Те Кахуранги с мерцанием превратился в тусклое свечение, которое обычно освещало оружие изнутри, намекающее на скрытую мощь.

Пока Кархародоны убирали свое оружие, Ирайя отпустила руку Ионы и, сделав шаг вперед, пнула Утакка по голове.

— У моего сына были ночные кошмары о тебе. Он просыпался, крича твое имя. Но, с тех пор, когда мы увидели тебя, ночные кошмары прекратились. Он не может сказать мне, почему, но я думаю, это потому, что лично ты не настолько пугающий, в конце концов. — Ирайя снова пнула друхари. — Просто жалкий.

Капеллан и Библиарий посмотрели друг на друга, затем снова на Ирайю. Но, она уже отвернулась, и успокаивала напуганного Иону, держа обе его руки, смотря ему в лицо и говоря с ним, тихо, но настойчиво. Она не видела приближения Кархародонов. Она осознала, что они рядом, только тогда, когда их тени пали на нее, блокируя свет, который исходил из-за Зала Тысячи Колонн.

Вздрогнув, Ирайя обернулась и увидела лица двух Кархародонов, смотрящих вниз на нее. Ощущая ее дрожь, Иона, почти успокоенный, начал снова покачиваться вперед-назад. Ирайе понадобилась вся ее сила, чтобы удерживать его руки внизу, чтобы помешать им попытаться вырвать глаза. С необходимостью успокоить Иону, Ирайя не думая сказала: — Разве вы не видите, что пугаете его? Отойдите.

Как только она произнесла слова, они шокировали ее. Но, Тангата Ману с Те Кахуранги уже отступали, повинуясь приказу в защитном материнском голосе.

— Твой сын в порядке?

Вопрос задал Повелитель, Капеллан. Ирайя кивнула, молча, пораженная тем, что она сделала, и еще более удивленная эффектом.

— Ксенос не причинил ему вреда? — Вопрос пришел от Библиария, чье лицо было шероховатым от линий татуировок и чьи глаза были окнами в пустоту.

Ирайя помотала головой, все еще безмолвная. Но, за отступающей паникой, она начинала осознавать, что Иона представляет больший интерес для Повелителей, чем она осознавала. Чтобы он выжил, она поняла, ей придется еще больше произвести впечатление о нем на них.

Она взяла руку Ионы и протянула ее Повелителям. — Он видит двери, которые никто больше не может видеть. Это может быть полезно там, куда мы собираемся. Он может показать вам.

Когда она протянула руку Ионы двум Кархародонам, выражения, которых Ирайя никогда не видела раньше, промелькнули на лицах Повелителей. Она увидела взгляд Те Кахуранги, брошенный на Тангату Ману, с шоком дежавю, как будто глубокое воспоминание было вызвано из его глубочайшего прошлого; она увидела, как Тангата Ману начал поднимать свои руки, чтобы взять руку Ионы, как будто спасая кого-то за гранью спасения, с разрывающей, режущей тоской о потере на своем лице. Затем, Капеллан остановился. Он заставил свои руки опуститься и попытался отвернуться.

Но Ирайя, сделав шаг вперед, вложила руку Ионы в его. Она улыбнулась в его вздрогнувшее лицо.

— Зов природы, — произнесла она, и нырнула за одну из множества колонн до того, как Тангата Ману смог что-нибудь сказать.

Тангата Ману стоял, держа руку Ионы. Хотя ее сын был выше, чем сейчас она, он выглядел крошечным в сравнении с громадой Космического Десантника. Те Кахуранги, стоящий рядом со своим Пустотным Братом, смотрел на другую руку, которую Иона, казалось, протягивал ему. Затем, пока собратья пристально смотрели на сцену перед собой, Те Кахуранги взял другую руку Ионы.

С Кархародонами по обе стороны от себя, Иона начал ходить вокруг лагеря и, на ходу, он видел и указывал на двери, двери, скрытые в прямой видимости, двери, открывающиеся в колоннах или скрывающиеся в тенях, люки в мозаике на полу и отверстия в ткани воздуха.

— Ох, разве это не мило. — Хлопки, медленные и ироничные, эхом прозвучали в зале с колоннами. — Прикосновение. Двойные аспекты человечества, держание за руки.

Ваше прошлое и ваше будущее. Намного отличается от того, как ваш вид, обычно, взаимодействует — намного меньше выстрелов. Кто-то должен обессмертить это в стихе. — Утакк, сидящий с красной полосой, все еще багровой на его шее, продолжил.

— Но кто? Я знаю — это я.

Тангата Ману повернулся к друхари. — Продолжись насмехаться, и я заткну тебя, как раньше.

— Я стою, ну, сижу, на самом деле, обвиняемый в обвинении, в котором я невиновен — это не то, что случается слишком часто.

— Ты понял?

Утакк вздохнул. — Поэзия тратится напрасно на мон-кея. Да, я понял. — Ирайя появилась из-за колонны, и Тангата Ману попытался отдать Иону ей.

— Дверь, — сказал Иона, направляясь в противоположном направлении, незамечая Кархародона.

— Он счастлив с вами.

Капеллан посмотрел вниз на юношу, держащего его руку. Ионе пришлось отпустить руку Те Кахуранги, чтобы указать вперед.

— Дверь, — произнес он. Затем Иона сделал нечто, чего Ирайя никогда не видела раньше. Он повторил слово, но, повторяя его, повернулся, чтобы посмотреть на Тангату Ману и Те Кахуранги. Он хотел, чтобы они тоже увидели дверь.

— Дверь.

Улыбка, незнакомая и неожиданная, сморщила лицо Библиария. — Я ее вижу.

Но Тангата Ману высвободил свою руку из хватки Ионы и, повернувшись к Ирайе, подозвал ее.

— Забери его.

До того, как Иона смог бы испортить момент, Ирайя подошла и взяла его за руку.

— Спасибо вам.

Она посмотрела верх и, увидела Повелителя, смотрящего вниз на нее. Ирайя улыбнулась. Тангата Ману кивнул и отвернулся в то время, как все те глаза, которые наблюдали, вернулись к обязанностям или отдыху. Кроме Библиария. Он смотрел на нее, темными и исследующими глазами. Ирайя увидела, как зеленый огонь его силового посоха загорелся, и она ощутила легкое дыхание мысли на мысли.

+Ты хорошая мать.+

Ирайя кивнула, неуверенная, как ответить на слова, произнесенные в ее собственном разуме.

+Ты вернула мне воспоминание о моей собственной матери, которая была потеряна. За это, я благодарен.+

— Не за что, Повелитель. — Ирайя ответила словами, неуверенная в том, что Те Кахуранги ясно расслышит ее мысли.

+Теперь отдохни. Нам еще долго идти, и нам понадобитесь вы с Ионой, когда мы достигнем конца путешествия.+

— Да, Повелитель. — Ирайя пристально посмотрела в шероховатое и разлинованное лицо, и воспоминание вспыхнуло в ее разуме: о Те Кахуранги, осуждающем Тангату Ману перед Собранием Кархародонов на борту Никора. И мысленный вопрос был задан до того, как она осознала, что хочет получить на него ответ.

Почему вы ненавидите Повелителя?

Глаза Библиария сузились, пока он пристально смотрел на нее.

+Я не ненавижу его. Он мой брат.+

Но разве все Повелители не братья друг другу?

+Я видел, куда преданность Тангате Ману ведет. Я видел, что происходит с теми, кто вовлечен в его планы.+

Его план — это то, что сохраняет Ионе жизнь.

Библиарий пристально посмотрел на нее, и его лицо стало темным, как его глаза.

— Ты говоришь о том, о чем понятия не имеешь. — Теперь Те Кахуранги произнес слова голосом; прикосновение его мыслей удалилось из ее разума. — Только неведение извиняет тебя. Больше не говори об этом. — После этого, Библиарий повернулся и ушел, собираясь проверить линию пикета на следы проблем.

— Очень интересно.

Ирайя повернулась, чтобы увидеть Утакка, смотрящего на нее.

— Расскажи, — сказал друхари.

— Я пну тебя снова, — сказала Ирайя.

Утакк обнажил зубы на нее, но Ирайя уже отвернулась. Найдя укрытие позади одной из колонн, она прилегла отдохнуть.

Мальчик беспокоил его. Отрицать это было нельзя. Сидя со скрещенными ногами, Тангата Ману обычно был в состоянии найти Пустоту внутри себя и отдохнуть там, живой до каждого мгновения, рассматривающий доли мысли и чувства, пока они пузырями поднимались из бесконечной Пустоты внутри, которая брала свое начало из бесконечной Пустоты снаружи. Но сейчас, как ни стараясь, Капеллан не мог избавить себя от воспоминания об Ионе, указывающего на двери, которые даже он, с его улучшенными ощущениями, не видел.

Его первая, осторожная мысль, была о том, что Иона был псайкером. Но взгляд на Те Кахуранги показал, что дело было не в этом. Библиарий, видя его вопрос, показал, что он наблюдал за юношей, и не было никаких признаков психической активности.

Какая бы способность не способствовала Ионе видеть двери, которые никто больше не мог видеть, она не была связана с притягиванием энергий имматериума.

Пока Иона водил Капеллана за руку вокруг их временного лагеря, щебеча радостные крики «Дверь», Тангата Ману, всеми своими чувствами, естественными и улучшенными, напряженными до максимума, пытался понять, как Иона мог чувствовать то, чего не мог он. И только теперь, сидя со скрещенными ногами, пытаясь найти Пустоту внутри, он начал понимать. Анализируя сохранившиеся чувственные и кинестетические воспоминания, которые были внедрены в его память, Тангата Ману прошел по тому же самому пути снова. И, со знанием того, где и когда Иона видел двери, теперь он был в состоянии увидеть множество едва уловимых подсказок и маркеров, которые воспринимал мальчик. Иона видел узоры, которых не видел он, и, так же важно, он видел небольшие изменения в существующих узорах.

Это было так, словно он видел пейзаж, как музыку, ритмическую и математическую фугу, в которой двери, которых больше никто не видел, были очевидными.

Пока Тангата Ману просматривал свои воспоминания, он осознал, что глаза Ионы были серыми. Не присматриваясь, он не видел этого раньше. Глаза мальчика были того же самого серого оттенка, как и броня Кархародонов.

Тангата Ману поднялся, автоматически проверяя статус лагеря на потенциальные угрозы или ослабление караульной дисциплины. Но, он сразу увидел, что братья в карауле поддерживали свою концентрацию. Ксенос, охраняемый Братом Фолау, показалось глазам Капеллана, сочинял стих — Тангата Ману вознес краткую, но искреннюю безмолвную молитву Пустотному Отцу, чтобы ему не пришлось услышать законченную работу — в то время, как Иона с Ирайей спали, сын прислонился к матери.

Затем он повернулся и увидел Те Кахуранги, пристально смотрящего на него с того места, где сидел на корточках, предпочтительной медитативной позы Библиария.

Тангата Ману кивнул Те Кахуранги, и Библиарий поднялся с земли, как устремляющаяся вверх гора.

Было очевидно, что никто из них не смог найти привычную гармонию в Пустоте.

Тангата Ману указал в направлении, слегка в стороне от остального отряда, и Те Кахуранги, после паузы, кивнул свое согласие. Они пойдут вместе, нарушив границы этого странного места, подальше от ушей, которые могут услышать.

Пока они шли между колонн и дверей, которые стояли закрытыми или висели приоткрытыми или лежали на замысловатой мозаике пола, казалось, что их шаги были тихи, поглощаемые лесом из колонн. Они остались в поле видимости лагеря, когда вошли в неровный круг вокруг периметра. Те Кахуранги подал знак, что, с согласия Тангаты Ману, они временно освободятся от строгости Клятвы Безмолвия. Капеллан кивнул свое согласие.

— Это место не похоже ни на одно, какое я видел в Галактике, — сказал Те Кахуранги.

— Ты видел что-нибудь подобное?

— Нет, — сказал Тангата Ману. — Как я и не слышал ничего о любых местах, похожих на это.

— Оно мне не кажется работой друхари, как и тех, от кого они произошли.

— У тебя есть какое-нибудь представление о его создателях?

Библиарий посмотрел на Капеллана, идущего рядом с ним. — Ты бы хотел, чтобы я применил силу, которой обладаю?

Тангата Ману посмотрел в ответ. — Ты был послан сопровождать меня в этом путешествии против моей воли. Почему мне не стоит просить тебя использовать свои навыки для успеха миссии?

— Ты всегда неодобрительно смотрел на дар, который мне дал Пустотный Отец.

— Мне это показалось скорее проклятием, а не даром — тебе и Ордену.

— Это то, что мне было даровано. Но, что касается твоего вопроса, я уже попытался. Я могу ощущать только самые далекие отголоски тех, кто создал это место изначально. Оно старое. Старое за гранью всего, что я знаю. Старше, чем город, который мы ищем. Друхари заявляет, что знает о нем, но оно не часть их владений — оно стоит особняком, потерянное.

— Здесь есть опасность?

— Где в этой Галактике нет опасности? — Библиарий сделал жест, вмещающий бесконечно удаляющийся зал. — Но, опасность здесь не такая, как от клинка или болтера, как от ереси или колдовства. Опасность в том, чтобы забыть, кто мы.

— Мы — сыны Пустоты. Мы не забудем.

Библиарий сделал жест назад, в направлении того места, где был разбит их маленький лагерь.

— Из того, что я увидел, — сказал Те Кахуранги, — ты, должно быть, пересматриваешь свой план. Я думаю, что это к лучшему. Он никогда не был обречен на успех.

— Почему ты думаешь, что я пересматриваю его?

Библиарий пристально посмотрел на Капеллана, сузив темные глаза. — Ты, все еще, хочешь продолжить его? Теперь?

— Я принес клятву вернуть Пустотное Стекло. Я публично дал эту священную клятву перед Собранием Ордена Кархародонов Астра, во имя Пустотного Отца. Я, с таким же успехом, могу вернуться назад, как и бросить вызов Теневому Лорду.

— Он доверяет тебе. Мальчик доверяет тебе.

— Нет ничего и никого, чем бы я не пожертвовал, чтобы вернуть Пустотное Стекло. Обладая им, мы будем в состоянии повернуть прочь волну, которая угрожает смести нас. В данный момент, я верю, что наши враги не полностью понимают, чем они обладают. Если они придут к этому знанию, тогда, кто знает, что они будут в состоянии сделать. Кроме этого, любые рассуждения незначительны.

Библиарий положил руку на плечо Капеллана, останавливая его на ходу. Двое Кархародонов повернулись друг к другу.

— Ты вынес такое суждение раньше, давным-давно. Ты ошибался. Обстоятельства сейчас схожи с теми. Ты желаешь чего-то всем своим естеством и готов отбросить в сторону все обсуждения и обстоятельства ради преследования этого. Другие заплатили цену раньше. Так будет снова?

Лицо Капеллана потемнело. — Ты дал слово, что никогда не будешь снова поднимать эту тему.

— Я не думал, что увижу, как ты повторяешь те действия.

— Это не одно и то же.

— Обстоятельства отличаются, но, из того, что я вижу, ты ни на йоту не изменился по сравнению с тем, кем бы тогда.

Капеллан уставился на Библиария. — Во имя Пустотного Отца, ты возьмешь назад то, что сказал, или я брошу тебе вызов за это перед всем Орденом.

Библиарий посмотрел в ответ, не отступая перед Капелланом.

— Ты забываешься, брат. Ты осужден Собранием. Смерть предписана тебе, и отложена только с молчаливого согласия Теневого Лорда. Ты, являющийся ходячим мертвецом, не в том положении, чтобы бросать мне вызов.

— Пока я не услышу противоположное от Алого Потока, командование этой миссией — моя прерогатива, брат. Ты не будешь пытаться подорвать меня, отменять мои приказы или противоречить мне при выполнении этой задачи.

— Судя по тому, как эта миссия продвигается, мне не придется. Ты осудишь сам себя своей неудачей — или своим успехом.

— Ты думаешь, что Алый Поток будет озабочен тем, каким образом я добьюсь успеха?

— Обычно, нет. В этом случае, да.

Плечи Капеллана поникли. Его взгляд сместился от Библиария. Он уставился, не смотря, сквозь лес из колонн, в даль, у которой не было видимого конца. Затем, он снова посмотрел на Те Кахуранги.

— Ты, в самом деле, думаешь, что я бы сделал это, если был бы другой способ, брат?

— Я думаю, что потеря Пустотного Стекла гложет твою душу, как бы это глодало мою, что ты не способен рассудить, что соразмерно с его возвращением и что выходит за рамки.

— Ты думаешь, что то, что я планирую, выходит за рамки?

— Да, — произнес Библиарий. — Да, я так думаю.

— Но, это, всего лишь, одна жизнь. Разве Империум не тратит тысячи, десятки тысяч, жизней каждый день, пока мы пытаемся отвратить тьму? Разве мы не отдадим свои жизни, не думая, на службе Пустотному Отцу и во исполнение наших клятв? Почему эта одна жизнь настолько отличается?

Библиарий смотрел на Тангату Ману, и видел напряжение на его лице, пока тот говорил, и дрожь в напряжении его мускулов, и тень страха проклятия, которая висела в его разуме и сердце.

— Тебе не нужно, что я ответил на это за тебя, брат. Тебе нужно ответить на этот вопрос самому, чтобы твоя душа не пала во тьму и твой дух был потерян.

Город был ожившей картиной.

Город был живым существом, извивающимся в той, бесконечно малой точке, где удовольствие и агония встретились и слились.

Город был мерзостью, раком на Галактике, поглощающим все и всех, принесенных ему, чтобы накормить его темные похоти.

Город был погребальной песнью для желаний, которые породили Ту Кого Не Называют, которая охотилась на него, ударяя по его защитам своими собственными ненасытными похотями.

Город был его домом.

Илу Лимну, архонт Кабала Пронзенной Розы, посмотрел на Комморру и, в своем сердце, он вздохнул. Не было никакого признака этого сердечного вздоха на его лице, лице идеальной плоскости и симметрии, потому что никто не возвышался до статуса архонта, позволяя работе своего сердца появляться на своем лице. Стоя на вершине Башни Розы с обслугой и воинами, рабами и просителями, и всеми остальными из бесконечного потока людей, которые ждали любого его слова и жеста, Илу Лимну выглядел каждым дюймом верховным архонтом. Но, в своем сердце, он вздохнул.

Илу Лимну устал.

Он прожил бесчисленные века, его жизнь продолжалась и, в нескольких случаях, возвращалась к нему с помощью навыков выращивания плоти гемункулов. Он поднялся по рангам кабала обычными методами: с помощью предательств и убийств; с помощью успешных обесчещиваний и неудач соперников; с помощью временных альянсов, созданных против более могущественных врагов, которые продолжались так долго, пока враг оставался непобежденным, затем распадались в мгновение триумфа, когда бывшие союзники поворачивались друг против друга, чтобы увидеть, кто поднимется на следующую ступень лестницы. Он устранил предыдущего архонта Кабала Пронзенной Розы уловкой, настолько удачной, что она стала поговоркой среди амбициозных драконов во всем городе и его окрестностях: модифицировав аромат розы, которую архонт носил как знак и символ своей власти над кабалом, пока это медленно не отравило его.

Таким образом, он возвысился к власти и контролю над кабалом; он добился своего страстного желания и, долгие годы, наслаждался властью, которую это принесло ему. Кабал Пронзенной Розы, по традиции и по его собственному замыслу, оставался по большей части обособлен от безжалостной политики тех, кто пытался либо заполучить благосклонность Асдрубаэля Векта, Верховного Повелителя Темного Города, либо низвергнуть его. В этом кабалу служило его расположение: он находился в стороне от основной застройки Комморры, отделенный участками из мастерских и рабских загонов и скотобоен, и запретными пустошами Долины Хинном. Те, кто обитал рядом с великой башней Верховного Повелителя и крепости и основы власти его Кабала Черной Розы, редко заходили очень далеко от скопления огромных башен и растянувшихся дворцов, которые находились перед огромным и ужасным тронным залом Векта. В свою очередь, Верховный Повелитель очень редко призывал Илу Лимну к себе, и часто в тех случаях, когда город входил в кризис Разобщения, когда литая форма реальности, из которой он был сделан, смещалась и раскалывалась, обрушивая великие башни, открывая реки яда и крови там, где раньше были авеню и магистрали, и угрожая обрушить темные звезды со своего неба и широко распахнуть врата, установленные против кровожадных орд варпа, которые бродили, вечно голодные, за оберегами и чарами, установленными, чтобы предотвратить их проникновение.

Кроме хаоса Разобщения, Асдрубаэлю Векту требовался, каждый век, или около того, какой-нибудь акт преданности, какая-нибудь мольба или унижение, чтобы установить, еще раз, подчиненное положение Пронзенной Розы Черному Сердцу.

Когда Верховный Повелитель требовал это от него, Илу Лимну проглатывал гордость своей души и ярость своего сердца, и делал то, что требовалось от него, будь это личное унижение или служба его кабала какой-то схеме Чокнутого. В тайном месте своего глубокого разума, так Илу Лимну называл Асдрубаэля Векта. Чокнутый.

Флесаур своим знаком и честью, поэтому он не произносил его никому. Потому что он тоже был чокнутым.

И чокнутость возрастала, пока годы переплетались, пока не наступил один ночной день, когда, стоя на шипе Пронзенной Розы, смотря на пыточные парки и святилища боли, которые распространились в темных пеленах паслена и морозника, поблизости от Сада Розы, чокнутость не повернулась сама против себя. Архонт Илу Лимну посмотрел на воинов и мучителей, скульпторов плоти и убийц, которые стояли, готовые действовать по его слову, и выполнить любое его желание. Он посмотрел на все, чего достиг, на воинов кабала, собравшихся и сильных, на длительное умирание тех, кто пошел против него или противоречил его желаниям, он посмотрел на это все, и понял, что устал от всего этого. Он устал от всего этого. Завершения всех его желаний, будь они плотскими или интеллектуальными, будь они материальными или эстетическими, были его.

Наряду с силами жизни и длительным умиранием, Илу Лимну ваял живописные картины в самых изысканных изображениях долгого падения своего народа и их ярости против своего умирания. Он орудовал кистью и кровью, чтобы создавать изображения, которые приковывали к себе внимание достаточно глупых, кто посмотрел на них. Там они оставались, прикованные к вечному изучению его видения сердца тьмы, так что всё, что они могли делать, это бормотать, хором без остановки: — Пожалуйста, пожалуйста, — их дрожащие голоса растворялись в бесконечных лабиринтах Сада Розы.

Архонт Илу Лимну взошел к власти и престижу, к великолепию в искусстве и могуществу в зрительном восприятии. Он сделал все эти вещи и прославился в них на бесчисленные годы.

Но, слава потускнела.

Убыль была медленной, поначалу. Легкое уменьшение вкуса, с которым он приветствовал закованного в цепи заговорщика, доставленного к нему. Уменьшение удовлетворения в успешно выполненном мазке кистью, который идеально передавал момент внезапного, зарождающегося отчаяния, когда убегающий пленник, предназначенный для арены, появлялся из туннеля только для того, чтобы обнаружить себя смотрящим вверх на зрителей, расположенных наверху, собравшихся, чтобы увидеть, как он умрет.

Сначала, он пытался сохранять вкус власти, вводя в действие схемы, очень скрытные и коварные, чтобы искоренить предателей в своем собственном кабале, и чтобы низвергнуть самых проблемных из своих соседей. Но заговорщики были, по большей части, плохими имитаторами его собственной коварности, а кабалы были нижестоящими, скорее мясными мухами, которых отгоняют, чем соперниками. Что касается соперников, по правде было только Черное Сердце и, в своем сердце, Архонт Илу Лимну, понимал, что не стоит восставать против Чокнутого. Из множества темных удовольствий, которые он испробовал, самоистязание было ему меньше всего по вкусу. Он не хотел сделать себя объектом ужасов, которые Асдрубаэль Вект причинял тем, кто переходил ему дорогу. В искусстве, он искал пути более абстрактные и более реальные, создавая живые скульптуры из вещей, которые никогда не жили — он даже стал превращать ввезенный камень в статуи — и создавая картины из не допускающих отклонений геометрических структур из того, что меньше всего подчинялось математическим правилам, живых существ.

Но, Илу Лимну вскоре осознал, что это было, всего лишь, усовершенствованием навыков, в которых он уже был безупречен: они могли смягчить гложущую неудовлетворенность не больше, чем он мог отказаться от своего положения. Восхождение, пришел к осознанию Илу Лимну, было односторонним, а падение, окончательным.

Это произошло тогда, когда, сидя на Терновом Троне, Архонт Илу Лимну осознал, что он, если сможет, примет это падение, если оно будет, по-настоящему, окончательным. Пока бесконечная последовательность из последователей и почитателей, из амбициозных и преступников, из коварных и жадущих, представляла себя ему, чтобы найти его одобрение и покровительство, он понял, что устал сверх ощущений.

То, чего он хотел, одного и чистого и неиспорченного, это конца. Конца лукавым лицам и волчим взглядам, конца воплям, как восторженным, так и мучительным. Конца схемам и интригам, аплодисментам и улыбкам. Конца всему.

Но, больше всего, конца своему собственному голосу, лицу, которое пристально смотрело на него с его тщательно вылепленных двойников, жадно изучающих мимику его фраз и жестов. И конца своему собственному присутствию в своем собственном разуме.

Но, смерть не приходила настолько легко к архонту Пронзенной Розы. Он познал смерть, он познал ее множество раз, только для того, чтобы скульпторы плоти вернули его назад из банок с кровью и осколков костей, которые были в их распоряжении. Но, даже если бы он отменил свое воскрешение, как мог бы, не было бы истинного конца. Его душа была отдана Той Кто Жаждет. Там, в Ее болезненных, сладких объятиях, она будет существовать вечность.

На следующий день, врезавшийся в память, когда темные звезды Комморры были скрыты, и ночь опустилась днем на город, Архонт Илу Лимну пришел к единственному оставшемуся желанию сердца: истинной смерти. Не смерти друхари, смерти, отложенной из-за страха перед Той Кто Жаждет, но истинной смерти.

Истинной смерти пустоты. Илу Лимну хотел умереть.

Поэтому, с того времени, он направлял свои значительные ресурсы и даже еще более значительный разум на изучение того, как было возможно такому существу, как он, познать истинную смерть. Многие знание были тайными практиками и темными томами, с которыми он консультировался. В городе, где знание было силой, а слухи были его валютой, новости о его поисках начали медленно распространяться через многих ищеек, которые покупали и продавали обрывки информации и догадок.

Шепотки, среди отчаянных и ищущих, говорили об архонте, который искал способы причинить истинную смерть; Илу Лимну, настолько же искусный в темных искусствах дезинформации и направления в другую сторону, как и любой в Комморре, позволил слухам кружиться, самой тонкой из сетей, отсеивающей истину и ложь Темного Города. Потому что, конечно же, было правдой то, что он искал истинную смерть, но самая искусная ложь — это такая, которая находится ближе всего к правде: все просители и искатели, все соперничающие архонты, представляли себе, что он страстно ищет способы причинить истинную смерть, чем он сможет вычеркнуть и полностью уничтожить некоторых ненавидимых соперников, уничтожив их самую душу без надежды на возвращение. Никто из сплетников не представлял, что архонт ищет секрет для себя. Поэтому, они продвигались, сквозь трущобы и рабские загоны, к великим садам Пронзенной Розы — несомненно, намного больше из них пытались предпринять путешествие, но обнаруживали себя невольными обитателями этих самых рабских загонов — и просили аудиенции с архонтом. Мало кто добирался до Сада Розы; еще меньше видели Терновый Трон. Из этих, осталась только горстка, которой дали разрешение вернуться с тем, что они пообещали.

Одним из них был Марек Крайт.

— Что это за место?

Вокруг них, из маленьких погребальных костров, поднимались столбы сладко пахнущего дыма. Хотя, это не дым заставил задать вопрос Тангату Ману, а то, что он увидел горящим в погребальных кострах, которые усеивали долину.

— Кое-где, где нас не побеспокоят, — ответил Утакк, ведя их вперед, с железной цепью, все еще прикрепленной к его ошейнику.

Но, ужас от того, что он видел, снова вызвал вопрос у Капеллана. — Что это за место? — повторил Тангата Ману. Среди и рядом с пеплом дымящихся погребальных костров, были останки того, что сжигалось в них: руки, пальцы рук, пальцы ног, иногда целые конечности или части головы.

Утакк поднял палец к губам. — Позже, — прошептал он. — Когда мы будем в безопасности.

Долина была пуста. Ничто не двигалось в ней, кроме дыма. Наверху, сквозь пахнущие медом испарения, светили двойные темные звезды Города Ужасной Ночи, тот город, к которому они переместились, сначала сквозь паутину, а, затем, в конце концов, из Дома Чуда, Зала Тысячи Колонн. Иона показал им путь из зала, когда открыл дверь в нем, указывая и произнося свое единственное слово снова и снова. Никто из них, ни мать мальчика, ни Те Кахуранги, не могли видеть то, что видел Иона. Но, все остальные двери были закрыты для них, а те, которые открывались, вели только назад в зал.

Поэтому, они прошли в дверь, чтобы обнаружить еще одну дверь, а, затем, еще одну, и еще одну. Всегда двери, пока не показалось, что Иона вел их в свое навязчивое состояние: вселенную из дверей. Радость Ионы от нахождения каждой двери не уменьшалась, но, что касается остального отряда, волнение вскоре исчезло, чтобы смениться растущей тревогой, пока Тангате Ману не пришло в голову объявить остановку и спросить Ирайю, сможет ли она выяснить у своего сына, когда двери, в конце концов, приведут куда-нибудь. До того, как он смог сделать это, последняя дверь открылась в эту долину, и Тангата Ману понял, что ни прибыли. Дверь, через которую они прошли, растворилась позади них, и, когда Капеллан спросил Утакка, знает ли он, где они, друхари улыбнулся.

— Это хорошо, — прошептал он, пристально смотря в небо, — очень хорошо. Никто не увидит нас в долине в дневное время, и у меня есть место, недалеко отсюда.

— Отведи нас туда, — сказал Тангата Ману.

Кархародоны разошлись порядком боевого патрулирования, и Ирайя, с Ионой, держащим ее руку, последовали под прикрытием Капеллана. Утакк недолго вел их вниз по долине, а, затем ко входу в пещеру.

Следуя за Утакком, выполняя привычное визуальное и сенсорное сканирование во время непрерывного оценивания окружающей местности на предмет потенциальных точек засад и путей отхода поверхностными уровнями своего разума, Тангата Ману глубже осознал, что все вокруг них наполняло его глубочайшим отвращением, от крошащейся почвы, которая, как подтвердил анализ, была, в действительности, останками неисчислимых трупов, до мертвого темного света двойных звезд, до далекой погребальной песни боли, которая бренчала, постоянным подсознательным гулом, за пределами нормального восприятия. Но, Тангата Ману мог слышать крики, которые поддерживали это место.

В своем разуме он отказался дать ему титул «город».

Друхари начал взбираться вверх по краю долины, белая, известковая грязь рассыпалась под его ногами и руками, пока он не добрался до одного из входов в пещеру, которые испещряли склоны.

— Сюда.

Но, Тангата Ману остановил друхари.

— Проверь, — приказал он Брату Хеху, пока Брат Фолау держал цепь на шее друхари.

— Вы мне не доверяете? — спросил Утакк, улыбаясь. Улыбка показала его зубы. Вернувшись в Комморру, друхари восстанавливал свои силу и высокомерие.

Тангата Ману подал знак Брату Фолау: легчайшим из движений пальцем, но достаточным, чтобы отдать приказ.

Рывок едва не сломал шею друхари. Но, Брат Фолау знал, насколько сильно потянуть. Утакк уставился вверх, с красными глазами и свирепо, на Тангату Ману.

Капеллан уставился в ответ, глазами темной Пустоты, пока Утакк не опустил взгляд.

— Чисто. — Появился Брат Хеху.

Тангата Ману показал друхари встать. Затем, с Братом Фолау во главе, и Утакком, идущим рядом с Капелланом, они вошли в холм.

Туннель поворачивал и возвращался к себе, минуя другие входы в туннель, но медленно поднимаясь. Канделябры линовали стороны, вспыхивая при их приближении, а, затем, снова погасая, когда они проходили.

— Просто одно из маленьких удобств, которые мы считаем само собой разумеющимися здесь, в Комморре, — сказал Утакк. Тангата Ману посмотрел на друхари, но, до того, как он смог показать ему молчать, Утакк продолжил. — Вам, в самом деле, не надо быть настолько напряженными. Эти туннели настроены на мое присутствие. Если кто-нибудь еще попытается войти в них без моего разрешения, они сомкнуться на них всем весом горы.

Тангата Ману положил палец на губы друхари.

— Больше ни слова.

Он прочел показания своего ауспекса. Все было так, как сказал друхари: они были одни в этих туннелях.

Через полчаса марша, они, в конце концов, пришли к двери, блокирующей путь. Казалось, что она была сделана из ничего больше, чем дерева, но ауспекс Капеллана показал, что она кипит подавленной энергией, такой, что будучи высвобожденной, их всех выкинет из туннеля, как снаряды из пушки. Тангата Ману повернулся к Утакку.

— Ты можешь открыть ее?

— Конечно. Это моя дверь, доступ к моему хранилищу и моему здоровью, месту, которое только мое и ничье больше. Никто не знает о нем.

Капеллан недоверчиво посмотрел на дракона. Тангата Ману хорошо знал о подозрениях, которые правили среди высших эшелонов в Темном Городе. Он сомневался, что Утакк мог бы сохранить такой секрет от своего архонта.

— Как мне известно, никто не знает о нем. Определенно, никто не может войти, потому что дверь прикодирована к моей душе. Даже если мой двойник будет создан из моих генов, дверь не откроется, потому что его душа не будет моей.

Тангата Ману показал Утакку выйти вперед.

— Мне ее открыть? — спросил Утакк. Капеллан кивнул свое согласие.

Итак, Утакк подошел к двери и произнес слово открытия, и отошел в сторону, чтобы Кархародоны смогли увидеть пространство за ней.

— Впечатлены?

Тангата Ману не ответил. Просканировав вход на наличие очевидных ловушек, он показал Брату Хеху возглавить отряд. Они вошли в место в практической последовательности, прикрывая друг друга, пока входили, затем, тотчас, перемещаясь к укрытиям и ожидая следующего до тех пор, пока сигнал «чисто», не был передан Тангате Ману и Те Кахуранги.

Тангата Ману показал друхари войти, затем последовал за ним.

Утакк ранее спросил, был ли он впечатлен. Вопреки себе, он был. Пространство было приблизительно таким же высоким, как Дом Чуда, хотя у него были стены, которые были ближе, установленные в сотнях ярдов от двери, и создающие неровный круг назад к двери, в которую они вошли. На дальней стене была еще одна дверь, намного большая, чем первая. Но необходимая, как смог увидеть Тангата Ману, если настанет день, когда Утакк захочет переместить оружие, которое было у него в хранилище: летающие мотоциклы Грабители и Яды, Острые Крылья, Удары Ворона и Пустотные Вороны, даже Опустошитель и Жнец. И это все было рядом с арсеналами осколочных винтовок и измельчителей, адских копий и мечей, темных ланцетов и нейротоксиновых ракет.

Капеллан повернулся, чтобы посмотреть на друхари, который пожал плечами.

— Лучше быть готовым.

— В самом деле. — Тангата Ману подал знак братьям произвести полное обследование территории и, затем, кивком подозвал Утакка к себе. Когда друхари не тотчас откликнулся — он был занят тем, что стирал пыль с одного из Ядов — Тангата Ману притянул его, намотав цепь и бросив его на пол у своих ног.

Утакк обиженно посмотрел вверх, ощущая свою шею, где ошейник стер кожу с плоти. Но такими были силы регенарации друхари, что Тангата Ману мог видеть, что свежие раны покрываются кожей, пока он смотрел. Утакк посмотрел на кровь на своих пальцах, с благодарностью слизнул ее, и сказал:

— Стоило просто позвать.

— Что это было за место, долина с погребальными кострами? — Утакк поднялся на ноги, стряхивая пыль со своей одежды.

— То место? Оно называется Долиной Хинном. А что? — Капеллан уставился на друхари.

— Ой, вы имеете в виду погребальные костры? Вы об этом спрашиваете? — Утакк сделал паузу, ища подтверждения в выражении лица Кархародона, а, затем, продолжил. — Это то место, где мы избавляемся от нежелательных.

Тангата Ману моргнул.

— Нежелательных?

— Нежелательных, ненужных, больных, покалеченных, нездоровых. В Темном Городе много отбросов, и не всем ковенам нужно то, что осталось от мон-кея, когда он проработает в шахтах пару лет. Подумайте обо всех рабах, тех, кого победили на арене, даже некоторых тех, кто стал слишком старым. Мы должны как-то избавляться от них. Какую помощь вы можете получить от тех, кто уже полностью сломан? Тех, для кого здесь нет рынка, приводят сюда и избавляются от них. Погребальные костры поддерживают гигиену. Вы можете представить кровяных мух, которые бы, в противном случае, плодились тут? Серьезно, это милосердие. Кто бы хотел быть нежеланным на улицах Комморры? Они бы стали мясом до того, как вы могли бы сказать «Ужин!». Даже в этом случае, их приносят на костры только в ночное время. Вот, почему я знал, что мы были в безопасности днем. Я не знаю, как дверь узнала об этом, но Долина Хинном днем практически самое безопасное и самое тихое место в Комморре. Никто не ходит туда.

Тангата Ману пристально посмотрел на друхари. — Вы сжигаете своих старых?

— А что нам еще с ними делать? Молодых тоже, если они не пригодны. Но, не ценных, не невинных. Они полезны. Ни от кого из них не избавляются здесь — хотя, к концу, они, вероятно, захотели бы этого. — Друхари посмотрел на напряженное лицо Кархародона. — Вы, в самом деле, расстроены, так ведь?

Тангата Ману пристально смотрел на Утакка. Вена на его виске пульсировала.

— А что вы делаете со своими нежелательными, со своими старыми и больными, и теми, слишком плохими, чтобы быть кому-нибудь полезными? Вы заботитесь о них? Вы присматриваете за ними?

— Мы не сжигаем их.

— Возможно, вы должны. Это была бы более чистая смерть, чем жизнь, с которой они остаются. К тому же, ваш Иона ушел бы по хорошей цене ковену, если бы вы не заставили меня предложить его архонту. Возможно, нам даже удасться осуществить обмен, который вы хотите. Мальчик последний из родословной, которую архонт поклялся истребить: доставка его Илу Лимну позволит ему объявить клятву исполненной. Хотя, если хотите знать мое мнение, архонт устал выполнять эту клятву так же, как я устал выполнять ее для него. Но теперь, наконец-то, она может быть выполненной. В этом есть ценность. Так как он, пока что, не раскрыл секрет стекла, я уверен, что архонт пойдет на сделку. Должен сказать, я не понимаю, из-за чего вы так взволнованы.

Тангата Ману ощутил привкус черной желчи в своем рту. Он судорожно сглотнул. Он ощутил глаза на себе, и увидел, что Библиарий смотрит на них обоих.

— Повелитель?

Капеллан посмотрел вниз. Ирайя тянула его за локоть, пока Иона осматривал дверь со своим обычным очарованием.

— Повелитель, что это значить? Вы же не собираетесь продать Иону? Не… не моего сына. Повелитель?

Тангата Ману начал отвечать, но ни одно слово не вышло из его рта. Он отвернулся. Она была сервом Ордена. Как она смела задавать ему вопросы?

Но Ирайя поспешно отодвинулась в сторону, чтобы снова оказаться перед ним, смотря ему в лицо. Она потянула Иону за собой, чтобы Тангате Ману пришлось посмотреть на него.

— Повелитель, повелитель. Пожалуйста, скажите, что это не так. Не Иону. Вы не можете быть настолько жестоким. Я… я думала, что ваша задача, данная вам Императором, это защищать человечество от монстров Пустоты, а не становиться монстрами самими.

Тангата Ману, безмолвный, попытался снова отвернуться от нее, но Ирайя последовала за ним вокруг, дергая его за руку, пытаясь заставить его смотреть на Иону, пытаясь получить ответ от Кархародона.

— Повелитель, пожалуйста. Повелитель, ответьте мне.

Разозленный почти до грани терпения ее настойчивостью, и другим голосом, который он отказывался брать во внимание, Тангата Ману, Капеллан Кархародонов, слуга Пустотного Отца, замер и посмотрел вниз на женщину и ее сына. Он посмотрел вниз, и заговорил дрожащим от злости голосом, которая кипела внутри него, злости, которая ударила по его совести, но нашла выход в женщине, колющей его сердце.

— Как ты можешь надоедать мне этим? Ты — серв. Я дал тебе шанс послужить Пустотному Отцу через самопожертвование: я бы сделал не меньшее. Это больше, чем заслуживает твое поведение. Ты не имеешь права даже говорить со мной без разрешения. Ты родила своего сына без разрешения — ты и он живы сейчас только с молчаливого согласия Теневого Лорда, и из-за моего заступничества. Я спас вас. Ты и он — мои, чтобы делать то, что повелю я. Будь благодарна, что он сослужит великую службу Пустотному отцу — это больше, чем ты заслуживаешь.

Ирайя подняла взгляд со слезами на глазах, но, впервые, она посмотрела на него без страха.

— Делая это, Иона служит Императору, или он служит вам? Это не Император потерял Стекло, это были вы.

Тангата Ману поднял руку. Он даже не осознал, что делает это.

Ирайя не вздрогнула, хотя она должна была отлично знать, что удар Кархародона разрушит ее тело.

Рука Тангаты Ману задрожала, захваченная между яростью и сожалением.

Те Кахуранги схватил запястье Капеллана, удерживая его. — Отойди, — сказал он Ирайе, — назад.

Но женщина отказалась сдвинуться с места.

— Нет. Убейте меня сейчас, если хотите, но я не отдам Иону для этого.

Тангата Ману напрягся против хватки Библиария, но Те Кахуранги, лучше сбалансированный, потянул его назад.

— Оставь ее, — сказал он. — Оставь ее.

И, Капеллан совладал с яростью и отступил. — Отпусти меня, — сказал он.

Напряжение ушло из его тела, противоречивые эмоции, которые управляли гневом Тангаты Ману, ослабели.

— Ты уверен? — спросил Те Кахуранги.

— Да. — Тангата Ману кивнул. — Да, я уверен.

Те Кахуранги отпустил его и отступил, осторожно. Охота стояла с поднятыми и наведенными на него болтерами за то, что он поднял руку на капеллана. Но, он, тем не менее, остался достаточно близко, чтобы остановить Тангату Ману, если тот снова замахнется на женщину.

Ирайя стояла в центре треугольника, образованного Капелланом, Библиарием и друхари. Она стояла среди большей опасности, чем когда-либо, но, тем не менее, она не казалась испуганной. Она сражалась за жизнь своего сына.

Ирайя посмотрела на Библиария, затем снова на Повелителя.

— Я раньше не понимала, почему вы хотели, чтобы мы пошли с вами в это место, Повелитель. Я думала, может быть, что это было для того, чтобы защитить нас, потому что истинно то, что мы живы только благодаря вашему заступничеству, и я думала, что, если вы оставите нас позади, тогда приговор будет осуществлен надо мной и Ионой. Но никогда, ни во сне, ни наяву, я не думала, что вы приведете нас сюда, чтобы отдать Иону этим… — она указала на Утакка, — этим существам. Как вы могли? Как вы могли?

Ирайя ждала, больше не говоря, переводя взгляд с одного гиганта на другого, а затем обратно.

— Он умрет на службе Пустотному Отцу, — проскрежетал Тангата Ману. Его голос смягчился. — Как и я.

Но Ирайя помотала головой. — Вы меня убьете? Тогда убейте меня — и присматривайте за Ионой лично. Хотите продать его? Вам нужна я, чтобы заботиться о нем, чтобы поддерживать его здоровым, чтобы вы могли продать его.

До того, как Тангата Ману снова смог заговорить, Те Кахуранги поднял руку. — Может быть другой способ.

Капеллан посмотрел на него. — Ты был против этого с самого начала, брат. С чего бы тебе помогать мне? Ты хотел бы исполнить приговор и увидеть меня мертвым. Тебя это удовлетворит?

— Я бы хотел, чтобы этот мальчик был спасен, а Пустотное Стекло возвратилось на Никор. Я бы хотел иметь оружие против надвигающейся тьмы и победы в долгом отступлении. Я бы хотел, чтобы ты сохранил душу, которую намереваешься уничтожить, брат. Потому что я, все еще, твой старший, и я бы не хотел потерять тебя, не таким образом.

Тангата Ману опустил голову. — Что за способ ты имеешь в виду?

— Это…

Марек Крайт был грубо выдернут из объятий букета коктейлем из стимуляторов такой силы, что они, вероятно, заставили бы труп резко подняться на ноги и спросить, что происходит.

Марек, в свою очередь, перекатился и упал с койки, упав лицом на не-слишком-чистый пол.

— Ай. — На его языке было что-то, что он, в самом деле, не хотел опознавать. Он повернул голову и увидел сапоги, стоящие рядом с ним. Медленно, он посмотрел вверх. Стоящим над ним, с выражением бесконечного отвращения на лице, был воин кабала. По отметкам на его одежде и оружии, он был воином Кабала Пронзенной Розы.

— Привет, — произнес Марек. Воин пнул его.

— Поднимайся.

Марек перевернулся на бок, затем сел.

— Чего тебе надо?

Воин пнул его снова. — Я хочу, чтобы ты был на ногах, чтобы я смог вывести тебя из этого места.

Марек улыбнулся кривой, ленивой улыбкой воину. — Что-то хочешь? Это хорошо… — Воин пнул его снова. В этот раз по рту.

Марек снова улыбнулся. Кровь потекла с его губ вниз по подбородку. — Хорошо, я иду.

Воин повернулся и зашагал прочь сквозь ряды коек и лежащих фигур на них. Марек Крайт, пожимая плечами, поднялся на ноги и последовал за ним, останавливаясь, чтобы сплюнуть кровь. Когда Марек проверил свои зубы — для стимуляторщика, он сохранил удивительное их количество — он подумал, что призыв от Кабала Пронзенной Розы может означать некоторую выгоду для него, некоторую приличную выгоду. Это могло быть как раз тем, что ему было нужно. Он знал, что его тело больше не вынесет неправильного обращения и общего отсутствия еды: Марек платил за стимуляторы, но воровал еду, когда вспоминал, что нужно поесть. Может быть, настал момент. Большая выгода, а затем обратно в руки золотой леди. Марек заметил койку, где умер Арказ, через ряд. Конечно, сама койка теперь была занята; стимуляторщики, которые глубоко нырнули в притоне, висели на крюках на стене, смотря вниз прикрытыми, блаженными взглядами. Марек увидел Арказа и поприветствовал его перед тем, как последовать за воином за дверь.

Как только Марек вышел из притона на оживленную улицу, воин схватил его за горло.

— Тебя хотят видеть, стимуляторщик. Иди за мной и не потеряйся.

Марек, борясь, чтобы вдохнуть, показал воину, чтобы тот отпустил его. Кабалит бросил его на землю.

— Почему… почему бы мне не следовать за таким вежливым, как ты? — сказал Марек.

Воин бросил пристальный взгляд вниз на него, затем повернулся и начал проталкиваться сквозь толпу. Все еще ощупывая свое горло, Марек последовал за ним.

Они прошли по широкой дороге, которая вела вниз из Верхней Комморры, королевства соперничающих архонтов и их дворцов и крепостей, к Нижней Комморре, беспорядочному расползанию трущоб, туннелей, рабских загонов, притонов, борделей, забегаловок, птичьих базаров, стрелковых галерей, скульпторов плоти, мастерских и пыточных, которые находились под шпилями Верховных Лордов Темного Города. Не было неизвестным то, чтобы даже архонт одного из великих кабалов посещал Нижнюю Комморру, хотя всегда инкогнито, чтобы испробовать удовольствия нижнего города.

Марек, в свое время, сыграл небольшую часть в посещении трущоб обитателем Верхней Комморры, хотя и никогда таким высокопоставленным, как архонт.

Побежав, чтобы догнать воина, Марек схватил его руку.

Воин остановился. Он посмотрел вниз на руку Марека на своей руке. Он поднял взгляд на Марека. Марек улыбнулся. Воин резким ударом отбросил его в сторону, и Марек упал в пенящуюся грязь дороги.

— Не… прикасайся… ко… мне. — Воин резко дышал, его дыхание было большими прерывистыми движениями.

Затем, он повернулся и пошел дальше.

Марек с трудом поднялся на ноги. По крайней мере, если это дело не превратится в выгоду, у него будут перспективы в одном из наиболее могущественных кабалов Темного Города.

Он побежал за воином, вниз, в Нижнюю Комморру.

— Я расскажу вам все! Все! Хватит. Пожалуйста, прекратите. Пожалуйста…

— Животное готово говорить, мой архонт. — Мучитель, один из лучших на службе Илу Лимну, отошел от своего подопечного.

Архонт Илу Лимну, который рассматривал узоры от падения цветков ярканда на зеркальные поверхности прудов водного сада, медленно вышел из подавленного состояния и направился через Зал Аудиенций туда, где мучитель ждал его. Находя искусство мучителей неискусным, Илу Лимну, обычно, предпочитал изгонять практикующих его на нижние уровни дворцового комплекса, куда-нибудь под архивы, склады и скотобойни. Тем не менее, в данном случае, увидев существо, которое Дракон Самнир Лекрир прислал к нему, архонт вызвал мучителя в Зал Аудиенций. Тому не потребовалось много времени, чтобы заставить существо запеть.

И теперь в том, что оно пело, явно было кое-что, несмотря на явную фальшивость бедняги, что стоило услышать.

Зал Аудиенций, с Терновым Троном в центре, был внутренним садом, совпадающим с Садом Розы снаружи, но в саду были цветы, которые расцветали так же часто из плоти, как и из растений, а лесное хозяйство было засажено подлеском из тел, все еще живых, на фаунистических клумбах.

Идя по залу, Архонт Илу Лимну остановился, чтобы оценить флоральную скульптуру, топиарий, тщательно детализированный, чтобы отпраздновать один из его триумфов: Разъяснение Разумного Объяснения за Преступным Сговором Тринадцати Архонтов Нижних Рангов и их Последующее Введение в Тайны Трансплантации, Применяемой к Животным Субъектам. В то время, вспомнил Илу Лимну, он был особенно горд тем, каким уместным было каждое наказание, и самым подчеркнутым из всех было наказание Архонта Уголино, который, помещенный в озеро льда, вечно вгрызался в мозги Архонту Раггиери, предатель поглощал предателя. Илу Лимну изложил их наказания в стихе на малоизвестном языке и в малопонятной форме, подходящей к теме; результат был идеальным, признавался он сам себе даже сейчас, хотя вкус к музыке слов медленно покинул его вместе с жизненными вкусами. Смотря на живописный объект, он начал бормотать строки, в которых он обессмертил их наказание.

Но, до того, как он закончил произносить куплет, он позволил словам превратиться в тишину. Строки были идеальными, такими же, как и тогда, когда он впервые сочинил их, вдохновленный недавно обретенными знаниями об археолингвистике и рекуррентных шаблонах в поэтическом ритме, но сейчас, снова произнося их, они были пылью между его зубов, землей и шумом земли, лишенные музыки, которой, знал он, он наполнил их.

Мир становился серым.

Илу Лимну понимал, что другие архонты возвысятся, плетя заговоры и планируя, создавая альянсы и ища способы подкупить его подчиненных обещаниями власти; он все это видел раньше, и будет видеть все это снова и снова и снова до тех пор, пока внимание, в конце концов, не ослабнет из-за усталости от всепоглощающей скуки, и он не позволит одному из этих заговоров дойти до реализации. Затем, кинжал попадет в цель, и успешный претендент займет Терновый Трон, все время не знающий, что он стал царствовать только потому, что Илу Лимну больше не смог заставить себя победить своих соперников.

Архонт Илу Лимну вспомнил, как он лично низверг Архонта Улика Мемну. Он вспомнил выражение огромного облегчения на лице Улика Мемну, когда убил его после того, как длительное отравление достаточно его ослабило, чтобы внезапный удар был успешным. В то время, и в последующие жизни, он интерпретировал тот последний взгляд и конвульсивную хватку его руки умирающим архонтом, как тщетную попытку потащить своего убийцу в яму вместе с собой. Но теперь, он отлично знал, что его предшественник пытался сказать, когда жизнь превратилась в смерть в его венах; он пытался поблагодарить его.

Он, осознал Илу Лимну, тоже поблагодарит узурпатора, который, в конце концов, отберет Терновый Трон у него. Но узурпатор не оценит его благодарность, пока тоже не захочет освободить его.

Иногда, Илу Лимну задумывался, как Верховный Повелитель может находить энергию и желание, чтобы цепляться за власть после стольких тысячелетий во главе. Он подозревал, что, в итоге, это было тщеславием. Асдрубаэль Вект никогда не признает, что кто-нибудь сможет быть лучше него в борьбе за власть, поэтому даже уставший под тяжестью веков, он, все еще, должен заставлять себя сражаться и побеждать, когда какой-нибудь соперник поднимается против него.

Но, тщеславие было одной из радостей, которая давно стала плоской и серой. Сейчас уже ничего не осталось. Даже высокого признания гротеска перед ним.

Стимуляторщик был натянут на клавесин. Мучитель, стоящий рядом со своим подопечным, опустился, когда приблизился Илу Лимну. В свою очередь, стимуляторщик был неспособен двинуть даже веком из-за натяжения, до которого мучитель натянул инструмент.

— Мой архонт.

Мучитель еще ниже опустился и распластался на земле рядом с клавесином.

Но, до того, как Илу Лимну смог бы разрешить ему подняться, стимуляторщик сделал нечто, чего ни мучитель, ни Архонт не ожидали. Он заговорил.

— Я бы… тоже поклонился, но, как вы можете видеть, я слегка привязан в данный момент.

Мучитель, опасаясь неминуемого умерщвления самого себя, выбил нестройную ноту на клавишной панели, вытянув из стимуляторщика высочайшие ноты визжащей боли.

— Мои глубочайшие извинения, мой архонт… — запинаясь произнес мучитель сквозь звуки.

Но, Илу Лимну поднял руку.

— G, плоское A, B. Хроматическая композиция — это убежище мучителя, не имеющего таланта. Сыграй им в Лидийском ладе.

— Д-да, мой архонт. — Мучитель начал играть на пытаемом, выжимая ноты и последовательные аккорды в рекомендованном Лидийском ладе из стимуляторщика, с высокими воплями и низкими хрипами, отмечающими пятиоктавный диапазон исполнения. Но, для Илу Лимну, совершенно искусном в композиции и исполнении, импровизация мучителя была как поощрением, так и испытанием. В итоге, раздражение от пропущенной модуляции, заставило архонта подать знак мучителю отойти в сторону.

Пытаясь скрыть свой ужас, мучитель уступил клавиатуру архонту, который замер на некоторое мгновение, последний, цельный аккорд, все еще, резонировал в идеальной акустике Зала Аудиенций. А, затем, Илу Лимну начал играть. Начав с резкого F, он развил поверхностную тему, начатую мучителем, выжимая глубины отчаяния и высоты агонии из стимуляторщика, которые, никто из присутствующих никогда бы не поверил, такой жалкий субъект может произвести. Но, архонт услышал, в неожиданном отклике Марека, емкость для боли, которая могла породить великую музыку: поэтому он создал ее.

В итоге, Илу Лимну довел музыку до завершения. Публика, с закрытыми глазами, вздохнула, когда последняя нота стихла, перед тем, как начать аплодировать.

Архонт не шевельнулся, чтобы признать аплодисменты. Здесь не было ни одного слушателя, кто бы смог, по-настоящему, оценить то, что он создал.

— То… как вы намекнули на Фригийский лад перед тем, как перейти… к Дорийскому, это было хорошо.

Илу Лимну посмотрел на инструмент.

Стимуляторщик кашлянул кровью. — В самом деле, хорошо.

— Ты это слышал? — спросил архонт.

Стимуляторщик снова кашлянул, но архонт осознал, что кашель был попыткой рассмеяться.

— Слышал это? Я создавал это. Серьезно, не мог не слышать это.

Свита Илу Лимну, находящаяся на уважительном расстоянии, вздохнула от ужаса. Но, услышав ответ стимуляторщика, архонт улыбнулся. Впервые за десятилетия, Архонт Илу Лимну улыбнулся.

— В самом деле. Как ты не мог? Я всегда подозревал, что инструмент в одиночку может оценить музыку так же, как и ее сочинитель, и теперь ты подтвердил это. За это, я дам тебе дар быстрой и безболезненной смерти.

Архонт начал вставать.

Но стимуляторщик помешал ему.

— До того, как я получу ваш замечательный дар, архонт, я бы хотел дать один вам.

От свиты Илу Лимну послышались новые вздохи ужаса и высокотональные смешки осмеивания. Но, сам архонт, замер, и посмотрел с обновленным интересом на тугонатянутое лицо стимуляторщика, крючки оттягивали его щеки, чтобы по его зубам могли более чисто стучать плектры клавесина, чтобы вызывать костяные ноты, которыми был известен инструмент.

— Что ты можешь дать мне?

— Ин-информацию.

Архонт Илу Лимну ждал, уравновешенно. Стимуляторщик пристально смотрел на него. Он, на самом деле, не мог делать ничего больше, потому что его веки были закреплены открытыми.

— Вы-вы хотите, чтобы я говорил?

Илу Лимну наклонил голову в великодушном подтверждении вопроса.

— Они-они расставляют ловушку для вас. Дракон, Утакк. Я знаю, что это он, я продавал ему букет раньше. С ним гиганты мон-кеи. Серые. Черные глаза. Они сказали мне привести вас или дракона в Долину Хинном на закате сегодня, где они будут торговать мальчиком, который вам нужен, чтобы завершить вашу клятву уничтожить родословную… — Стимуляторщик начал задыхаться, затем выблевал кровавую пену изо рта.

Архонт Илу Лимну поднял руку. — Достаточно. Утакк вернулся, в компании новых союзников. Мы, определенно, поприветствуем им. — Архонт подал знак своей свите.

— Освободить его. Он отведет моих воинов к логову дракона. — Он повернулся, чтобы уйти, затем замер. — Ой, да, и привяжите мучителя. Я сыграю свой Марш Кос. Это подойдет ему.

Дворец Пронзенной Розы находился, подобно прекрасному, зазубренному хрустальному цветку, в центре Сада Розы. Тангата Ману, который повидал много чего за гранью воображения, и некоторые вещи, которые были удивительными, не поверил бы в то, что такое здание могло существовать, если бы он не смотрел на него своими глазами, дополненными показаниями ауспекса, которые подтверждали, что это не было иллюзией. Дворец был розой из черного хрусталя, поднимающийся из центра сада на стебле, который казался тонким, как камыш, но, на высоте в половину мили, должно быть, был таким же широким, как Мако, даже, как Никор. От стебля, наклоненного под углом над садом, отходили листья и стебли, на которых находились малые залы дворца, аудитории, малые галереи, помещения для внешнего круга кабала. Но, вырастающей из стебля, была сама роза, идеальная, со множеством лепестков, ее поверхности так же богато блестели, как самый прекрасный цветок.

Нос Тангаты Ману дернулся.

Он даже пах. Дворец благоухал.

Он перевел свое внимание от дворца к его вооружению. С их выгодной точки, скрытой позади одной из неровностей рельефа, который составлял огромный амфитеатр, в котором находился Сад Розы, Кархародоны могли наблюдать за видимыми охранными устройствами и часовыми, полуразумными плотоядными растениями, усеянными самыми прекрасными цветками, которые можно найти в Галактике, и оборудованными огневыми позициями осколочных пушек и башен темных копий, которые защищали дворец. Несмотря на то, что очень многие погибли в Долине Хинном, цитадель Кабала Пронзенной Розы, все еще, была надежно защищена.

Тангата Ману посмотрел на Те Кахуранги рядом с собой. Библиарий, увидев брошенный взгляд Капеллана, подал знак о своей готовности. Они были под Клятвой, неся тишину Пустоты в сердце битвы.

Но, план, который он разработал с Библиарием, призывал к изменению в обычном уставе боя его ордена, который, обычно, требовал незамедлительного сближения с врагами, чтобы они были подавлены и уничтожены посредством чистой агрессии.

Здесь, целью миссии было возвращение Пустотного Стекла: это имело приоритет над уничтожением врага. Цель была в извлечении Пустотного Стекла из дворца посредством скрытности.

Такая тактика говорила против всех их инстинктов, как воинов, как Космических Десантников, и, самое главное, как Кархародонов, Охотников Пустоты, хищников глубины. Тем не менее, иногда, даже высший хищник должен воспользоваться скрытностью и уйти в тишине, поймав свою добычу. Именно это они надеялись сделать здесь.

Тангата Ману посмотрел на друхари. Для предотвращения маниакальной болтовни Утакка, и для убеждения в том, что он не сможет подать предупреждение своему кабалу, ему вставили кляп. По правде, тишина была благословенным облегчением. Тангата Ману осознал, насколько разговоры существа трепали ему душу.

Он сделал духовную заметку исследовать это осознание. В качестве сына Пустотного Отца и Капеллана безмолвных собратьев, Тангата Ману понимал, что на него не должна настолько влиять пустая болтовня самовлюбленного и мимолетного мира — а друхари, из-за всех их достижений, были самовлюбленными даже слишком — но, поток болтовни Утакка нарушил глубокую тишину его души. Он надеялся, что это было ничем больше, чем рябью на озере, которая исчезнет с опусканием камня в глубины, но, даже так, Тангата Ману чувствовал, что потребуется Экзамен, когда появится возможность.

Как только они окажутся внутри дворца, он собирался вынуть кляп из друхари. Его помощь в направлении их к Пустотному Стеклу будет неоценимой — и, принятие этого было рассчитанным риском. В то время, как обнажение Утакка Пустоте изначально сломало его, теперь, когда он вернулся в Темный Город, его дух восстанавливался. От страдания, наполняющего землю, по которой они шли, и от воздуха, которым они дышали, друхари восстанавливал силы: его кожа лишилась своей нездоровой бледности и теперь блестела мерцающим серебром, который придавал ему его неземную красоту. Каждое его движение говорило об его обновленной силе.

Такая сила слишком легко могла бы превратиться в предательство, если Утакк полагал, что он сможет пережить попытку.

Поэтому, перед тем, как отправиться на эту последнюю стадию своего плана, Капеллан отвел Утакка в сторону и, несмотря на свое отвращение от необходимости разговаривать с ксеносом, объяснил друхари личные преимущества, которые возникнут перед ним, если он будет сотрудничать с ними, так же как и последствия предательства. Осколочная граната, которая была помещена рядом с позвоночником ксеноса, все еще, была на месте, и у Тангаты Ману, все еще, был детонатор.

В качестве преимуществ, Тангата Ману указал, что если даже архонт, лично, выживет, потеря престижа оставит Илу Лимну уязвимым к ниспровержению — и, пока соперники дракона будут вести экспедицию к пещере, тогда Утакк будет в лучшем положении, чтобы сместить архонта.

Дракон оставался невозмутимым во время разъяснения Капеллана, но Тангата Ману, чувствительный к едва уловимым физическим проявлениям, отметил, что пульс на виске друхари, видимый его улучшенному зрению, сначала ускорился перед тем, как углубление дыхательного цикла сказало ему, что друхари сознательно действовал, чтобы контролировать свое сердцебиение. Существо было взволновано перспективой и, за своими серебряными глазами, вычисляло шансы.

Тангата Ману поднял руку. Детонатор был присоединен проводами к его биодатчикам.

— Если я умру, граната взорвется. Если я потеряю эту руку, граната взорвется. Если ты проведешь нас к Пустотному Стеклу, ты выживешь. — Больше он ничего не сказал.

Друхари, впервые, промолчал. Он, едва ли, кивнул. И, из-за этого, больше, чем из-за чего бы то еще, Тангата Ману поверил, что Утакк будет выполнять свою часть сделки: он отведет их к Пустотному Стеклу, а, затем, к порталу из Дворца Пронзенной Розы.

Смотря на Утакка, Тангата Ману подумал, что, скорее всего, пройдет какое-то время до того, как у него появится время для Экзамена. Когда наступит время, ему придется решить, было ли обоснованным убить врага, который честно выполнил свою часть сделки.

Но, у Капеллана не было намерения позволить друхари, который был частью их совещаний, жить. Он подозревал, что ксенос понимает это; предательство всегда было характерной чертой его вида, так с чего бы ему не ожидать этого от врагов? Но, оба продолжат дело с фантазиями, пока не наступит время для честности.

Тангата Ману знал, что нет ничего более честного, чем смерть.

Оставив друхари с кляпом, Капеллан пошел, чтобы проверить готовность Охоты.

Хотя все они были опытными Пустотными Братьями, ни у кого не было настолько многолетнего опыта, какой был у него. Поэтому Капеллан по очереди подошел к каждому, туда, где они затаились в укрытии, и проверил их снаряжение, их оружие и, в конце концов, и что самое важное, их духовную готовность, произнося Литанию Пустоты с каждым из них на их языке знаков и жестов. Брат Фолау был первым, за ним, по очереди, шли братья Хеху, Иху и Мату. Капеллан выстукивал имена на перчатке и болтере и клинке, и брат отвечал знаками:

Пустотный Отец, вступись за нас.

Повелитель Тишины, вступись за нас.

Источник Всего, вступись за нас.

Позабытый, вступись за нас.

Странствующие Древние, вступитесь за нас.

Завершив Литанию Пустоты, Капеллан посмотрел на Ирайю с Ионой. Он, все еще, не был уверен в том, что делать с ними. Очевидным вариантом для них было оставаться в точке отступления, но нечто, какая-то интуиция или предчувствие, не оставляло его насчет того, что им еще предстоит сыграть свою роль в успехе или провале Охоты.

Капеллан пристально посмотрел на Иону. Мальчик — юноша, на самом деле, но для Капеллана он казался мальчиков во всем, кроме размера — сидел рядом со своей матерью и тихо покачивался вперед-назад, бормоча свою однословную литанию удовольствия и открытия. Он был спокоен во время их перехода сквозь тихие границы Темного Города, но постоянно бормотал свое комфортное слово, звук был достаточно тихим, чтобы Капеллан позволял этому продолжаться.

Ирайя, чувствуя взгляд Капеллана, подняла взгляд и увидела его. На мгновение она встретилась с его темным взглядом перед тем, как снова опустить глаза. Тангата Ману увидел, как она держит руку Ионы, изучает ее со всей заботой матери на новорожденном. Она, осознал он, запечатлевала в памяти прикосновение Ионы, ощущение и запах от него.

Это было действием того, кто боялся, что она скоро может потерять своего сына.

Это было правдой. Даже если они переживут миссию и в целости возвратяться на Мако, приговор не сможет быть отложен на неопределенное время после завершения миссии. Устав не допускал ни исключений, ни жалости: продукты несанкционированных появлений на свет должны быть обнажены Пустоте вместе с матерью.

Смотрящему на нее, наклонившей голову над рукой своего сына, Тангате Ману, внезапно, пришел в голову вопрос, который он не думал задавать.

Подойдя к Ирайе, Капеллан встал над ней. Иона никак не показал, что присутствие Кархародона является для него беспокойством или угрозой, но Тангата Ману смог увидеть, что мускулы на шее Ирайи напряглись под его взором.

В конце концов, она посмотрела вверх.

— Повелитель?

— Как тебя не обнаружили, когда ты рожала Иону?

— Я… я не произвела ни звука, Повелитель.

Воспоминание о давно уничтоженном мире пришло на ум Тангате Ману. Ребенок, слушающий крики и вопли своей матери, и которому сказали, потому что он был уже достаточно большим, чтобы знать об этом, что она так кричала, чтобы принести новую жизнь в мир.

Тангата Ману слышал множество криков за долгие годы своей жизни, но ни один, похожий на крики своей матери. Она была храброй и стойкой женщиной.

— Ты родила в тишине?

— М-мне пришлось, Повелитель. Я прикусила полоску кожи.

Тангата Ману пристально смотрел вниз на женщину. Серва Ордена, забранного с руин Монтероссо.

Он кивнул и отвернулся. Ирайе оставалось достаточно мало времени, чтобы провести его со своим сыном. Взятие их во дворец подвергнет их только еще большей опасности. Вероятно, он должен позволить им остаться здесь, в точке отступления, вместе с Библиарием.

— Позволь им пойти.

Тангата Ману повернулся и увидел Те Кахуранги. Тот указывал на Ирайю с Ионой.

— Они — часть этого.

Это решило вопрос для Тангаты Ману.

— Иона открыл дверь для Охоты. Охота пройдет в нее. — Сейчас Капеллан говорил с Библиарием. — Ты останешься здесь с Ирайей и Ионой и будешь охранять нашу точку отступления. Охота завершит Охоту.

Братья пристально смотрели друг другу в глаза, тьмой в тьму, Пустотой в Пустоту. Посох Библиария замерцал зеленым огнем. Вокруг них, Охота стояла настороженная, напряженная и готовая к действиям, ожидающая конфронтации.

Затем, друхари кашлянул. Он снова кашлянул, указывая на свой кляп. Судя по цвету, который появился у него, и по резким движениям его грудной клетки, Тангата Ману осознал, что Утакк задыхается. Отказавшись от конфронтации, он показал Брату Фолау убрать кляп.

Утакк, когда кляп был убран, посмотрел на Капеллана и Библиария.

— Дверь откроется очень скоро, — сказал он. — Она не будет оставаться открытой очень долго. Разве вы не хотите пройти в нее?

Тангата Ману бросил взгляд на Библиария. После кратчайшего из колебаний, Библиарий кивнул свое согласие. Дверь, которую Утакк предложил им, открывалась только при определенных строгих условиях, из-за времени и пространства, из-за ритма и календаря, из-за падения света и извиваний Паутины. Утакк был лучше осведомлен об этих тонких вариациях, и он использовал их для получения доступа к частям Дворца Пронзенной Розы, которые были скрыты для всех, кроме архонта. В то время, как некоторые из них, как он объяснил, были, вероятно, запасными выходами для архонта, другие, определенно, были неизвестны ему, потому что они зависели от слияний обстоятельств и времени, которых никто не мог предсказать: вы могли только почувствовать их. И только величайший поэт, как указал Утакк, мог быть достаточно осведомлен об этих, несомненно тонких вариациях, чтобы открывать двери, которые, в противном случае, были скрыты. Одна такая дверь была на этом гребне, с которого открывался вид на дворец, и Утакк предложил провести их в нее.

— Когда дверь откроется, ты проведешь нас в нее, — сказал Тангата Ману, — и, с другой стороны двери, мы уничтожим наших врагов и возвратим то, что наше.

— Что насчет моих врагов? — спросил Утакк.

— Пока они наши враги, они умрут.

Друхари улыбнулся. Так улыбнуться мог только друхари, потому что для друхари все остальные расы Галактики были просто добычей; только их собственная раса могла, по-настоящему, быть врагом.

— Туда, — сказал Утакк, и он указал в сторону маленькой лощины на стороне склона, отмеченной полуразрушенными останками заброшенного святилища. Тангата Ману, увидя это, был удивлен, потому что друхари относились к своему собственному пантеону с презрением, как к существам ниже себя. Но, затем, он увидел, что боги, к которым когда-то взывали там, принадлежали к одним из множества ксеносов, которые обнаружили себя нежелательными жителями Темного Города: поспешно и грубо сделанное святилище, созданное рабами, взывало к спасению от судьбы, намного худшей, чем любой ад, который их культы могли представить. Но идолы упали, алтарь осыпался, боги не ответили на мольбы своих верующих, и святилище было заброшено, как и те, кто построил его, были изрублены в вечной душемолке Комморры.

Разве не наилучшее место для двери? Тангата Ману оценил остроумие, которое скрыло одну дверь в таком месте, потому что друхари проигнорируют святилище богам, на которых смотрели свысока.

Сейчас, Утакк, стоящий среди упавших статуй и перед разрушенным алтарем, поднимал руки в загадочных знаках, пел фрагменты текстов на забытых языках, и рисовал странные знаки в пыли. Он остановился, многозначительно смотря за алтарь. Но, дверь не открылась.

Друхари подождал еще немного. Затем, осмотрительно не оглядываясь назад на ожидающих Кархародонов, он снова воспроизвел последовательность, остановившись на протяжном стихающем шипящем звуке. Но cccccc растворилось в фоновом шипении Темного Города, которое было звуком отдаленной агонии, который дрейфовал над Комморрой от его высоких шпилей до темных глубин.

В этот раз Утакк не смог ничего поделать с собой. Он бросил взгляд назад на смотрящую, ожидающую публику.

— Я… я… — начал он. Он затих. Черные Пустотные глаза пристально смотрели на него.

— Дайте мне попытаться снова, этот тип дверей очень сложный и ошибка даже в одном небольшом элементе помешает ее открытию.

Тангата Ману кратчайшим из кивков дал свое подтверждение. Уже, он начинал прогонять альтернативные планы действий в своем разуме, от полного прекращения миссии до внедрения во дворец более прямым способом, пройдя через сад, который он осматривал с наблюдательной точки. Но, шансы на то, чтобы пройти туда незамеченными, знал он, были небольшими, поэтому он уже вычислял шансы на штурм, с эффектом неожиданности с их стороны и с отсутствием большой части оборонительных сил, когда Иона засмеялся.

Тангата Ману посмотрел на него. Был ли такой смех слышим здесь за все тысячелетия существования Темного Города, пока он разрастался, как рак, в мембране, которая отделяла реальность от нереальности? Он был таким, словно вся Комморра, не его обитатели, но его материальная и феноменальная сущность, сущность, которая плавала на поверхности других реальностей, как нефть на воде, наклонился к источнику этого булькающего, радостного смеха.

Иона смотрел на что-то, что только он мог видеть.

— Дверь! — радостно произнес Иона.

Хотя мальчик не указывал на то, что видел, Тангата Ману осознал, что он начинает чувствовать то, что Иона мог видеть. Быстрый взгляд, на Библиария, на друхари, на Охоту, показал, что они тоже теперь видели то, что видел Иона.

Это была, в самом деле, дверь.

— Ах, значит, вот ты где, — сказал Утакк. — Просто потребовалось немного больше времени, чем я ожидал.

И, быстро подойдя к двери, друхари открыл ее.

Но, Капеллан посмотрел на Иону, и понял, что именно мальчик нашел дверь, как нашел путь в Зал Тысячи Колонн. Быстрый взгляд на Те Кахуранги показал, что Библиарий тоже это понял, и значение этого. Хотя Библиарий не обнаружил никаких признаков того, что Иона был латентным псайкером, если они преуспеют в миссии и сбегут из Темного Города, тогда Черные Корабли захотят изучить юношу.

Чистая смерть была бы предпочтительней. Пока остальная часть Охоты готовилась войти в дверь, Тангата Ману еще немного смотрел на Иону, все еще смеющегося. Мальчик завел их так далеко: Капеллан решил, что он дарует Ионе и его матери все возможное милосердие, вместо того, чтобы отправить их на Черные Корабли.

Друхари обернулся. — Чего вы ждете? Она не будет открыта вечно.

Тангата Ману подал знак Охоте выдвигаться и, затем, посмотрел на Те Кахуранги. Он указал на Иону с Ирайей. Он помещал их под заботу Библиария.

Те Кахуранги показал свое подтверждение. От Библиария не было больше никаких возражений. Иона доказал свою ценность для миссии. Если Тангата Ману преуспеет в возвращении Пустотного Стекла, способность Ионы видеть двери, которые другие не могут, может стать неоценимой в их попытках сбежать из Темного Города.

Тангата Ману подошел к двери. Воздух перед ней мерцал. Он раздул ноздри, вдохнул, но не смог засечь никакого намека на запах озона порталов друхари.

Должно быть, дверь открылась другим способом, а не с помощью метода, который применил ксенос. Он снова бросил взгляд на Иону. Хотя, Те Кахуранги утверждал, что на нем не было пятна варпа, его способность находить двери, которые больше никто не мог видеть, обрушила бы Галактику на его голову.

Подняв болтер, с крозиусом в другой руке, Тангата Ману вошел в портал.

Архонт Илу Лимну ждал. Он ждал во тьме, во тьме, настолько абсолютной, что он плавал, присутствие было оторвано от физического воплощения. Он был мыслью. Он был памятью. Он был воображением.

Он был искусством в его чистейшей форме.

Он был темнотой.

Он был пустотой.

Но, даже тогда, когда он думал об этом, он понимал, что это не была истинная пустота, которая порождала звезды и поканчивала с ними, но личная пустота, которая висела под иллюзией мысли, памяти и воображения. На каком-то уровне, возможно, эта личная пустота встречала пустоту, но он не мог найти ее: больше ничего от пустоты не было, от самого отсутствия, кроме архонта друхари. Даже его мысли были острыми, его воображение зазубренным, а его память простиралась до выплеска их собственных желаний в боге, который убил богов.

Делай, что хочешь.

Это когда-то был живой закон Комморры. Так и должно было быть по-прежнему, если бы не строгие правила Асдрубаэля Векта: то, чего он желал, теперь было всем законом.

Темный Город был обуздан, задумался Илу Лимну, связанный ограничениями из махинаций и амбиций своего Верховного Повелителя.

Настало время сломать шестеренки.

Это, осознал он, предоставит ему тип отвлечения, которого он очень давно желал. Архонт открыл глаза. И, когда его глаза открылись, мир — Темный Город — вернулся.

Он ждал. Сидя на Терновом Троне, он ждал. Он отправил своих воинов. Он отправил их в ловушку, которая ожидала их, отлично понимая, что мало кто, если вообще кто-нибудь, вернется. Но, в игре, было часто необходимо пожертвовать несколькими фигурами, чтобы ввести в игру врага.

Архонт Илу Лимну ждал. Игра была в действии. Приз рядом. Он закрыл глаза, и попытался найти пустоту под своими мыслями и воспоминаниями, под самым своим естеством.

Те Кахуранги не привык дежурить, пока остальные выполняли основную часть миссии. После того, как Охота прошла в дверь, оставив его с Ирайей и Ионой охранять точку выхода, он выкопал окопы прямо под краем небольшой лощины, где они ждали, создав огневые точки для прикрытия любого направления. После этого не осталось ничего, кроме как расположиться и ждать.

Ожидание не было легким в Темном Городе.

Свет его двойных темных звезд падал так, как будто нечто медленно ползло по коже, какое-то кусучее насекомое или червяк, ищущее точку входа в тело. По крайней мере, Библиарий был защищен своей броней, и ментальные и духовные тренировки его призвания давали ему возможность опознавать, оценивать и отбрасывать в сторону тревогу от их черного света. Но, это было сложнее для Ирайи, и намного сложнее для Ионы. На открытом пространстве, мальчик начал царапать свою кожу внезапными бешеными импульсами. Сначала Ирайя позволяла ему царапать, но, затем, Те Кахуранги указал: красные отметины, пробивающиеся сквозь кожу до крови под ней, формировались под безумными пальцами Ионы. Ирайя схватила его запястья и держала их, говоря с ним, пока приступ не прошел.

Уже, несколько кровавых мух жужжали в лощине. Те Кахуранги, слыша одну из них слева, резко выбросил руку, поймал и раздавил ее. Но, из-за того, что царапины Ионы кровоточили, прилетят другие.

Библиарий указал на боковую сторону лощины. — Отведи Иону в тень.

Ирайя, сначала не поняв, тем не менее, уговорила сопротивляющегося Иону пойти с собой к другой стороне лощины. Там, черные солнца блокировались склоном над ними, и безумный позыв Ионы царапать себя медленно ослаб.

Тем не менее, несмотря на то, что они были вне света, от звука Комморры спасения не было. Ожидательная тишина была наполнена шелестом Темного Города, эхом бесконечной агонии. Время от времени, какая-то агония, более внезапная и пронзительная, и более близкая, чем другие, повышалась до тонкого вопля, но фоновый шум города был низким стоном постоянной боли.

Звук пронзал Иону.

Он сидел на корточках, покачиваясь назад-вперед на пятках, прижав руки к ушам, как будто он мог отогнать звук от своего черепа. Ирайя, говорящая с ним, держала его, пыталась успокоить своего сына, но ее слова и присутствие не пробивались сквозь звуковой покров, который окутал его.

Его покачивание становилось все более быстрым и неравномерным, его личное бормотаемое заклинание, его однословный словарный запас, звучал все громче и громче, пока он пытался заглушить город.

Библиарий пошел к ним, оставаясь ниже линии холма, чтобы его не смогли засечь любые сканеры или глаза со дворца.

— Разве ты не можешь заставить его молчать? — прошептал Те Кахуранги Ирайе.

— Я пытаюсь… — беспомощно начала Ирайя. Но, затем, ее слова затихли. Безумное покачивание Ионы слегка уменьшилось и, с внезапным озарением, она повернулась к Библиарию.

— Это был ваш голос, — сказала Ирайя. — Ваш голос успокоил его. Вы можете что-нибудь сказать?

Те Кахуранги, уже уходящий к другой обзорной точке, остановился. Он обернулся к ней. Затем начал снова медленно идти вверх.

Иона начал неистово покачиваться. — Дверь, дверь, дверь, — монотонно забормотал он.

— Пожалуйста, — произнесла Ирайя. — Просто попробуйте. Я не могу успокоить его.

Те Кахуранги остановился. Если они не смогут остановить шум от Ионы, он выдаст их позицию. Он посмотрел назад на Ирайю.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал?

Ирайя указала на Иону. От звука голоса Библиария, боромотание Ионы стало тише, а покачивание менее безумным.

— Видите, даже это успокоило его. Пожалуйста, поговорите с ним.

— Что мне говорить тому, кто не может ответить?

— Тогда, пожалуйста, возможно, вы можете поговорить со мной. Он будет слушать нас. Этого будет достаточно, чтобы успокоить его.

Библиарий посмотрел на женщину, серва Ордена, находящуюся под смертным приговором за рождение сына, которого она держала. — О чем мы будем говорить, серв? Знай, что я не буду говорить о правильном приговоре, вынесенном тебе.

Ирайя сделала паузу, как будто неуверенная, и, затем, снова заговорила. — Я, все еще, хочу знать, почему вы ненавидите своего брата.

Лицо Библиария напряглось от вопроса. — Я уже говорил тебе, ты говоришь о том, о чем понятия не имеешь. Не таким, как ты, знать это.

— Но, вы говорите — разве вы не видите, как это успокаивает Иону? К тому же, мы скоро умрем. Я это знаю. Какой вред в том, чтобы рассказать мне, если это заставляет Иону молчать?

Те Кахуранги пристально смотрел на нее какое-то время. От их безмолвия Иона воткнул свои костяшки в уши, и его покачивание стало более безумным.

— Очень хорошо. Если мой голос — это то, что служит, тогда он должен служить. Но, сначала, я должен занять позицию, на которой я могу как говорить, так и нести вахту. — Поэтому Те Кахуранги поднялся еще немного по склону, туда, где осколок кристалла ломал линию хребта. За ним, разрывающим горизонт, он мог смотреть вниз на дворцовую долину. На позиции, Библиарий начал говорить, не смотря на тех, с кем он говорил.

— Наш мир был океаном, с островами, широко разбросанными на нем, и наш народ тоже был рассеян там, затерянный на нем во времени за гранью памяти, когда, как говорят наши сказки, боги сражались в небесах и мы, спасавшиеся бегством, упали на мир из воды. Наш народ сделал корабли из деревьев, которые росли на островах, и отправился в долгие путешествия для открытий, учась различать признаки далеких островов по движению течений, движению облаков и по другим знакам.

— Но там, в глубине, были монстры, и многие такие путешествия потерпели неудачу, когда монстры поднялись из глубин. И, поняв то, что мы пришли и захватили землю, монстры начали приплывать к рифам и заползать на пляжи.

— Мы стали народом под осадой, сражающимся с монстрами. Только те, кто преуспевал в убийстве созданий, выживал и процветал. Мы были Морским Народом и Боевым Народом и Военным Народом.

— А, затем, с неба спустились боги. Серые боги, одетые в броню, которые рассказали нам об Императоре, которому служили. И, они пригласили нас служить Императору в Его битве против монстров, еще более великих и более ужасных, чем те, с которыми мы сталкивались на нашем морском мире. Мы были почтены. Совет Моря собрался на островах и решил, что самый старший сын из каждой семьи должен отправиться на службу Императору в Его битве среди моря звезд, когда он достигнет надлежащего возраста, в то время, как самые юные сыновья должны оставаться на нашем мире, чтобы мы могли продолжать одерживать победу над монстрами, которые осадили нас. Мы были рассеянным народом, разбросанным на огромном море; если бы мы не пришли на зов серых богов, они бы никогда не нашли нас.

— Вот так все и происходило, поколениями. Самый старший сын отправлялся, с честью и празднованием от клана и народа, служить Императору, в то время, как младший оставался, чтобы защитить свою семью и острова.

— Так должно было быть с моим братом и мной. Мы были близнецами, но я старше. Я дожил до своего подходящего возраста, я победил монстра. Но, мой брат постоянно изводил мою мать, говоря, что, так как мы были близнецами, нам обоим должно быть позволено отправиться служить Императору. Он говорил, что были и еще другие дети, другие сыновья, более молодые, чем мы, которые присмотрят за ней, если он тоже уйдет. Потому что наш отец погиб, затащенный в глубины, и мы поддерживали наши корабли перед лицом монстров.

— Пришло время, когда я отправился на небесные корабли, и ушел, чтобы служить Императору, оставив своего брата позади. Или, я так думал. Потому что, когда корабль устремился в небо, я узнал, что мой брат отправился со мной к звездам. Он убедил нашу мать позволить ему уйти, говоря, что наши братья присмотрят за ней. Она никогда не могла сказать ему «нет».

— Я бы развернул корабль назад, если бы мог, но возврата назад не было, не тогда.

— Обучение было долгим, и память о нем горька, но, из-за того, что мы добровольно пошли на службу, Орден оставил мою память о моем детстве среди Морского Народа. К тому же, мы были Морским Народом, пришедшим служить в океан звезд. И, потому что мы были Морским Народом, свободными воинами Императора, когда мы стали полными Пустотными Братьями нашего ордена, нас отправили назад к нашему Морскому Народу, чтобы набрать новых рекрутов. Возвратившись на свой мир, летя на шаттле вниз к островам, мой брат и я жаждали узнать о нашей матери и братьях.

— Мы узнали, и новости были горькими. Вскоре после того, как мой брат ушел, монстры поднялись из глубин. Наши братья, все еще слишком юные, пали перед ними. Монстры стащили нашу мать и наших сестер с кораблей, забрав их в темноту.

— Я бы убил своего брата в тот день, но собратья сдержали меня.

— Другие страдают и погибают, чтобы мой брат смог получить славу. Это было так с нашей семьей, это было так среди наших собратьев.

Те Кахуранги оторвался от своего караула и посмотрел на Ирайю.

— Ты спросила меня, почему я ненавижу своего брата. Вот, почему.

Ирайя не ответила словами, а указала на своего ребенка, чтобы Те Кахуранги смог увидеть. Иона спокойно спал.

Библиарий снова повернулся ко дворцу. Его брат был там, где-то. История, горькая в своем рассказе, снова сказала ему, в его сердце, что он не знал, хочет ли он, чтобы Тангата Ману выбрался оттуда живым.

Тангата Ману посмотрел туда, куда указывал Утакк. Во Дворце Пронзенной Розы обычно говорливый друхари учился ценности звуковой дисциплины Кархародонов.

Дверь открылась на глубочайших уровнях дворца, намного ниже сада, но, тем не менее, выше погребов и пыточных залов его глубоких корней, где они становились туннелями и лабораториями ковена, который выбирал субъектов из побежденных врагов кабала и, в свою очередь, работал своей магией плоти над ранеными и мертвыми Пронзенной Розы.

Подобно живому существу, дворец вырос за тысячелетия своего существования, потому что очень большое множество комнат и уровней больше неиспользовались, но, все еще, существовали, рудиментарные останки какой-то позабытой функции, придатки и миндалины в обсидиане и черном янтаре, забытые корни, поддерживающие огромный цветок, поднимающийся к небу Комморры.

Дверь привела их в такое место, в зал, где пыль веков лежала непотревоженной. Даже призраки забыли, что этот зал существовал.

Тангата Ману показал Брату Фолау позволить Утакку осмотреться, держа его на железной цепи, чтобы он мог получить некоторое представление о том, где они были.

Капеллан, с чувствами, повышенными до боевого уровня, увидел легчайшее расширение ноздрей друхари, пока тот исследовал воздух. Тангата Ману делал то же самое: легчайший запах крови, формальдегида и горький привкус химикатов, который, в концентрациях, больших, чем одна миллионная, был бы смертельным.

Настороженный, каким мог быть только готовый к бою Космический Десантник, Тангата Ману отметил, что Утакк нашел запахи знакомыми по легкому расслаблению мускулов вокруг его глаз и рта.

— Ты знаешь, где мы?

Утакк повернулся к Капеллану, с широкими ноздрями и обнаженными зубами. Здесь, в крепости своего кабала, он возвращался к дикой красоте, жестокой и смертоносной, которую он показывал на палубе К Удовольствию Императора, когда Тангата Ману впервые увидел его. Капеллан знал, что ксенос натягивает свои цепи, физические, ментальные и духовные, которыми они связали его: малейшая ошибка, и он повернется против них.

Ксенос отвел губы назад. За ними, заточенные зубы влажно блестели.

— Да, я знаю, где мы. В корнях дворца, но не в его главном корне.

— Как далеко?

— По расстоянию, недалеко. По времени — это зависит от того, насколько много своих воинов архонт отправил за нами в Долину Хинном.

Капеллан подал знак Брату Хеху открыть единственную дверь, ведущую из зала, пока остальная часть Охоты занимала свои позиции, чтобы последовать за ним. У двери, Брат Хеху сделал паузу, просматривая данные ауспекса на предмет ловушек, сигнальных проводов и жизненных признаков на другой стороне.

Как только Брат Хеху подал знак, что все чисто, Тангата Ману показал ему в ответ открыть дверь и войти в нее, за которым последует остальная Охота опытным и отрепетированным порядком.

Брат Хеху прошел в дверь первым, сразу направившись влево, с остальными Кархародонами позади себя. Как всегда, они шли в тишине, отдавая приказы жестами и знаками. Как только путь был свободен, Брат Фолау толкнул Утакка в дверь и подвел его к Тангате Ману.

— Куда?

Утакк ранее объяснил, что нельзя ожидать, что он поймет знаковый код Кархародонов; если они хотят спросить что-нибудь у него, им придется использовать слова.

Но, в ответ, Утакк указал.

Проход простирался до темноты в обоих направлениях, но Утакк указывал туда, куда, согласуясь с инстинктивным чувством направления Капеллана, они пойдут к центральному стеблю дворца.

Перед отправлением на миссию, пока ксенос был, все еще, сломанным существом на борту Мако, Капеллан с Библиарием допросили Утакка насчет детальной информации, касающейся структуры Дворца Пронзенной Розы. Это знание Тангата Ману поместил глубоко в своем разуме, и теперь он быстро ориентировался в планах, которые он построил в своей глубокой памяти.

Центральный стебель был, согласно Утакку, местом сокровищницы кабала, где Пустотное Стекло могло содержаться в безопасности.

Пока что, дракон вел их правильно.

Тангата Ману подал знак Брату Хеху занять передовую позицию, и Охота последовала за ним в подземной темноте. Но, они были братьями Пустоты; они не боялись темноты.

Охота продвигалась с осторожностью, непрерывно сканируя окружение на предмет движения или звука. Несмотря на свои размеры и броню, Кархародоны перемещались в абсолютной тишине.

Приблизившись к перекрестку, Брат Хеху просканировал, что все чисто, затем Тангата Ману подозвал друхари.

— Куда?

Утакк понюхал воздух. — Туда, — сказал он. — Я могу чуять цветы.

Проход становился светлее, пока они шли. Несколько дверей, которые открывались в него, были закрыты. Вместо того, чтобы пытаться проверять и зачищать, Охота набрала скорость, следуя по изгибам и поворотам, с Братом Иху в арьергарде, с Братом Хеху в авангарде, с Утакком, подгоняемым Братом Фолау в центре группы.

Продвигаясь, Тангата Ману сравнивал их позицию со своей ментальной схемой Дворца Пронзенной Розы. Используя показания ауспекса, чтобы фиксировать их текущее положение против точки выхода и заданной точки отхода, где Те Кахуранги находился на страже вместе с Ионой и Ирайей, он мог понять, где они были на его трехмерной ментальной схеме дворца. Они, все еще, были в корнях, но пробирались к центральному корню, который закреплял и соединял стебель с огромной раскидистой розой верхнего дворца. В розе находилось большинство важных частей дворца: личные апартаменты архонта, Зал Аудиенций, Терновый Трон и гарем. Но, главный арсенал занимал большую часть стебля, а сокровищница, согласно Утакку, была в начале центрального корня там, где он соединялся со стеблем, защищенная всем, что находилось над и вокруг нее: оборудованными огневыми позициями осколочных орудий и темных копий, переплетающимися лозами и ядовитыми ловчими растениями, комбинациями из орудий, биологических, физических и химических, которые были особенностью Кабала Пронзенной Розы.

Но, подобно бактериям, они прошли сквозь твердые внешние защиты тела и были свободны в его кровеносной системе. С Утакком, ведущим их по тихим, наименее посещаемым путям, Охота быстро пробиралась по обширной и разветвленной корневой системе дворца. Три раза они натыкались на друхари, когда неожиданно открывалась дверь или посланец заворачивал за угол. Каждый раз, Брат Хеху во главе, или Брат Иху в арьергарде, быстро разбирались с ксеносом до того, как могла быть поднята тревога. Тела быстро убирались с глаз долой в один из многих туннелей и коридоров, которые отходили от прохода. Дворец, по крайней мере, на этих уровнях, был тише, чем Тангата Ману ожидал. Казалось, что архонт отправил намного больше воинов в Долину Хинном, чем он надеялся.

Пока они приближались к главному корню и поднимались ближе к поверхности, Тангата Ману отмечал запах розы. От легчайшего намека, он становился сильнее, розовые нотки наполняли его обонятельные центры до такой степени, что ему приходилось игнорировать их мощность, чтобы он мог, все еще, замечать другие запахи: концентрацию горького мускуса, который говорил о присутствии друхари, или различные запахи паслена и морозника, которые предупреждали о ядовитых ловушках.

Брат Хеху подал знак остановиться.

Несмотря на свою массивность, Кархародоны растворились в укрытиях в проходе, так, что случайный взгляд, скорее всего, не пал бы на них.

Брат Хеху подал знак Тангате Ману подойти к передовой позиции. Тихо подойдя туда, где стоял Хеху в укрытии позади обычного изображения пытки в фигурной стрижке садового дерева, Тангата Ману выглянул, затем повернулся, чтобы подать знак Брату Фолау подвести Утакка и позволить ему посмотреть.

Капеллан держал под прицелом своего болтера ксеноса, пока тот медленно крался к краю зрелища из плоти и цветов.

Утакк отступил назад в укрытие. Показав жестом Тангате Ману подойти к себе, друхари прошептал:

— Мы у Пересечения. Но, вам пройти Пересечение незамеченными невозможно. Там везде глаза.

— Где? — спросил Капеллан. Утакк указал.

Тангата Ману подстроил систему своего зрения, увеличивая масштаб и сканируя покрытый роскошной резьбой перекресток. Настолько, насколько он мог видеть, там не было ни охраны, ни точек ауспексов. Но, затем, деталь, которую он сначала отбросил, как неважную, оказалась в центре внимания. Филигранный орнамент, который находился на балюстрадах, которые изгибались над Пересечением, был высоко детализированным, гравированный бесчисленными глазами. Он увидел, что глаза двигались, некоторые осматривали, другие вращались, дико и безумно, некоторые были неподвижны и пристально смотрели.

Пересечение находилось под наблюдением тысячи глаз. И осознание того, что глаза не были резными, но живыми, так же сказало ему, что губы, которые линовали стены, не были нарисованными, а тоже живыми, готовыми закричать, завопить и запеть предупреждение, если кто-нибудь, кто не принадлежит кабалу, пройдет.

— Есть ли какой-нибудь другой путь? — спросил Тангата Ману.

— Есть, но он долгий.

Капеллан кивнул. Он пристально смотрел вперед, но внутри он искал тишины Пустоты. Тишина ускользала от него. Его разум не мог успокоиться.

С чувством разочарования, он повернулся к друхари.

— Сколько еще до того, что мы ищем?

— После Пересечения Путь Кающегося, который ведет ко входу в сокровищницу, где корень соединяется со стеблем дворца.

— Двери в сокровищницу?

— Охраняемую, но не запертую.

— Выход?

— Из дальней двери сокровищницы, там поверхностный корень. На его конце портал, который выведет нас в Сад Розы. Оттуда вы сможете пробить себе путь назад к двери.

— Почему не тот путь, которым мы пришли?

— Вы видели его. Он узкий, извивающийся, легко блокируемый и, еще более легкий для засады. Если только архонт не отправил всех своих воинов туда, где наше приветствие ожидает их, мы не сбежим этим путем. А я не верю, что Архонт Илу Лимну дурак до такой степени, что он удалит всех своих воинов от себя.

Тангата Ману кивнул. Он тоже не верил в это. Он снова осмотрел путь впереди.

Время для сокрытия прошло. Наступило время монстрам подняться из глубины.

Во время обучения, за долгие, болезненные, усердные годы своего становления профессиональным братом Кархародонов Астра, Тангата Ману часто смотрел на давших обет братьев. Он смотрел на них во время их боевой тренировки; он наблюдал за ни ними, когда они готовили свое оружие, благословляя и окуривая его благовониями; и, потом, больше всего, когда ему было позволено следовать за ними в бой в качестве стрелковой поддержки, он наблюдал за братьями и задумывался, что у них на уме, пока они несут смерть и разрушение порченым врагам Пустотного Отца.

Теперь, он знал. Он понял это, когда лично отправился в бой, одетый в серую броню своего ордена, вооруженный болтером и клинком, и, все еще, ни с одним символом победы, внедренным в его плоть.

В разумах собратьев не было ничего, когда они сражались: только Пустота. Чистая Пустота за гранью звезд. Из их бесконечных часов медитаций, из дней и недель, проведенных под куполом, выходящим на нее, из тишины вдоха и смерти выдоха, братья притягивали Пустоту в свои разумы, сердца и души, чтобы она могла обитать там.

Это была Пустота, которая продвигалась к Пересечению и наблюдающим глазам и ртам, открывающимся, чтобы провизжать предупреждение. Это была Пустота, которая действовала, не раздумывая, бросающая катящиеся осколочные гранаты по полу туда, где пути пересекались, установленные на подрыв при столкновении. Это была Пустота, чистое действие, которая нацелилась на воинов кабала, стоящих на страже у Пересечения, когда те рванули со сверхъестественной скоростью в направлении Кархародонов, которые сами приближались со скоростью, практически совпадающей со скоростью друхари.

И, это была Пустота, глубокая тишина сердца, которая позволяла разуму и телу Тангаты Ману действовать в идеальной синхронности, которая позволяла дулу его болтера резко переводиться от одного воина к следующему, выпускающему болты шаблонами, которые предвосхищали мимолетные уклонительные маневры воинов кабала, даже когда их мускулы сокращались. Ни один разум, не важно, насколько сложный, не смог бы отследить все эти переменные, предвосхитить их и действовать согласно им. Только Пустота, всецело простая в себе, могла знать это и, будучи чистым действием, действовать.

Болты взорвались при контакте с плотью, разрывая легкобронированных воинов, пока те пытались атаковать. Осколочные гранаты взорвались взаимно усиливающимися волнами разлетающейся шрапнели, ослепляя наблюдающие глаза, заглушая рты, открытые, чтобы провизжать предупреждение.

Тангата Ману, воплощенная Пустота, двигался к Пересечению. Ослепленные глаза истекали водянистой жидкостью, подобно плотному дождю. Сломанные рты истекали кровью и выплевывали сломанные зубы. Легчайшим движением Тангата Ману поймал один из сломанных зубов: трофей, который присоединится к другим зубам, внедренным в его плоть.

Передвигаясь в опытной последовательности, братья Охоты следовали за Тангатой Ману, занимая позиции, чтобы защищать каждый из путей, которые сходились к Пересечению.

Он ранее думал, что ему придется спросить друхари, какой из путей от перекрестка был Путем Кающегося. Но, увидя его, сомнений быть не могло.

Освещенный светом сверху, он был широким и прямым, и простирался до армированной двери, которая, как показало сканирование, тоже охранялась, хотя показания ауспекса говорили об отличной от друхари породе ксеносов. Название пути к сокровищнице было дано ему из-за рабов, которые линовали путь, висящих с распростертыми руками, на крестах, стоящих параллельно пути, мертвых и умирающих. Показания подтверждали Тангате Ману то, что говорили ему его глаза, что распятые происходили от каждой разумной расы в Галактике: громадные орки, прибитые гвоздями и привязанные к своим крестам, их головы были оттянуты назад стяжками; воины т’ау, извлеченные из своих боевых костюмов и пригвозденные обнаженными; генокрады, пронзенные сотнями гвоздей; некроны, привязанные проволокой к пилонам, которые посылали встряхивающие потоки электричества сквозь их металлические трупы; и создания Хаоса, деформированные, мутировавшие и трансформировавшиеся, пронзенные и прикрепленные к их собственным крестам покаяния. В большинстве случаев, считывание признаков жизни показывало, что покаяние закончилось смертью, но горстка висящих ксеносов цеплялась за тускнеющие следы жизни — или за то, что было подражанием жизни, в случае некронов. Кроме того, среди рядов ксеносов и Хаоса, ауспекс, так же, считывал человеческие признаки жизни, мерцающие на грани смерти.

Тангата Ману подал знак Охоте продвигаться, с Братом Фолау, прикрывающим арьергард, и самим собой, прямо позади передового воина, Брата Хеху. Продвигаясь по Пути Кающегося, Охота дарила Милосердие Императора тем человеческим существам, которых видела висящими на распятиях, густой, глухой стук болтерных снарядов отбивал стаккато по мере их продвижения по пути.

Зайдя в укрытие позади трупа огромного орка — из-за его громады и убранства, он, должно быть, когда-то руководил не незначительным Вааагхом! во многих звездных системах — Тангата Ману почувствовал сквозь кожу зеленокожего тяжелые удары снарядов, бьющих по его укрытию. Подав знак Брату Хеху предоставить огонь на подавление, он переждал быстрые ударные толчки болтера, стреляющего на полном автомате, снаряды, врезающиеся в дверь сокровищницы и ее окружение, перед тем, как выйти из укрытия.

С болтерными снарядами, оставляющими следы рядом с его стремительной атакой, Тангата Ману пробежал оставшиеся тридцать ярдов между, теперь уже, искромсанным орком и огневой позицией, откуда летели снаряды. На бегу, единственными звуками, которые он производил, были звуки его едва повышенного дыхания и полу-амортизированный стук его ног о поверхность. Тангата Ману был Пустотой, окутывающей падающий свет.

И, с жезлом в руке, Капеллан перепрыгнул через край бронированной огневой позиции в гнездо ксеносов.

Бой был коротким. Ксеносы, змеинотелые ссилзы, были сокрушены убийственным безумием до того, как у них был шанс сделать что-то большее, чем оставить несколько отметин на броне Тангаты Ману.

С серой броней, скользкой от крови ксеносов, он посмотрел на путь. Охота заняла прикрывающие позиции, подняв болтеры и отлеживая, ожидая контратаки. Утакк, все еще привязанный к Брату Фолау, приближался, мягко ступая по центру прохода. Тангата Ману повернулся к огромной, высокой двери сокровищницы.

На ней не было ручки.

— Здесь нет замков.

Он бросил взгляд назад, чтобы увидеть, что друхари показывал то, что имел в виду.

— Толкните.

Тангата Ману предпочел бы, чтобы Утакк открыл дверь, но друхари, все еще, был в пятидесяти ярдах от него, а время не ждало.

Он положил руки в перчатках на дверь, подержал их там мгновение, и, затем, толкнул.

Как и говорил друхари, двери открылись так же плавно, как накатывающаяся волна на морском мире. Ожидая бурю огня, Тангата Ману отошел в сторону, но за дверью было тихо и темно.

Подав знак стуком Охоте, Тангата Ману прошел в дверь с поднятым болтером, с Охотой, готовой залить огненным дождем любые цели.

Но, в сокровищнице было тихо. Ничто не двигалось внутри ее тускло освещенных глубин. Ожидая дребезга осколочных пушек, или шипения мономолекулярных убийственных сетей, Тангата Ману, к своему удвилению, обнаружил себя выдернутым из сосредоточенной тишины транса Пустоты. Осматриваясь, с чувствами естественными, улучшенными и искусственными, он искал следы врагов, которые, он был уверен, должны были охранять сокровища архонта. Но, все еще чувства были чистыми и непотревоженными.

— Видите, я говорил вам. — Утакк неторопливо вошел в сокровищницу, достигая своего рода апофеоза самодовольства, доступного только аэльдари. — Архонт не терпит никакой охраны своих сокровищ, чтобы ни один охранник не воспользовался каким-нибудь сокровищем, которое он не должен брать.

— Но, так как дверь открыта, что останавливает кого-нибудь от входа внутрь и завладения сокровищами архонта для себя? — спросил Тангата Ману.

— Некоторые из существ, висящих вдоль Пути Кающегося, думали точно так же.

— Где то, ради чего мы так далеко зашли? Где Пустотное Стекло?

В ответ, Утакк указал в центр сокровищницы. Там, на постаменте, расположенном в центре чудес, сокровищ, артефактов и археотеха, за гранью лихорадочных мечтаний вольного торговца, было Пустотное Стекло. Оно лежало, черное, инертное, несимметричный кусок темноты во мраке. Оно было черным настолько абсолютно, что казалось, что сама Галактика, со всеми своими двумя сотнями и пятьюдесятью миллиардами звезд, могла упасть в него и не вызвать никакого мерцания в его темноте.

Признаки жизненного цикла на дисплее Тангаты Ману подскочили: сердцебиение и дыхание, мозговые ритмы и мускульное напряжение. После тысяч лет, Пустотное Стекло, объект Охоты и исполнение его Клятвы, находилось перед ним.

Пойдя вперед, гигант в серой броне, Тангата Ману, приблизился к постаменту, на котором находилось Пустотное Стекло.

Его центральное место в сокровищнице чудес, отлично показывало, что Архонт Илу Лимну знал его ценность.

Тангата Ману, осужденный Капеллан Кархародонов, потянулся, чтобы забрать Пустотное Стекло.

Прикоснувшись к нему, и вопреки себе, он сделал паузу, ожидая какой-нибудь выходки со стороны архонта.

Но, стекло лежало инертное и холодное в его руках. Он мог его забрать.

Тангата Ману поднял Пустотное Стекло с постамента. В тишине, он услышал шипение вдыхаемого воздуха от всех четверых членов Охоты, когда они увидели, что у него было, и что он сделал.

Охота была успешно выполнена.

На мгновение, на кратчайшее мгновение, промежуток между биениями его двух сердец, Тангата Ману возликовал. Он исполнил Клятву. Он реабилитировал себя.

Но, когда мускулы его второго сердца сократились, Капеллан подавил триумф. Чтобы его реабилитация была завершена, ему было необходимо вынести Пустотное Стекло в сохранности из Комморры.

Он зарядил свой болтер, снаряды встали на место с самым знакомым из щелчков. Звук отдался эхом четыре раза. Капеллан обернулся к Охоте, каждый был готов, их болтеры были заряжены.

Тангата Ману бросил взгляд на Утакка. Друхари указал.

— Туда.

В дальнем конце сокровищницы была еще одна дверь, путь до которой шел мимо загадочного и нелепого, прекрасного и проклятого. Дверь, которая выходила в широкий проход, ведущий из Дворца Пронзенной Розы в сад. Это был путь, которым друхари сказал воспользоваться, вместо того, чтобы возвращаться туда, откуда они пришли.

В памяти Тангаты Ману, узкие туннели и слепые повороты, по которым они пришли, представляли собой альтернативный путь. Утакк хорошо служил им, пока что. Но, это не было, знал Капеллан, никакой гарантией того, что друхари будет делать в будущем. Тем не менее, выдача их архонту, в лучшем случае, принесет дракону милость в виде быстрой смерти но, скорее всего, долгой и публичной. Архонты не поднимаются до своей власти, прощая тех, кто предал их. Единственным вариантом для Утакка было продолжить поход с ними с надеждой на то, что их побег, с Пустотным Стеклом, так же навредит престижу Илу Лимну, чтобы все хищники, чующие кровь в воде, могли повернуться против раненого архонта.

Поэтому Тангата Ману подал сигнал Охоте продвигаться к двери и широкому проходу. Пока они шли по сокровищнице к двери, Капеллан заметил, что друхари, все еще прикрепленный цепью к Брату Фолау, пытался схватить пару самых маленьких и наиболее портативных вещиц с их постаментов, когда проходил мимо.

Подойдя к двери, Охота разошлась на позиции прикрытия с поднятыми болтерами перед тем, как Брат Хеху ворвался в нее.

Чисто

Проход, в самом деле, был широким. Туннель, освещенный потолочными фонарями, был достаточно широким, чтобы два танка Леман Русс проехали по нему бок обок, не касаясь стен своими спонсонами. Широкий проход неуклонно поднимался вверх, потолочные фонари тоже становились шире по мере того, как, в конце, проход не становился открыт небу, как поверхностный корень мог, со временем, выйти на свет. По обе стороны прохода были регулярные отверстия, некоторые такие же широкие, как и проход, другие немногим больше, чем узкие аллеи.

Это была идеальная территория для засады, с любой стороны, с потолочных фонарей наверху и, возможно, из-под поверхности тоже, потому что вдоль прохода были решетки, которые говорили о том, что под проходом пролегают туннели.

Но, в данный момент, показания ауспекса не говорили ни о каком движении, ни о признаках жизни кроме жизненных показателей самой Охоты и друхари.

Тангата Ману бросил взгляд на Утакка, который указал вперед.

— Там проход открывается небу. Там есть портал. Доберемся до него и уберемся отсюда.

Капеллан Кархародонов поднял руку, показывая ждать. Это было слишком просто.

Тангата Ману посмотрел на друхари. Все слишком просто.

Он пробежался по схемам их продвижения в своей памяти: возвращение тем путем, которым они пришли, займет больше времени, но они знали путь. Что еще больше, они уже очистили его от ловушек и детекторов. Но, когда Капеллан приготовился отменить свой приказ и отправить их назад путем, которым они пришли, его ауспекс вспыхнул. Охота оставила сенсоры на своем пути, вставив их в стены, потолок и пол.

Теперь, некоторые из тех сенсоров улавливали движение: приближающееся движение.

Кабал Пронзенной Розы осознал, что их защиты были взломаны. Они не могли вернуться тем путем, которым пришли.

Продвигаемся, боевой порядок

Даже если Утакк планировал ловушку, дистанция была короче и, более важно, его ауспекс говорил ему, что путь впереди был, все еще, чист. Капеллан положил Пустотное Стекло в поясной карман перед тем, как пойти вперед. Он не знал, что произойдет, если болтерный снаряд или осколочный снаряд друхари попадет в него и черноту внутри — как он и не хотел это выяснять.

Ведя Охоту, Брат Хеху быстро продвигался, передвигаясь от одного прохода к другому, в то время, как следующие за ним братья прикрывали фонари и остальные ответвления Брат Фолау, с Утакком, занимал арьергард. Бросив взгляд назад, Тангата Ману щелчком подал знак Брату Фолау освободить друхари от ограничений железной цепи, и металл с лязгом упал на землю.

Утакк с шоком посмотрел на него, его удивление выросло еще больше, когда Брат Фолау, проходя мимо, дал ему ключ к его железному ошейнику. Железо последовало за цепью, металл зазвенел о металл.

Тангата Ману весьма предполагал, что им скоро придется перемещаться, и перемещаться быстро; он мог чувствовать то, что его хватка на Утакке уменьшается с каждым проходящим мгновением, пока друхари черпает силу и идеи из своего прохождения сквозь дворец своего народа. Когда предательство наступит, он не хотел, чтобы Брат Фолау замедлился из-за того, что друхари прикован к нему.

Нападение, когда оно произошло, было стремительным и близким, но частями, и не имела никакого отношения к Утакку.

Отклик, вбитый в Кархароднов за бесконечные боевые учения, был таким же быстрым, но совсем не частичным. Потому что был только один способ ответить на засаду. Это не было ни попыткой открыть ответный огонь, ни занять укрытие.

Атаковать

Тангата Ману знаком показал приказ, но делать это ему не было необходимости. Кархародоны, обученные тренировками и боями, знали без размышлений, без приказов, что делать: атаковать врагов, установить настолько мощный огонь, насколько возможно. И, приближаться к ним. Сближаться с ними. Сблизиться с ними, и пробиться сквозь них, а, затем, повернуть свою атаку назад на тех, кто устроил засаду.

Это то, что сделали Кархародоны. Нескоординированный огонь — из осколочных винтовок и осколочных карабинов — шипел мимо них, когда Охота повернулась, как один и, положившись на свою броню, чтобы она защитила их от токсинов осколочных снарядов, вбежала в град осколков, стреляя на бегу.

Тангата Ману, прямо позади Брата Хеху, увидел приближающуюся вторую атаку слева, из аллеи, которую Брат Хеху только что миновал, осколки, подобно потоку дождя расплескались по задней части его брони. Вместе, двое Кархародонов повернулись, выпустили снаряды из болтеров, и атаковали.

Остальная часть Охоты, расположенная линией позади, была обстреляна из предыдущего входа в аллею: сидящие в засаде позволили Брату Хеху и Тангате Ману пройти мимо перед тем, как открыть огонь по второй половине Охоты. Как и их братья, остальные Кархародоны ринулись на атакующих без паузы на размышление или обсуждение.

Первоначальный залп болтерными снарядами, выпущенными без промедления, но, так же, без особого прицеливания, оставил мало отметин на плоти и кости, но ударил по стенам, камню и полу, выбрасывая дожди из искр и осколков, когда снаряды взорвались. Пока воины кабала пытались уклониться от шрапнели, Кархародоны напали на них, серые и безмолвные, Пустота пришла, чтобы причинять смерть.

Тангата Ману, вошедший в ближний бой, опустил свой жезл на отчаянно уворачивающегося воина. Воин был быстрым, гибким и проворным. Он убрал голову с пути. Но, это означало, что жезл опустил на его плечо. Осколки кости извергнулись из друхари, как будто осколочная граната взорвалась внутри него. У воина, ценителя боли, как и весь его вид, была краткая возможность оценить величайшую агонию, чем какую-либо он когда-либо раньше знал, перед тем, как обратный взмах жезла Капеллана сокрушил его череп.

Следующий за Тангатой Ману, Брат Хеху выпотрошил другого воина перед тем, как резко повернуться, чтобы выпустить залп болтерных снарядов в воинов кабала, бегущих к ним. Нацеленные в этот раз, снаряды взорвались в центрах их тел, позволив рукам и ногам мгновение перемещаться дальше под своим собственным импульсом перед тем, как упасть на землю.

Тангата Ману, работающий на близком расстоянии, впитал отчаянный огонь последнего из воинов, позволяя осколочным снарядам отскакивать от его брони перед тем, как схватить его за шею, поднять его вверх и вставить свой болтер в рот, открытый для вопля. Болтерный снаряд одновременно удалил рот, голову и вопль, оставив только тишину убийства.

Уничтожив угрозу, Тангата Ману и Брат Хеху вышли из аллеи, Брат Хеху разместил пару осколочных гранат с датчиками движения на стенах, и увидели, что остальная Охота так же вернулась в туннель.

Утакк, ожидающий в широком проходе, захлопал. Медленными, саркастическими аплодисментами.

Тангата Ману проигнорировал его.

Выступаем, ускоренный марш. Огонь на подавление

Но, пустота тишины, в которой Кархародоны сражались, все еще до какой-то степени скрывала их от врага. В то время, как связь по воксу была зашифрованной и нечитаемой для тех, кто пытался слушать, враги Империума обычно могли отслеживать все разговоры, чтобы прикинуть как число, так и примерное местоположение их сил. Но, из-за того, что Кархародоны сражались в тишине, только те, у кого был визуальный контакт с Пустотными Братьями, могли точно знать их местоположение — а те, кто увидел Кархародонов, редко проживали достаточно долго, чтобы передать эту информацию.

Кархародоны продвигались по широкому проходу, перемещаясь быстро и меняясь на передовой позиции, бросая осколочные гранаты в каждый приближающийся проход, где могли скрываться враги, и посылая шквалы болтерного огня в более широкие проходы, которые соединялись с их путем.

КонтактВпереди

Работая в тишине вокса, Кархародоны были обучены всегда поддерживать периферийный визуальный контакт с остальными членами отряда и их командиром во время поиска вражеских целей.

Атака была быстрой, но плохо продуманной: маленький отряд воинов, который был уничтожен сразу же, как только они попытались замедлить продвигающихся Кархародонов.

После были еще такие атаки, обнаруженные и подавленные, и число атакующих уменьшалось, пока они продвигались. Кархародоны перемещались быстрее, чем новости об их продвижении могли быть переданы назад врагу.

Тангата Ману видел, что широкий проход поднимается вверх. Потолочные фонари тоже становились шире. Недалеко впереди, они заканчивались у поверхности. Он мог видеть темное небо, которое низко висело над Темным Городом. Отслеживание целей показало множество кружащихся Грабителей и летающих мотоциклов, ожидающих, когда они выйдут на поверхность перед тем, как атаковать. Это будет тяжелая битва, чтобы пересечь Сад Розы и вернуться туда, где Те Кахуранги ждал их. Капеллан оценил их шансы сделать это, как минимальные.

Конец широкого прохода приближался: ряд дверей и, между ними, портал, мерцающий открытием.

Тангата Ману указал. Отказавшись от боевой тишины, он крикнул назад Утакку:

— Которая?

Друхари в ответ указал. Портал.

Он был открыт. Им нужно было просто войти в него.

Тангата Ману посмотрел на Утакка. Это была самая очевидная точка для предательства: портал, который приведет их место убийства. Но, это, так же, был их единственный шанс сбежать.

Он поднял руку так, чтобы Утакк мог видеть детонатор.

— Одно прикосновение…

— … и я скажу «прощай» своему позвоночнику. — Утакк сделал жест вверх, в сторону кружащихся Грабителей и летающих мотоциклов. — Я бы вряд ли предал вас здесь, они все равно бы убили меня.

Тангата Ману кивнул.

— Очень хорошо.

Портал был широким, достаточно широким, чтобы вместить их всех.

Тангата Ману схватил Утакка, его рука была готова сломать шею друхари, пока собратья устанавливали гранаты с датчиками движения вокруг портала. Затем, вместе, они вошли в дверь.

Для такого события, как это, требовалось нечто особенное.

Архонт Илу Лимну занял свое место на Терновом Троне под одобрительные крики огромной толпы, которая заполнила колизей. Кабал Черного Сердца предпочитал, чтобы он был известен, как Амфитеатр Вектиан, хотя обширная арена появилась раньше возвышения Верховного Повелителя к власти на тысячи лет. Если и было темное сердце Темного Города, то оно находилось здесь, в публичных спектаклях пытки и смерти, которые играли очень большую часть в откладывании появления Ее, кого архонт никогда не хотел повстречать.

Архонт приказал своим рабам доставить свой Терновый Трон в колизей, Грабители из Кабала Пронзенной Розы составляли эскорт, пока трон плыл над многоквартирными домами и трущобами Нижней Комморры к арене, расположенной в его центре.

Обитатели нижней части города всегда были самыми жаждущими увидеть представления, устраиваемые в колизее, раньше знатными домами, а, затем, после возвышения Верховного Повелителя, соперничающими кабалами.

Сам пол арены был засажен растениями рабской рабочей силой кабала, изображающими огромный сад Пронзенной Розы, с озером, искусно расположенным, чтобы оно улавливало и передавало отражение архонта всем смотрящим толпам; с многоуровневым водопадом; с ядовитой рощей, домом для самых токсичных растений Галактики; и с тщательно расположенными топиариями, которые объединяли растения и живые существа в мастерские живописные картины пытки и самые художественные из смертей. Здесь было изображение брызгов артериальной крови, вызванных глубокой раной, нанесенной когтями в волосах Лелит Гесперакс, высаженное в виде зарослей кроваво-малиновых роз, там был кристалл трансформации плоти в стеклянные лилии. Это было, отметил Архонт Илу Лимну, пока он осознавал приветствия и аплодисменты огромной толпы, триумфом садоводческого искусства. Меньшего, конечно же, он не ожидал. Только Кабал Пронзенной Розы осознавал чудеса артистизма, которые могли быть достигнуты посредством тщательных трансплантаций, подрезок и высаживаний.

Архонт Илу Лимну не был таким, как другие архонты. Он сидел на Терновом Троне, и никого вокруг него не было. Архонты других кабалов, председательствующие над играми в колизее, рассматривали это, как часть своего престижа, окружая свои троны сомкнутыми рядами из воинов кабала, безмолвных инкубов, и невероятно прекрасных ведьм-чемпионов. Но, Илу Лимну не был таким, как другие архонты. Он сидел один на Терновом Троне, чтобы все смогли увидеть его и отчаяться.

Он осмотрел колизей. Его самые верхние, соединенные ряды сидений были забиты обитателями трущоб и ям, и жителями многоквартирных домов и притонов. От самых высоких рядов сидений, запах самых низкокачественных букетов, стимуляторов и лжи доносился до Тернового Трона, несмотря на курильницы для благовоний, стоящие по углам постамента. Затем шел круг рабов, тех, которых не отправили в загоны, чтобы использовать на этой и других аренах; даже рабы занимали лучшее положение, чем стимуляторщики. Они были, подумал Илу Лимну, намного полезнее. Ремесленники и посыльные и бригадиры, проститутки и поэты и артисты заполняли следующий круг: не самые нижние отбросы общества, но, тем не менее, достаточно низкие, чтобы спектакли на арене могли остаться запоминающимся воспоминанием, чтобы помочь им пережить месяцы тяжелой монотонной работы и отчаяния.

Ниже круга ремесленников был круг мелких домов и менее могущественных кабалов, круг делился на соперничающие дома и цвета кабалов, которые расширялись и сжимались по мере того, как власть и влияние родительских домов и кабалов тоже варьировала.

Затем шел последний и самый нижний круг, который был самым близким к действию на арене, круг высших кабалов. Круг был разделен на большие блоки, отделения, в которые архонты и их сопровождающие лица, охранники и все остальные, вошли с большой помпой под аплодисменты союзных себе кабалов и глумление и насмешки меньших кабалов, союзных их врагам. Сами великие кабалы поддерживали тишину при входе и выходе своих соперников; меньшие кабалы действовали в качестве их голосов на арене.

Для ковенов гемункулов развлечения арены были слишком несерьезными: они присутствовали только для того, чтобы собрать останки, живых и почти мертвых, выходя на пол арены в конце процессиями из носильщиков носилок и гробов.

Что касается культов ведьм, для них арена была жизнью и смертью, великим театром их апофеоза в качестве олицетворения красоты и смерти, смерти и красоты. Они не были зрителями, они были актерами. Культы ведьм ожидали в великой тени арены, в лабиринтах туннелей, загонах, тюрьмах и ямах, которые глубоко врезались в Комморру под полом арены.

Архонт Илу Лимну, один на Терновом Троне, магнит для всех глаз на арене пока пол колизея оставался пустым, осмотрел круг великих кабалов. Было слишком напрасно надеяться, что Асдрубаэль Вект посетит игры, устраителем которых он не был лично, но здесь было множество старших представителей Кабала Черного Сердца в огромном отсеке, зарезервированном для этого. Что касается остальных кабалов, Илу Лимну увидел, что множество архонтов присутствовали лично — или, по крайней мере, в кажущемся виде: он не был настолько наивным, чтобы думать, что то, что выглядело, говорило и двигалось, как архонт, обязательно было этим архонтом. Те, которые не прибыли, прислали драконов вместо себя, чтобы те посмотрели шоу и оценили спектакль, поставленный Кабалом Пронзенной Розы против своих собственных усилий и усилий конкурирующих и дружественных кабалов. Илу Лимну верил, что не разочарует их.

Архонт, осознающий, что все глаза смотрят на него, поднялся с Тернового Трона. Поднятый в воздух на гравитационных репульсорах, он поплыл, невозмутимый и спокойный, над ареной.

— Да начнется драма.

Его слова, произнесенные тихо, были донесены от его губ до ушей каждого присутствующего с помощью естественного усиления идеальной акустики колизея, которая служила тому, чтобы усиливать звук так, чтобы он достигал самых верхних рядов сидений и пронзал сознание даже самого экстазирующего, стимуляторщика. Акустика была эмоциональной настолько же, как и звуковой; страх и ужас арены, возбуждение и жажда крови целиком и полностью охватывали всю публику.

Когда Архонт Илу Лимну заговорил, он поднял руки, затем широко развел их, в жесте открытия. И, когда он сделал это, он открыл огромное изображение над полом арены, сцену воинов Пронзенной Розы, пробирающихся по туннелям и пещерам, осторожных и проворных, но возбужденных.

— Они ищут логово предателя, Дракона Утакка, глубоко в центре горы. Они ищут мон-кеев, которых он привел в наш Темный Город, серых гигантов из смерти и разрушения, хищников из океана звезд.

Голографические изображения, реальные, как жизнь, были, тем не менее, огромными, достаточно большими, чтобы все на арене могли видеть то, что происходило.

— Это происходит… сейчас, — произнес Илу Лимну, шепотом, который дошел до каждого уха в колизее.

Голографическое изображение приблизилось к лицу лидера воинов, Дракону Самниру Лекриру.

— Логово дракона здесь. — Слова были произнесены Драконом Самниром Лекриром. Он показал своим отрядам воинов кабала занять позиции. Смотрящие толпы на арене ждали, тихие и ожидающие, но насмешливые. Это не было тем, что они ожидали увидеть.

Хотя, еще меньше они ожидали увидеть личность рядом с Драконом Самниром, ту, которая указывала ему путь: лицо было отмечено болью и лишением, глаза и щеки были впавшими, что было слишком очевидными признаками букета.

Перспектива отодвинулась назад, разделившись, чтобы показать различные атакующие отряды, напряженные, ожидающие, приготовившиеся.

Затем, Дракон Самнир подал сигнал.

Воины кабала хлынули вперед плавными волнами, прорываясь сквозь автоматические защиты логова, и в его сердце.

Но, в ответ не было никакого огненного дождя, никакого последнего боя серых гигантов. Только пустое, заброшенное место.

А, затем, пришла смерть.

На арене, толпы, плотные ряды наблюдателей, задержали дыхание и застонали, дрожащие и шокированные, когда шок и боль от умирания воинов кабала были извлечены и переданы в колизей.

Последствия их умирания наполнили арену, изображения перемещались от одного изломанного тела к другому, психическая волна одновременной смерти прошлась по публике подобно цунами.

Архонт Илу Лимну огляделся.

Толпа была безмолвной. Пристально смотрящей.

Кабалы, драконы и архонты, тяжело дышащие, безмолвные от восторженного шока от такого количества смертей, пристально смотрели вверх на него, безмятежно парящего и сдержанного, над ареной.

— Эту жертву я дарую всем вам.

Слова архонта были тихими, сокровенными, шепотом в каждое слушающее ухо. Но, у смотрящих кабалов, тихие слова вызвали трепет от страха. Они только что увидели, как архонт послал добрую половину своих воинов на смерть только для того, чтобы открыть свои игры. Что Илу Лимну собирался сделать после этого?

Поворачиваясь на своих гравитационных репульсорах, Илу Лимну осмотрел арену.

— Это только начало.

И колизей, все тысячи и тысячи и тысячи зрителей, расположенные на высотах, почти невидимых, подали голос.

— Илу Лимну! Илу Лимну! Илу Лимну! — скандировали они.

Архонт увидел, что даже некоторые из воинов конкурирующих кабалов подхватили скандирование, настолько ошеломленными они были цунами смерти и боли, которую Илу Лимну послал на них. В огороженном участке Кабала Черного Сердца, тревожные лица среди тех, кому удалось удержать некоторый самоконтроль, были захвачены между успокаиванием тех из своих собственных воинов, которые присоединились к скандированию, и посыланием сообщений своим повелителям, и самому Асдрубаэлю Векту.

Было бы восхитительной иронией, если бы Вект, оторванный от своего самодовольства новостями о том, что произошло, прибыл бы, чтобы посмотреть шоу, которое ставил Илу Лимну. Это было бы даже еще более иронично, посколько Илу Лимну знал, что, в этот раз, он действовал абсолютно без иронии: то, что им предстояло увидеть, шло полностью из его сердца.

Архонт скромно поднял руку, призывая к тишине. Скандирование его имени медленно стихло — слегка медленнее, чем восхитительная томность, оставшаяся от внезапной, неожиданной волны смерти.

— Вы можете спросить, кто ответственен за убой такого большого количества храбрых воинов Пронзенной Розы. Вот, кто.

И, изображения сменились серыми, одетыми в броню гигантами с глазами тьмы, медленно и осторожно пробирающимися по туннелю.

— Они называют себя Кархародоны. Они охотятся в темных пространствах за гранью звезд. Но, сейчас, они пришли забрать кое-что, что принадлежит мне.

Сцена снова сменилась, перескочив к Тангате Ману, берущему Пустотное Стекло с постамента в сокровищнице.

— Они опасны сверх меры, стоящие враги, чтобы выставить их перед нашими самыми лучшими.

Далее, сцены Кархародонов, убивающих охрану сокровищницы, пробивающихся сквозь засады в туннеле. Вид Капеллана, ломающего плечо и, затем, череп воина, был принят с особенно дрожащим вдохом предвкушения, которые показал, что собравшаяся толпа отлично поняла, что будет дальше.

— Они думают, что они сбежали.

Изображение задрожало и переместилось к новому месту: Кархародоны стояли перед порталом.

— Но, это не так.

Воздух в центре арены, над огромным газоном перед озером, зашипел, запах озона стал сильным в воздухе. Затем, из открывшегося портала, вышли Кархародоны: Брат Хеху, Брат Фолау, Брат Иху и Брат Мату, один друхари, Утакк, и Тангата Ману. Как только они прошли, портал замерцал, закрываясь.

Их прибытие было встречено волной аплодисментов и улюлюканий, звуки поднимались от нормального диапазона слышимости до ультразвука, а, затем, опадали вниз, вниз, вниз, до инфразвука, где он скорее ощущался в костях и легких, чем слышался ушами.

Но, Архонт Илу Лимну, смотрящий на прибытие Кархародонов на арену, был удовлетворен тем, что они вели себя так, как он ожидал. Очень многие из тех, кто появлялся в колизее, как только они обнаруживали себя здесь, впадали в панику или начинали бежать, как будто здесь был какой-нибудь выход для них. А Кархародоны тотчас заняли круговую защитную позицию. Не было никакой брани в отношении их богов. Или бога. У Мон-кеев было единственное божество. У этих охотников во тьме даже была наглость называть Его Пустотным Отцом, но Илу Лимну отлично знал, что пустота не была порождена ни одним богом.

— Позвольте мне представить вам, во плоти, наших гостей для сегодняшнего представления. Адептус Астартес на их высоком языке, или Космические Десантники, на их общепринятом. И, рядом с ними стоит ренегат и предатель, Утакк, бывший дракон Пронзенной Розы, и, весьма вероятно, самый вторичный поэт, которого я когда-либо имел неудовольствие слышать, который ограничивал плавную песню ямба внутри метрономной четырехдольной структуры.

Толпа на арене была тиха, сконцентрирована, ее взгляд был единым и сосредоточенным, как будто она одиноким хищником, подкрадывающимся к своей добыче.

Илу Лимну поднялся выше на своих гравитационных репульсорах, медленно подлетев ближе к тому месту, где ждали Кархародоны, все еще стоящие в защитной боевом порядке. Внезапно, без видимого движения от Кархародонов, залп болтерных снарядов взорвался вокруг архонта.

Архонт отвесил насмешливый реверанс Кархародонам.

— Ничего меньшего я и не ожидал от вас. Но, потребуется нечто большее, чем болтерные снаряды, чтобы пробить щиты, которые вокруг меня. Тем не менее, в знак признательности вашей неукротимости, я клянусь вам при всех свидетелях вокруг вас — одержите победу в предстоящем соревновании, и я дарую вам свободу. Вы даже сможете оставить себе безделушку, которую пришли украсть у меня, если она настолько важна для вас. — Архонт стал подниматься выше и выше, раскинув руки.

— Вы тоже принимаете эту клятву?

Кархародоны не ответили. Они оставались в своей защитной позиции, но архонт осознал, что они медленно поворачиваются по кругу, чтобы у всех был шанс увидеть всю поверхность арены.

От остальных, кто обнаружил себя на арене, были бы проклятия и клятвы, но Кархародоны не делали ни звука.

Архонт был, в самом деле, впечатлен.

— Один последний момент, дорогие Кархародоны, перед тем, как игры начнутся. В качестве доказательства моих слов, и, чтобы убедиться в том, что вы не излишне отягощены своей ношей в своей борьбе, я разместил постамент рядом с вами — вы его видите? Положите то, что пришли забрать, на него, и это останется там, в качестве приза и гарантии.

Кархародоны не пошевелились, чтобы сделать так, как попросил архонт.

— Я должен добавить, что, если моя просьба не будет исполнена, мое обещание будет пустым. Даже победа закончится смертью. Но, никто из нас не хочет, чтобы Пустотное Стекло было повреждено в том, что грядет.

Кархародоны, все еще, не шевелились, но было напряжение в их спокойствии, которое говорило о том, что решение принимается. Затем, серый гигант в самой старой, самой потрепанной броне, вынул Пустотное Стекло из своего поясного кармана и, подойдя к постаменту, положил его.

— Такая маленькая вещица для такой большой шумихи. Стекло. Зеркало. Посмотрите в нее, и вы увидите только черноту — пустоту. Но, я понимаю, что оно драгоценно для вас.

Кархародоны возобновили свою оборонительную позицию, медленно отслеживая болтерами подходы.

— Теперь, я передаю вас Мастеру Церемонии, — сказал архонт. — Надеюсь, что вам понравится шоу. И, Кархародоны, запомните, если вы преуспеете, вы получите не только свободу, но и Пустотное Стекло. — Архонт сделал паузу. — Это обещание не распространяется на предателя. — Затем, оседлав воздух, как казалось, Архонт Илу Лимну проплыл назад к Терновому Трону и занял свое место, чтобы посмотреть шоу.

Из-за кулис появился Мастер Церемонии, едущий на арену на паланкине, который несла колонна рабов, под аплодисменты от кругов кабалов, больших и малых, смешанные с непристойными криками и шутками от ремесленников и рабов. Он был созданием арены, вылепленным искусным гемункулом, чтобы создать голос, который мог быть услышан богами, голос, который мог прорваться сквозь вопли умирающих и крики толпы, голос, сочетающий власть с интимностью, артикуляцию с тембром. Он был голосом самого колизея и, поэтому, был настолько близок к голосу Темного Города, насколько возможно.

— Вы готовы?

Он поворачивался, чтобы осмотреть все сборище, пока продвигался к поднятому подиуму на краю арены, который был его пультом управления для актов шоу.

— Вы готовы? — снова спросил он.

Конечно же, высшие кабалы были слишком благородными, чтобы дать ответ на такой вопрос, но у верхних рядов, на которых были обитатели Нижней Комморры, не было таких ограничителей; они провыли и провизжали и прокричали свою готовность.

— Это было, всего лишь, прочисткой нёба. Покажите мне истинную тоску.

Звук стал громче, атональная какофония, царапающая уши всех слушающих, достигла крещендо, когда Мастер Церемонии добрался до пульта управления, и его рабы подняли паланкин, чтобы он смог перейти прямо от одного к другому.

Теперь, стоящий в центре арены, Мастер Церемонии казался самым могущественным существом во всей Комморре, с толпами и дисциплинированными воинами, ловящими каждое его слово. Потому что Мастер Церемонии был каналом толпы к поверхности арены. Он давал голос ее случайным актам милосердия; более часто он требовал, в качестве представителя толпы, смерти побежденного, говоря палачу, как долго оттягивать убийство. В этом, Мастер Церемонии выработал тонкое ощущение настроения масс; он прислушивался к ним, он играл на них, он льстил и оскорблял их.

Он точно знал, чего они хотят.

Мастер Церемонии экстравагантно махнул.

— Что нам нужно сделать дальше?

Толпа, возбужденная, висела на точке предвкушения. Раздались крики, кричали отдельные личности, и Мастер Церемонии прижал руки чашечками к ушам, как будто чтобы услышать.

— Приступить к делу? — спросил он. — Это то, что вы говорите? — Рев ответил ему так, как он хотел.

— Вы уверены?

Рев стал громче. Звук теперь был вихрем, всасывающим все другие звуки в себя, и Мастер Церемонии ехал на нем, как Грабитель ехал на гравитации.

Затем, он приложил палец к губам в древнем жесте призвания к тишине.

В тишине, Мастер Церемонии прошептал: — Тогда, мы начнем. — Его голос начал становиться громче, более интенсивным. — В качестве аперитива к этому банкету, поданному вам сегодня Архонтом Илу Лимну, да будет кровь!

И, когда он произнес это, двери на арену открылись, и из них появились скользящие сслизы, ур-гули, локсатли и пачка карнодонов. Карнодоны, доведенные до бешенства продолжительным голоданием в загонах и внезапным потоком раздражителей, боролись с группами потеющих, испуганных укротителей, выгоняющих их на арену электрическими палками.

Толпа, напряженная и ожидающая, ждала, в унисон задержав дыхание, который опустил странное спокойствие на них, как будто кипящая вода внезапно прекратила образовывать пузырьки, а они замерли в самом акте лопания.

Волна ксеносов надвигалась на Кархародонов со всех сторон, а Кархародоны ждали и ждали и ждали, пока ксеносы не оказались всего лишь в одном прыжке от них.

Затем, они открыли огонь, выпустив град кромсающего болтерного огня, который выпотрошил передние ряды ксеносов, оставляя оторванные части тел дергаться на безукоризненном газоне, а потом они сомкнули ряды и начали наступать, перемежая контролируемые залпы огня в упор с дикой работой жезлом, ножом и силовым мечом.

Ксеносы, охотящаяся орда, посланная на арену, сломалась и стала спасаться бегством, ур-гули пытались забраться по бокам арены туда, где у кабалов были их огороженные места, локсатли били в двери загонов, а сслизы пытались проскользнуть вниз, в кровостоки.

Только карнодоны не пытались сбежать, вместо этого намереваясь утолить свой голод и свои охотничьи инстинкты на множестве созданий, безумно бегающих вокруг арены.

Кархародоны, видя сломанного врага, отошли назад туда, где находилось Пустотное Стекло, инертное и темное, на своем постаменте: такая маленькая вещь, из-за которой нужно было сражаться.

Бандерильеры, персонал арены, в чью задачу входило прекращать побеги и приканчивать тех, кто был недостаточно интересен для сценической смерти, убедились, что никто из ксеносов, пытающихся сбежать, не сделал этого, неся смерть с помощью нейротоксинов, которые обеспечивали, по меньшей мере, некоторый интерес и высвобождение для голодной до боли толпы.

Пока рабы вышли, чтобы убрать трупы с арены, и теперь уже объевшихся карнодонов с осторожностью подталкивали к их загонам, Мастер Церемонии поднялся со своего дивана, на котором он до этого развалился, наблюдая за спектаклем. Но, пока он смотрел на спектакль, он, так же, посматривал туда, где Архонт Илу Лимну сидел на Терновом Троне на почетном месте; в качестве Мастера Церемонии, частью его долга было убеждаться, что архонт был удовлетворен спектаклем.

Пока уборка продолжалась, Мастер Церемонии подал сигнал к началу новых развлечений: избранных казней, избранных частей из Погребальной Песни Падения, кантаты, гармонизированной с воплями пытаемых, жонглеров, которые экспериментировали с тем, как много кусочков медленно разрезаемого пленника они смогут удержать в воздухе одновременно, и всей тысячи и одной других отвлечений, рассчитанных удерживать нетерпеливую толпу от обращения своей жажды крови на себя в оргии самоуничтожения.

В то же время, Кархародоны ждали, спокойные и бдительные. Мастер Церемонии с беспокойством следил за ними. Он не мог вспомнить, чтобы какой-нибудь другой невольный участник состязаний на арене ждал с таким явным хладнокровием того, что грядет. Хотя, он успокаивал себя мыслью, что они не будут поддерживать его перед лицом того, что скоро появится.

Когда тела были убраны, и от тех из ксеносов, которые пытались принять последний бой в дальних углах арены, избавились, наступило время для следуюшего акта.

Мастер Церемонии поднялся на ноги.

Тангата Ману подал знак Охоте, одновременно поддерживая наблюдение за линиями подхода через арену.

Боеприпасы.

Охота подала знаки в ответ.

Ни у кого из них не было больше трех магазинов болтерных снарядов. Сам Тангата Ману потратил один. У него было еще два. Затем останется только ручное оружие.

Капеллан стуком показал временное отступление от Клятвы Тишины. Они победили первую волну. Теперь наступило время приготовить свои души к приближающейся борьбе, воззвать к Пустотному Отцу для помощи им, и найти Пустоту внутри, чтобы они могли выиграть битву снаружи. Поддерживая наблюдение, Тангата Ману возглавил Охоту в декламации Литании Пустотного Отца. Это был первый звук, который они произвели после входа на арену и, таким образом, это привлекло внимание и любопытство слушающей толпы.

Пустотный Отец, усиль нас.

Отец Тишины, укрепи нас.

Позабытый, помни нас.

Странствующие Древние, найдите нас…

Имена предков скатывались с их языков, разносясь эхом по внезапно тихой арене и перемещаясь на идеальной акустике вверх, по огороженным местам великих кабалов, по рядам ремесленников и артистов и проституток, по кругу рабов, вверх, до круга стимуляторщиков и букетных наркоманов. И, пока имена катились вверх, литанией о героях и святых Империума и Ордена, начались освистывания, а, затем, колкости, а, затем, крики, пытающиеся заглушить слова. Но, акустика колизея была рассчитана так, чтобы все, даже на самых верхних рядах, могли слышать так, как будто треск кости и вопль боли на полу арены был рядом с ними. Крики и грязные разговоры не могли заблокировать имена святых от тех, кто их не слышал.

Закончив Литанию, Тангата Ману подал знак Охоте приготовиться. Все еще не было никакого признака того, откуда и от кого придет следующая атака. Поэтому, Капеллан подошел к каждому брату Охоты, прикасаясь к их лбам и грудям символами Пустотного Отца и Теневого Лорда. Делая это, Тангата Ману смотрел каждому Пустотному Брату на лицо и в глаза.

— Мы стоим вместе. Мы сражаемся вместе. Мы умираем вместе или мы достигаем цели вместе. Во имя Пустотного Отца.

И, получая это благословение, каждый брат делал знак на лбу, губах и сердце, опечатывая себя святостью Пустотного Отца для грядущей битвы.

Пока Тангата Ману благословлял последнего брата Охоты, Брата Хеху, он увидел, как глаза брата сузились, когда он посмотрел мимо Капеллана.

— Они посылают против нас не рабов, — сказал Брат Хеху.

— Это ведьмы, — сказал Тангата Ману.

До этого, огромные ворота пола колизея распахнулись. В проходе было пять женщин, принявших позы преувеличенной гармонии. На самом деле, одна из них полулежала на кушетке, притворно подавляя зевок.

— Понял, — сказал Брат Хеху. Эта фальш была тотчас оценена и увидена насквозь. Они были врагами высочайшего калибра, судя по легкости, с которой они держали свое оружие, балансу и ритму их движений, и по тому, как они оценивали наблюдающих Космических Десантников; обе стороны были высшими хищниками, совершенно разными по своей природе и методам, видящие друг друга впервые.

Со своего подиума рядом с полом арены, Мастер Церемонии объявил ведьм шумной публике верхних рядов; естественно, самый нижний ряд, круг великих кабалов, поддерживал более величавую тишину.

— Мои лорды, мои леди, архонты, иерархи, драконы и сибариты. Здесь, чтобы калечить по вашей прихоти, гордость Культа Манящего Шипа.

Смотрящая толпа прокричала свои овации. Культ Манящего Шипа был союзником Кабала Пронзенной Розы и, вместе, они раньше провели некоторые из самых запоминающихся спектаклей, увиденных на многих аренах Темного Города.

— Вот, чтобы пустить кровь для вас — Смерть Невысказанная, Вестель.

Первая из ведьм вошла на арену, пройдя с напыщенным видом во врата и остановившись, чтобы принять аплодисменты от своих фанатов. Одна за другой, остальные сделали то же самое, пока, в конце концов, не осталась только одна, та, которая лежала на кушетке.

— И, наконец, Манящий Шип собственной персоной, Цербрис Стрэнд.

Ведьма подняла руку в слабом признании одобрительных возгласов. Затем, двигаясь с грацией, которая говорила о силе и гибкости далеко за гранью человеческих, она поднялась с кушетки и вошла, перекрестным шагом, на арену. Толпа, загипнотизированная ее красотой и поведением, встретила аплодисментами ее вход на арену.

Тангата Ману позволил именами проскользнуть мимо себя; они не представляли интереса. Вместо этого, он наблюдал, как эти ведьмы двигались, анализируя каждую из них, когда они входили на арену.

Было пять ведьм, так же как пятеро членов Охоты. Из того, что он знал о них, они, весьма вероятно, будут атаковать индивидуально, чтобы получить шумное одобрение толпы, несмотря на тактические преимущества совместного действия. Но, было определенно возможно, что одна ведьма будет искать благоприятную возможность, созданную другой.

Пока ведьмы грелись в овациях толпы, Тангате Ману пришла в голову тактика: эти создания были звездами арены, известными и обожаемыми. Они ожидали установить скорость и ритм боя, чтобы провести его на своих условиях.

Этого он не собирался позволить им.

Тангата Ману подал знак, Атака, построение «стрела».

Кархародоны начали бежать, не на полной скорости, но недалеко от нее, с поднятыми болтерами, с Братом Хеху в качестве наконечника стрелы, с Капелланом, в качестве ее основания, и остальными братьями Охоты по бокам от них.

Ведьмы, все еще демонстрирующие себя толпе, казалось, не замечают их приближения, хотя Тангата Ману отлично понимал, что когда они заметят, они будут действовать с внезапной, разрушительной силой.

Поэтому, он должен открыть огонь до того, как они поймут, что находятся в бою. Расстояние уменьшилось до менее сотни ярдов, голос толпы начал изменяться, и Тангата Ману приказал Охоте целиться в лидера культа, Цербрис Стрэнд.

Пять болтеров выстрелили одновременно, кашель их выстрела прорезался сквозь и ликование толпы и грубо заглушил ее.

Цербрис Стрэнд, почувствовав нападение, бросила себя в невозможно грациозное колесо, прокатившись позади одной из остальных ведьм, которая была слегка менее быстрой в реагировании. Два снаряда попали в более медленную ведьму, оторвав руку, держащую бритвоцеп, и отправив ее лететь за Цербрис. Тем не менее, гекатрикс оттанцевала за пределы досягаемости смертоносных мономолекулярных бритв, поймала рукоять и, резким движением запястья во время выполнения идеального кульбита, бросила его, вращающимся, в сторону Кархародонов.

Бритвоцеп обернулся вокруг шлема и груди Брата Хеху, прорезавшись сквозь керамит, как будто это была плоть, и рассекая мускулы, кость и мозг на тонкие ломти. Брат Хеху, теперь уже безголовый, рухнул на пол арены первым из Кархародонов.

Цербрис Стрэнд, дальше делая колесо, появлялась стробоскопическими вспышками позади трех оставшихся, делающих пируэты, ведьм.

Град болтерных снарядов пронзал места, где они были, но они уворачивались, перемещаясь быстрее, чем мысль и зрение могли объединиться. Тангата Ману, видя, что их снаряды промахиваются, отдал приказ, — Отследить их перемещение: огонь.

Четыре оставшихся болтера создали сеть из взрывных снарядов, прорезая зону, в которую перемещались ведьмы, создавая своим огнем ловушку, которую даже сверхъествественная скорость друхари не могла избежать.

Трое из них пали, вращаясь, взрывные сняряды разорвали ноги, животы и грудные клетки. Одна из ведьм грохнулась на спину, отбивая пятками барабанную дробь смерти на траве; еще одна села, удивленная, сжимающая внутренности, которые вывалились из ее диафрагмы. Третья, лишившаяся левой ноги от бедра, потеряла другую, когда попыталась бросить свой клэйв в Кархородонов. Затем, болтерный снаряд снес ей рот и челюсть.

Осталась только Цербрис.

Гекатрикс использовала остальных ведьм, чтобы прикрыть себя. Теперь, она перемещалась, низко и быстро, утрамбовывая неровную дорожку на полу арены.

Тангата Ману широко развел руки.

— Иди сюда! — крикнул он, и шок от того, что он заговорил, заставил затихнуть огромную арену. Его вызов достиг высот, заставляя замолчать даже тех, кто синхронизировал свои собственные удовольствия с умиранием на полу арены.

— Иди сюда! — снова выкрикнул он, бросая свой болтер на пол в вызове. Теперь все, что он держал — это свой жезл.

Цербрис Стрэнд сделала пируэт, осматривая его с ног до головы. И, она рассмеялась.

— Ты, один? Я разберу твою броню на части и узнаю, что за существо скрывается внутри.

Буйство выстрелов засыпали то место, где она стояла. Она увернулась от первого, но количество выстрелов и различные углы атаки ошеломили ее. Брат Фолау, Брат Илу и Брат Мату до этого разошлись, чтобы создать полукруг огня, и их концентрированный залп разнес ее на куски.

— Не один, — произнес Тангата Ману.

Он стоял, осматривая ряды зрителей, и, он поднял руки и прокричал: — Спускайтесь. Мы несем смерть!

Толпа, которая до этого кричала и ликовала от кровавого спектакля, разыгрывающегося перед ней, затихла. Наблюдающей, голодной тишиной.

Кархародоны убили одну из своих фавориток.

Теперь толпа хотела увидеть Кархародонов мертвыми.

Все шло не так, как запланировал Утакк. Надо сказать, он вообще ничего из этого не планировал, но, обнаружив себя в колизее, с приятно огромной присутствующей толпой, он мог бы, как действующий лауреат Поэтической Олимпиады, ожидать того, чтобы быть в центре притяжения. Но, сейчас он стоял, одинокий и позабытый, у куска тусклого стекла, из-за которого все это происходило, пока толпа уделяла свое внимание Кархародонам и ведьмам, этим недостаточно одетым нарциссам арены.

Настолько, насколько Утакк был убежден, в колизее было место только для одной звезды.

Итак, как привлечь внимание, которое причиталось ему, получить лесть толпы и выиграть себе путь назад в хорошие офисы архонта, чтобы не закончить в качестве мяса для животных в загонах? Эта самая последняя задача была, предположил он, самой трудной, но, пристально смотря на неотзывчивый кусок черного стекла, Утакк начал думать. Это был объект, который архонт забрал у него, после его рейда на морском мире, проигнорировав все другие сокровища, которые они нашли там. Он был, как казалось Утакку, просто куском черного стекла, странно расплавленного, как будто он, когда-то, тек, и, затем, ему была придана форма, пока он, все еще, находился в процессе течения. Но, он был помещен на почетное место в сокровищнице Пронзенной Розы: ни одному простому куску расплавленного стекла не было бы дано такое выдающее расположение.

Явно, он не был оружием. Тогда, чем он был?

Затем, в порыве вдохновения, друхари осознал, что, будучи сделанным из стекла, он был окном.

Окном куда?

Украдкой подойдя к стеклу, Утакк наклонился, чтобы посмотреть, но все, что он смог увидеть — это сгусток черноты. Больше ничего.

Но, вдохновение снова ударило. Окна часто было вставлены в двери. Некоторые двери были даже сделаны только из стекла.

Утакк потянулся неуверенной рукой к нему, положив пальцы на холодное, твердое стекло. Прикоснувшись к нему, он ощутил кое-что, чего не мог видеть… смещение. Он надавил сильнее, но дверь, после этого, первоначального открытия, дальше не двигалась.

— Это не тебе открывать.

Голос был близко, интимно говорящий с ним, как будто кто-то стоял достаточно близко, чтобы прикоснуться, но, когда Утакк огляделся, поблизости никого не было. Хотя, голос был знакомым, слишком знакомым.

Он посмотрел вверх на платформу архонта. Илу Лимну пристально смотрел вниз на него в то время, как вся остальная арена смотрела на Кархародонов, сражающихся с ведьмами.

— Я — открыватель дверей, — сказал Утакк. — Я открою эту.

— Я так не думаю, — сказал Архонт Илу Лимну, и, когда он произнес это, перед Утакком поднялся на своей гравитационной платформе дрессировщик в маске, обнаженный вверх от талии, кроме своей маски и длинного хлыста, который он держал.

Утакк огляделся. Он не смог увидеть никаких зверей. Затем, дрессировщик щелкнул своим хлыстом.

Утакк сначала услышал их. Грубое, кашляющее карканье. Дребезг костяных перьев. Не желая этого, он посмотрел вверх.

Они кружились, собираясь над ним. Бритвокрылы.

Сдирающие кожу бритвокрылы.

Для бронированных Кархародонов, они были бы немногим больше, чем неудобством, но, для него, они будут соответствовать своему собирательному существительному. Опытный дрессировщик мог бы заставить своих тренированных птиц отделить кожу своей жертвы в едином безумии стаи, или лоскут за лоскутом, оттягивая умирание настолько долго, пока потеря крови и шок позволяли бы.

— Нет! — Утакк, когда-то дракон Кабала Пронзенной Розы и, все еще, действующий лауреат, повернулся к архонту, спокойно сидящему на своем Терновом Троне. — Я не умру вот так!

— Тогда, искупи себя. Умри от своей собственной руки, во имя меня. — Архонт сделал жест дрессировщику, который кинул клинок Утакку. Клинок приземлился, концом вниз, в землю, его рукоять завибрировала. Клинок был достаточно острым, чтобы врезаться в адамантиевый пол арены. Утакк уставился на него, одновременно с ужасом и восторгом.

Затем он услышал вдох, и растущую, зловещую тишину, когда Тангата Ману и его Кархародоны убили последнюю из ведьм.

Утакк осознал, что никто, никто на всей арене, не уделяет ему внимания. Даже архонт и дрессировщик смотрели туда, где стоял Тангата Ману, раскинувший руки, фокус для десятков тысяч.

Это было невыносимо.

Утакк наклонился и поднял нож.

Голосом, с помощью которого он добился звания лауреата, он начал декламировать. В своем поэтическом безумии, Утакк выбрал самый благородный из драматических метров, пентаметр.

— Смерть не приходит один раз, она забирает человека множество раз, И она, сегодня, будет, всего лишь, одной из моих.

Произнося это, Утакк поднял кинжал, и, сделав паузу, встал в позу рассчитанной печали.

Только для его ушей донесся голос архонта. — Кончай с этим быстрее, или птицы вырвут твой язык до того, как у тебя будет шанс закончить свой монолог.

Утакк огляделся и увидел, что теперь вся арена ждала его, затаившая дыхание, неверящая. Никогда раньше они не видели одного из своих, дракона крупного кабала, осужденным на смерть таким способом. С такой публикой, Утакк не мог разочаровать.

Подняв свой нож, он встал в позу героического неповиновения.

— Смерть, я бросаю вызов тебе…

Утакк мог бы продолжать свой вызов еще некоторое значительное время, если бы архонт, становящийся раздраженным, не подал бы малейший знак дрессировщику насчет того, что пришло время завершить роль дракона в шоу.

Бритвокрылы спустились в шумном, убийственном безумии заостренных шестерней и пронзающих плоть клювов и, как и все, подобные им, они сначала направились к глазам.

Ослепленный, с кровью, текущей из уничтоженных глазниц, Утакк дико наносил удары клинком, но не попадал ни во что, кроме воздуха.

Бритвокрылы, их жесткие голоса взбивали воздух рядом с ним, глубоко ранили и рвали и резали спотыкающегося дракона.

Утакк, у которого остался только его голос, упал на колени. Но, он не уйдет безмолвным во тьму. Он выдаст толпе куплет, чтобы помнили его умирание. Что выбрать?

Тот звук, который он слышал, теперь неотчетливым, был ли это звук огромной толпы на арене, нарастающий от предвкушения его последних слов? Он решил, что это так.

Но, когда Утакк упал вперед на свое лицо, со словами, срывающимися со своего языка, последнее осознание его гаснущего, умирающего разума было о том, что то, что он слышал, не было аплодисментами, а смехом.

Что дальше?

Оставшиеся Кархародоны стояли в оборонительном построении рядом с Пустотным Стеклом. Мертвое тело Утакка лежало на траве, его лицо пристально смотрело на темное небо. Глаза друхари были открытыми, пустыми руинами. Из быстрого взгляда, который Тангата Ману уделил ему, казалось, что его предсмертный взгляд был наполнен ужасом. Капеллан надеялся, что ужас продолжится для него и после смерти.

Он проверил данные о боеприпасах: у них всех они почти закончились, а у Брата Мату почти истощились.

Капеллан подал знак для экстремальной огневой дисциплины: только убийственные выстрелы. Он бросил взгляд на возвышение, на котором сидел архонт, смотрящий вниз с Тернового Трона. Власть и авторитет висели на нем, подобно крыльям: Тангата Ману оценил расстояние через арену для прямого нападения.

— Это было бы неразумно.

Слова были произнесены так, как будто кто-то стоял рядом с ним. Тангата Ману усилил свое зрение. Он увидел, что архонт пристально смотрит прямо на него.

— Я пренебрег тем, чтобы добавить обычную добавку, которую мы используем, когда говорим с вашим народом.

Капеллан увидел, что губы архонта двигаются, чтобы совпадать со словами. В самом деле, это говорил он.

— Мон-кей.

Тангата Ману поднял свой болтер, нацелив его прямо между глаз Архонта Илу Лимну.

— Ты знаешь, почему мы называем вас мон-кеи?

Палец Капеллана напрягся.

— Потому что, вы дикие животные, безумные в своей ярости и желаниях.

Палец еще больше напрягся. Болтер дернулся, когда снаряд вылетел из дула, взрывной снаряд, инструмент приговора Пустотного Отца и Его милосердия, пересекающий пространство между оружием и целью за краткий промежуток между ударами двойных сердец Кархародонов.

Снаряд разбился о щиты, окружающие архонта, заблистав огнем из шрапнели и огня.

— Я бы не стал тратить снова свои боеприпасы, если бы я был тобой. Тебе они потребуются. — Архонт улыбнулся, его язык увлажнил его красные губы. — Но, я думаю, что ты преуспеешь. На самом деле, я ставлю на это свою жизнь. Не разочаруй меня, Тангата Ману.

Пока архонт заканчивал говорить, Мастер Церемонии снова занял свой помост, прилекая внимание толпы арены казнью дракона среднего ранга, который сделал ошибку, поставив на карту жизнь или смерть, и который, затем, усугубил ошибку, проиграв ставку. Для обитателей Нижней Комморры было редким удовольствием видеть, как такое высокопоставленное существо привязывают к пыточному дереву — удовольствие стало больше, когда Мастер Церемонии подал сигнал, чтобы дерево начало расти.

— Этого достаточно?

Толпа прокричала свой ответ, ответ заглушил вопли дракона, пока напряжение на его руках и ногах увеличивалось: его растягивали в стороны. Но, хотя они не могли слышать криков дракона, они могли чувствовать их, как увеличивающуюся жизненную энергия, вливающуюся в их собственные тела, отталкивающую дальше Ту Кто Жаждет.

— Достаточно ли они страдали?

Толпа прокричала, что нет. Вопли дракона стали более высокими, более постоянными.

— Этой боли достаточно?

Вопли толпы достигли кульминации. Вопли дракона стали еще выше.

— Пейте до дна.

Трески, почти одновременные, но достаточно раздельные, чтобы ценители пыточного дерева различили отделение плечей от рук и бедер от тазовых костей, заставили стихнуть ликования толпы. Они стали тихим, шуршащим стоном удовлетворения.

Мастер Церемонии осмотрел арену, с самой широкой из улыбок на лице.

— Вы насытились?

Ответы почти тотчас раздались с самых верхних рядов. Круг кабалов поддерживал стоическую тишину: это представление было на опасной грани к плохому вкусу.

Но, улыбка Мастера Церемонии стала шире и белее. Он указал на тихий, самый нижний круг, пальцем проведя вокруг арены.

— Им это не нравится, — сказал он. — Они думают, что это обычное дело. Они думают, что это нападение на их достоинство — разорвать на части дракона перед быдлом. Вот, почему они сидят здесь с лицами, похожими на раздавленного грокса. — Смех, который эхом пронесся по самым верхним кругам арены, был громким, но удивленным: никто не говорил публично о могущественных вот так. — Но, у Архонта Илу Лимну высочайшее уважение к людям Нижней Комморры. Он просил меня сказать это вам сегодня, чтобы вы могли знать его мнение о вас. — Аплодисменты, которые начались, были недоуменными, неуверенными, делающимися с осторожными взглядами в сторону представителей других кабалов, сидящих с мрачными лицами.

— И, в качестве символа его уважения, он приготовил особенное, уникальное удовольствие для вас сегодня.

Аплодисменты стихли до прислушивающейся тишины.

— Спускайтесь! Спускайтесь со своих мест, со своих мест, которые настолько высоко, что вы едва можете видеть кровь. Спускайтесь на пол арены, спускайтесь и примите участие. Будьте частью шоу. Попоробуйте кровь мон-кеев своими собственными языками. Разорвите их на части, как разорвали только что этого дракона. Спускайтесь, спускайтесь, спускайтесь, и будьте звездами!

Мастер Церемонии повернулся к смотрящим, тихим Кархародонам. Он повернулся и подчеркнуто пристально посмотрел на Тангату Ману.

— Вы сказали, что хотите, чтобы они умерли. Вы сказали, что хотите убить их всех. Вот ваш шанс.

И, пока Мастер Церемонии говорил, на самых высоких пределах арены, один из принявших стимулятор и опьяневших, слыша призыв, шагнул в пространство и… он не упал. Вместо этого, он поплыл вниз, легко, как перо, махая под рев толпы. И, когда он начал спускаться, другие последовали за ним, шагая в пустое пространство и, затем, спускаясь вниз по гравитационным желобам на арену, все больше и больше и больше, пока все, кроме самых недееспособных, не заполонили пол арены, формируя волнующийся, круговой кордон вокруг Кархародонов.

Кархародоны отошли к Пустотному Стеклу, стоя практически спина к спине. Пока что, толпа бурлила где-то в пятидесяти ярдах от них, но, она постоянно увеличивалась.

Тангата Ману видел кровавое безумие в их глазах; он мог чувствовать его в своей собственной крови. Даже некоторые среди круга кабалов поддались соблазну, воины кабала спрыгивали из своих огороженных мест и приземлялись с экстраординарным балансом на плотную толпу, используя головы и плечи в качестве камней, по которым они добирались до передней части.

Если толпа нападет, как один, боеприпасы Кархародонов закончатся на первой волне. Затем будет только рукопашный бой.

— Брат Тангата Ману.

Они сейчас были настолько близко, что Капеллан не мог сказать, говорит ли Брат Фолау по воксу или голосом.

— Пустотное Стекло — определенно, это должно быть оружие, отданное нам на сохранность до некоторой великой нужды. — Брат Фолау сделал жест в сторону плотной толпы. — Это великая нужда.

— Никто не знает назначения Стекла, и, даже если бы мы знали, я не знаю, как активировать его.

— Очень хорошо. Если мы не можем активировать Пустотное Стекло, я прошу разрешения атаковать.

— Отклонено. Мы стоим вместе.

— Стекло? Что случится с ним, если мы потерпим неудачу.

— Мы не потерпим неудачу. Пусть они умирают, пока мы не закончим с убийством. — Брат Фолау повернулся к Капеллану и, в глубине арены улыбка подняла его губы.

— Ну, это будет долго. — Двое Кархародонов посмотрели на бурлящую массу толпы, ее глаза, зубы и когти делали из нее нечто аморфное, но зазубренное и неописуемо мощное.

В самом деле, это будет долго.

Мастер Церемонии высоко поднял руки.

— Архонт Илу Лимну отдает этих мон-кеев вам в качестве подарка. Взять их!

С низким, диким рыком, толпа обезумевших от крови друхари приблизилась к Кархародонам.

Марек Крайт был мертв.

По крайней мере, он думал, что это так. Он смотрел на свое тело сверху вниз — то, что он вообще мог его видеть, в то время, как оно было похоронено под половиной горы, говорило ему больше, чем он хотел знать — и, видел его, скрученным, с наполовину раздробленным черепом и ступнями, превращенными в кровавую массу.

Но, бывали времена в притоне, когда он парил над своим телом, смотря вниз на самого себя, в безопасности золотого сияния букета. Возможно, это был похожий сон, последняя выжимка всех химикатов, которыми он пропитал свое тело.

Вокруг себя, Марек видел раздавленные останки воинов кабала, и самого дракона, Самнира Лекрира, и от их раздавленных тел, видел он, поднимают их души, сморщенные, похожие на кожу вещи из большой выносливости, но безмерно уродливые. Но, затем, Марек Крайт осознал, что души не поднимались, они вытягивались из их тел. Высасывались наружу и вверх, и вниз, и прочь. Высасывались сквозь тонкие покровы нереальности, которые скрывали Темный Город от жажды Той Кто Ждала их душ. Но, смерть сорвала покровы. Теперь она могла их видеть, она могла чувствовать их, она могла позвать их и притянуть их к себе.

Затем, Марек Крайт почувствовал такую же тягу, тянущую его прочь от его тела. Он попытался схватить свои собственные пальцы, но пальцы души, которыми он хватался, были иллюзорными; они могли схватить плоть не больше, чем ветер. Он огляделся и увидел другие души, похожие на кожу вещи, которые казались больше похожими на высохшие оболочки, чем на эссенции, которые пытались удержаться за свои собственные тела зубами и пальцами, и все было напрасно. Их утаскивало прочь, удлиняло и, затем, скрепляло вместе. Хотя у них не было языков, как и не было легких, они, все еще, кричали, их вой был звуком зарождающегося понимания о проклятии. Сам Темный Город постепенно исчезал, как ночной кошмар, забытый при пробуждении. Но, пробуждение было для чего-то — для кого-то — бесконечно хуже, чем сам Темный Город.

Хотя у него не было глаз, чтобы видеть, Марек видел, и более ясно, чем он видел когда-либо. Та Кто Жаждет поглощала их, поглощая души проклятых, и он скользил вниз в направлении голодной бездны и, несмотря на психический вопль, который он послал вверх, не было ничего и никого, чтобы замедлить его спуск.

Марек Крайт упал в ее пасть, и она сомкнулась вокруг него, скрывая последний свет, который он мог видеть. Он кричал, кричал, кричал, но здесь не было звука. Он ощутил прикосновение Той Кто Жаждет, пробующей эту новую, свежую душу, которая пришла к ней, и он понял, что это было началом пытки, и он закричал еще громче внутри своей души, пока его душа стала ничем, кроме крика…

А, затем, он ушел. Он был выплюнут назад, слишком мерзкий даже для Нее.

И, Марек Крайт, развоплощенная душа, пролетел сквозь нереальности между мирами, быстро двигаясь вперед, двигаясь, двигаясь и все время смеясь, смеясь, смеясь.

И, когда дикий, буйный полет замедлился, и он снова ощутил зов своей плоти, он посмотрел сквозь щиты и покровы, которые скрывали Темный Город от Той Кто Жаждет: он увидел Верховного Повелителя, самого Асдрубаэля Векта, ходящего по полу своей огромной смотровой платформы, смотрящегося на зазубренные башни Темного Города; он посмотрел сквозь темноту, которая скрывала глубины мандрагор и залы черепов Херадруаха, Обезглавливателя, размышляющего над его головами; он увидел колизей, заполненный до самого высокого уровня, и серых гигантов, находящихся в безвыходном положении на полу арены, серых гигантов и Дракона Утакка, который послал его к его судьбе и его побегу.

Марек Крайт упал в свое тело и очнулся, кашляя и задыхаясь, его рот был наполнен пылью, его глаза покрыты грязью, а его легкие забиты песком. Он очнулся, молотя, борясь, падая.

Он сначала упал на лицо в пыль, и скатился вниз по склону, которого здесь раньше не было, кувыркался снова и снова и снова, ударился головой и локтем, ногой и плечом об объекты, острые и тупые, пока падал, и каждый он благословлял — так, как только друхари мог благословить что-нибудь — за то, что они подтверждали ему болью, которую причиняли ему, что он был жив и не был едой для Той Кто Жаждет.

Кувыркание замедлилось, замедлилось и прекратилось, и Марек Крайт лег на спину, закрыв глаза, тяжело вздымая грудь, дыша.

Дыша.

— Дыша!

Марек Крайт открыл глаза. Хотя его зрение было, все еще, размытым, он мог видеть. Бессознательная часть его разума размышляла, было ли то, что он увидел, реальным. Произошло ли все на самом деле, или это был какой-то лихорадочный сон, подсказанный букетом, движущимся по его кровеносной системе. Это было заглушено, почти сразу, его сознательным разумом, прокричавшим его радость и бессмертие.

— Я жив!

— Не шевелись, если хочешь таким же и остаться.

Стоящей над ним была фигура, которая вернула воспоминания, плохие воспоминания. Серый, одетый в броню гигант, направляющий очень большое оружие на середину его тела. Судя по размеру дула, Марек предположил, что если серый гигант выстрелит, мало что останется в его середине.

— Не шевелись. Вообще не шевелись.

Серый гигант смотрел на него глазами Пустоты.

— Я тебя знаю.

— Да, да, знаете. Вы послали меня к архонту. Я сделал то, что вы просили, в самом деле, сделал, сказал ему встретиться с вами в Долине Хинном, никогда, вообще, не упоминал вас…

— Я очень сильно в этом сомневаюсь.

Серый гигант заткнул Марека, положив дуло болтера на его губы. Если он выстрелит, тогда исчезнет его голова, осознал Марек, а он не фантазировал насчет своих шансов быть выблеванной Слаанеш два раза подряд. Должно быть, это были остатки букета, решила отдельная, замкнутая часть его разума: никто не сбегает от Той Кто Жаждет. Никто.

— Откуда он появился? — спросил серый гигант.

Остерегаясь не двинуть ничем, кроме глаз, Марек посмотрел туда, куда говорил серый гигант, и увидел, к своему удивлению, женщину мон-кея, держащую за руку более молодого, беспокойного, мон-кея мужского пола.

Женщина помотала головой. — Я не видела, — сказала она.

Серый гигант указал на мальчика. — Он прекратил покачиваться.

Мальчик пристально смотрел на Марека глазами, которые были ясными и без отвращения. Марек нашел это очень беспокоящим.

— Дверь, — произнес мальчик, — Марек увидел, что он был юношей, но вокруг него была атмосфера незапятнанного детства — указывая на Марека.

Серый гигант снова посмотрел на Марека. — Где наши братья?

Марек уставился над верхней частью болтера в черные глаза. Он понял, что если ответит неправильно, его череп взорвется, и его мозги разлетятся по земле, и Слаанеш будет пить его душу целую вечность.

— Они на арене, — сказал он. — Я увидел их, когда был мертв.

Серый гигант уставился вниз на него глазами ночи. Затем, внезапно, он поднял болтер и повернулся к женщине.

— Иона может найти портал?

Женщина указала на Марека, все еще лежащего неподвижно. — Я думаю, что Ионе может понадобиться он.

Серый гигант кивнул и, потянувшись вниз, поднял Марека и поднес его к женщине и юноше.

При приближении Марека, мальчик еще больше успокоился. Он смотрел на стимуляторщика. Марек попытался смотреть в ответ в глаза юноши, глаза чистоты, которых он никогда не видел под темными небесами Темного Города, но, не понимая почему, ему пришлось отвести взгляд. Юноша начал смеяться. Такой светлый, спокойный смех Марек никогда раньше не слышал, ни разу за все свои годы. Он пялился вниз на тусклую серую пыль Комморры, пока Иона смеялся радостным смехом.

И, позади себя, Марек почувствовал ветерок там, где раньше была только неподвижность. Дверь открывалась…

Ломать кости, резать плоть, пронзать броню, раздавливать головы. Бить, ломать, пинать, бросать.

Бой уменьшился до своего самого основного, внутреннего, физического уровня.

Тангата Ману не мог вспомнить, когда он выпустил свой последний болтерный снаряд. Ощущалось так, словно это было век назад, когда враг, все еще, кричал на них, и он с остальной частью Охоты, спиной к спине, прорезали кровавые полосы в них своими болтерами только для того, чтобы каналы заполнялись новыми лицами и новыми фигурами, искаженными жаждой крови, которая окутала толпу подобно миазмам близко висящей смерти.

Это было не так, как сражались друхари. В каком-то маленьком углу своего разума, когда он взмахнул своим жезлом, раздробив череп, он понял, что они так не поступали, эта масса, лобовой штурм, полностью не обращая внимания на потери. Эти друхари сражались, как орки или Имперская Гвардия, которой командовал особенно упрямый, как осёл, генерал. Какое-то безумие заразило их, какая-то кровавая ярость, которая сделала их невосприимчивыми к их обычным боевым доктринам скорости и хитрости. Кровавая ярость была такой, что само количество друхари, толпящихся вокруг них, уменьшало их эффективность, сами их толпящиеся тела служили щитом Кархародонам от тех, кто был дальше от драки. В скоротечных, уловленных взглядах сквозь толпу, Тангата Ману видел, как боевое безумие разыгрывается в нападениях друхари на тех, кто рядом с ними, и остальных, менее обезумевших, пользующихся благоприятными случаями, чтобы выместить давно вынашиваемую злобу на соперников. Хотя большая часть толпы, бросающаяся на него, состояла из отбросов Комморры, среди них были воины кабалов, и большинство из них были равноценно равнодушны к чему бы то ни было, кроме убийства того, что было перед ними, чтобы они могли добраться до, и убить, Кархародонов.

Но, чтобы сделать это, им нужно было миновать его крозиус. Тангата Ману размахивал оружием с тяжелым набалдашником большими дугами, отбрасывая назад толпу, когда она рвалась к нему, ломая руки и спины и ноги и головы, и оставляя растущий круг из переломанных и вопящих. Но, наступающая толпа просто залезала на курган из раненых и мертвых, и бросалась сверху на него, летя, как рой москитов, который Капеллан сбивал в воздухе, посылая вспышки крови и кости и хрящей над красным кругом, который окружал его.

Тем не менее, круг все время становился все теснее.

Тангата Ману увидел, как толпа сомкнулась вокруг Брата Иху и Брата Мату, двое Кархародонов стояли спина к спине, их болтеры были давно опустошены, их ножи застряли между ребрами атакующих и вырвались прочь. Друхари, потерянные и отбросы, прыгали через головы и плечи тех, кто толпился вокруг Космических Десантников, бросая свои тела на них, утаскивая их вниз, хватая их молотящие руки и чистым весом своего количества, заставляя их опуститься на землю, чтобы остальные могли вонзить клинки в зазоры в броне. Когда Капеллан попытался пробить себе путь к ним, он увидел, что Брат Иху и Брат Мату исчезли под извивающейся кучей тел.

Из массы поднялась рука, высоко держащая в триумфе шлем. Затем еще одна.

Жизненные показатели, которые говорили об их статусе Капеллану, превратились в прямые линии.

Тангата Ману отвернулся.

Брат Фолау, все еще, был на ногах, сражался. Тангата Ману мельком заметил его с другой стороны постамента. Сам Капеллан раньше занял место там, где находилось Пустотное Стекло, инертное, черное и нереагирующее. Пустотный Отец когда-то приказал Позабытому забрать Стекло за пределы Империума, и хранить его в безопасности в Пустоте.

Он потерпел неудачу в сохранении его в безопасности. Он погибнет, защищая его.

Затем, рядом с постаментом, открылся воздух, щель в реальности сформировалась, и из нее вышел Те Кахуранги со своим силовым посохом, мерцающим зеленым огнем. Сверкнула молния, с треском слетевшая с посоха Библиария, прыгая от ртов к глазам и ушам, выжигая мозги и тела всех в толпе вокруг Тангаты Ману и Брата Фолау.

Тангата Ману, только теперь осознавший, насколько тяжело он дышал, посмотрел на Библиария. Ему не было необходимости говорить что-нибудь. Библиарий указал на портал: там был Иона, с Ирайей, стоящие в портале и, своим присутствием, держащие его открытым, в то время, как какое-то странное искривленное существо находилось рядом с ними в дрожащем входе в портал. Тангата Ману осознал, что это был Марек Крайт.

Портал. Выход.

— Я так не думаю.

Слова были ясны для Капеллана и Библиария. Тангата Ману посмотрел вверх, над бурлящей толпой, туда, где Архонт Илу Лимну посмотрел на них с умышленным намерением, поднял руку, и активировал одно из своих устройств, которое он когда-то имплантировал в стимуляторщика.

Марек Крайт, на коленях, толкнул Иону вперед. Не ожидая толчка, Ирайя, все еще держащая руку Ионы, споткнулась и упала.

Иона споткнулся о свою мать и тяжело упал. Он не произвел ни звука. Дверь, портал, издала шипящий звук, сместилась, затем пропала.

— Иона! — Ирайя подползла к Ионе, тихому и недвигающемуся, синюшный рубец уже появлялся на его лбу. Она стала баюкать Иону на руках, с всхлипываниями произнося его имя.

Марек, сидящий на корточках, смотрел на свои руки, как будто не мог поверить в то, что они только что сделали. Он указал вверх на архонта.

— Он заставил меня сделать это.

Тангата Ману поднял крозиус, чтобы опустить его и сокрушить череп стимуляторщика.

— Никаких сомнений в том, что он заслуживает смерти, но он не ответственнен за этот небольшой толчок. — Архонт Илу Лимну, развалившийся на своем Терновом Троне, посмотрел вниз беспристрастными глазами на сцену на арене. То, что осталось от толпы, сломалось, убегая от круга смерти в центре колизея. Но, уже, они начинали вновь обретать свою жажду к развлечениям: конкретно эта постановка на арене, оказалось, была самой непредсказуемой и захватывающей, какую любой из зрителей мог вспомнить. Если не считать убийств и несчастных случаев, они были бессмертными. Сейчас, на арене, возбуждение от незнания того, что произойдет дальше, посылало дрожь от неожиданного хода событий по толпе.

Ирайя покачивалась вперед-назад на корточках, зовя Иону по имени. Наконец, Иона вздохнул. Ирайя, со слезами, все еще текущими по ее лицу, прошептала свою благодарность Святой Мириам. Иона, с болящей головой и, не имея слов, чтобы выразить свою боль, открыл рот и легкие, и закричал.

Его вопль пронесся по арене. Это было так, словно ведро крови было брошено в водоем, полный океанических хищников. Ирайя смогла ощутить внимание, пристальное и дикое, павшее на них обоих. Пытаясь защитить Иону, она подтащила его к постаменту, на котором находилось Пустотное Стекло. По крайней мере, это защитит их спины. Вопль Ионы стих до бессвязных бормотаний. Вырвавшись из объятий своей матери, он начал покачиваться, назад и вперед на корточках, держа руки над головой.

— Не самая эффективная броня. — Илу Лимну откинулся на своем Терновом Троне.

Но, когда он сделал это, Те Кахуранги поднял свой силовой посох. Зеленый огонь начал пробегать по нему вверх и вниз, и по пальцам и руке Библиария. Температура в колизее понизилась, растущий водоворот высасывал энергию из окружающей среды в силовой посох, передающий психическую силу Те Кахуранги, пока он пробивался сквозь покровы, которые скрывали Темный Город от энергий, бурлящих в имматериуме.

— Значит, ты бы хотел призвать демонов, так ведь, мон-кей?

И, Те Кахуранги, высоко поднявший посох, пока энергия накапливалась внутри посоха и него, ответил: — Я бы призвал сам ад, чтобы стереть этот рак, эту мерзость опустошения, которая выдает себя за город, из Вселенной.

— Я полагаю, что в этом не будет необходимости. — Архонт посмотрел через арену на Мастера Церемонии. — Пожалуйста, объяви мой предпоследний сюрприз для публики.

Мастер Церемонии, хотя и осознающий о накоплении энергии на арене, тем не менее, не мог ничего поделать, кроме как дать этому финальному акту шоу на арене то, чего оно заслуживало.

— Лорды и леди, архонты и иерархи и драконы… у нас есть редкое развлечение. Одно было украдено, одно появилось по личной прихоти. Я представляю корону, вершину, апофеоз смерти! Я даю вам красоту, бойню и грацию! Я представляю королеву ведьм, Лелит Гесперакс!

Огромные двери в конце арены раскрылись, и там была она: сама Лелит Гесперакс.

Даже для Кархародонов, модифицированных разумом и телом быть невосприимчивыми к обычным человеческим эмоциям, ее красота была почти подобна физическому удару, горящему изображению идеальности на их воспоминаниях и сердцах. Но не только ее фигура, обрамленная темно-рыжими волосами, спадающими до ее пят, но, так же, грациозность, с которой она прошла сквозь ворота арены в колизей, оставили память о ней у них. Лелит Гесперакс была музыкой, сделавшейся движением. Она была смертью, облаченной в идеальную плоть.

Увидев ее, толпа, до этого возбужденная, испустила глубокий вдох предвкушения. Те, кто оставался живым на полу арены, с кровавой яростью, внезапно превратившейся в холодный страх от присутствия самой смерти, отпрянули и забормотали ее имя в то время, пока кабалы, драконы и архонты, старые во зле, откинулись на своих местах, чтобы насладиться шоу, хотя все они, поворачиваясь к своему окружению, шептали своим шпионам выяснить то, как архонт Кабала Пронзенной Розы убедил Лелит Гесперакс появиться, здесь и сейчас. И, не в последнюю очередь, среди тех, кто задавал этот вопрос, были представители Кабала Черного Сердца, которые отправляли срочные сообщения, чтобы передать новости самому Верховному Повелителю.

Тем временем, Лелит Гесперакс величаво шла вперед, двигаясь с грацией и контролем высшей кошки, ее ореол из рыжих волос блестел вставленными в косы шипами, ее единственным оружием был нож, который она держала в правой руке. Но, нож был заточен настолько остро, что сам свет раскалывался и отражался от него.

Это была красота, которую незапятнали бесчисленные сражения с самыми смертоносными врагами в Галактике.

Находящейся перед ними, осознали Кархародоны, была высшая хищница во всем своем неоскверненном великолепии.

Тангата Ману бросил взгляд на Те Кахуранги. Зеленый огонь извивался вокруг его силового посоха, становясь ярче с каждым мгновением, но, все еще, Библиарий не выпустил свою энергию. Он подал знак Те Кахуранги поторопиться.

Библиарий ответил, разумом в разум.

+Дай мне время+

В этот момент Лелит Гесперакс начала бежать. Ее бег был движением, созданным из жидкого света. Тангата Ману жестом показал Брату Фолау двигаться к себе, и двое Кархародонов пошли, чтобы поставить себя между королевой ведьм и Те Кахуранги.

— Держи.

Те Кахуранги бросил свой болтер, единственный, который, все еще, был заряжен; Тангата Ману поймал его одним плавным движением и навел его на приближающуюся ведьму.

Он выстрелил, нажав на спусковой крючок, одновременно переведя болтер на стельбу в полном автоматическом огне, и послал град снарядов шахматным порядком, рассчитанным искромсать любого приближающегося врага.

Лелит Гесперакс крутилась, отклонялась, кувыркалась и изгибалась в сети из болтерных снарядов, приближаясь все ближе и ближе и ближе, пока Тангата Ману пытался отследить ее движение.

Опустошив магазин, Тангата Ману бросил болтер и взмахнул своим крозиусом. В то же самое мгновение, Брат Фолау нанес режущий удар своим силовым мечом.

Лелит Гесперакс прыгнула над ними, делая сальто в процессе так, что шипы в ее длинных волосах оставили углубления на их керамитовой броне, прямо до кожи, оставив кровоточащие знаки на их головах в виде своего личного символа и символа Ведьминского Культа Раздора.

Ее прыжок, удлинившийся, пока она вращалась в воздухе так, что казалось, что гравитация не держит ее, пронес ее мимо Те Кахуранги и, двигаясь быстрее, чем даже могли уловить улучшенные глаза Кархародонов, она нанесла удар своим ножом.

Нож, заточенный до разрезающей свет кромки, отделил запястье Библиария, разрезав керамитовую броню, плоть и кость, как будто они были сухой травой, а нож пожинающей косой.

Силовой посох, с рукой Те Кахуранги, все еще сжимающей рукоять, упал на землю, высвобождая сдерживаемую энергию во взрывном разряде зеленого огня, который сбил на землю троих Кархародонов. Лелит проехалась на взрыве, как будто он был ничем больше, как водяной волной, приземлившись, в идеальной позе, туда, где Те Кахуранги пытался подняться на ноги, пока накладывал коагулянты на культю своей правой руки.

Лелит Гесперакс ухмыльнулась, но в ее улыбке не было радости, только жажда крови идеального хищника в процессе охоты, балансирующего на точке своей собственной концентрации.

Те Кахуранги потянулся поднять силовой посох оставшейся рукой, но Лелит подсунула палец ноги под оружие и метнула его, по дуге, за которой оставался зеленый огонь, за границы арены с рукой Библиария, все еще непреклонно держащейся за рукоять.

В ответ, Библиарий, хотя и лишенный своего силового посоха, послал стрелу из психического огня в нее, но Лелит ушла колесом прочь, приземлившись на ноги перед постаментом.

Ирайя переместилась вперед, помещая себя между Гесперакс и Ионой. Лелит посмотрела на нее.

— Мать, защищающая сына, — сказала она.

— Да, — произнесла Ирайя.

— Я презираю производителей.

Ирайя посмотрела вверх на самую прекрасную женщину, какую когда-либо видела.

— Мне жаль, — сказала она.

Хмурое выражение исказило идеальное лицо Гесперакс.

— Почему тебе меня жаль?

— Потому что ты никогда не узнаешь, как это любить кого-то больше, чем себя. — Ведьма покачала головой, слегка, и шип в волосах порезал щеку Ирайи.

— Ты хорошенькая, для мон-кея. Не будешь такой, когда я закончу с тобой. — Лелит сделала шаг в сторону, когда жезл Тангаты Ману опустился на то место, где она только что стояла, набалдашником раскалывая пол арены.

— И твой сын будет ужасной тварью.

Лелит крутанулась, лезвия на ботинке ее ноги прорезали до кости понож Капеллана, и понеслась прочь. Тангата Ману споткнулся, но, оправившись, ринулся за крутящейся, извивающейся, танцующей ведьмой. И, когда он сделал это, он крикнул Те Кахуранги с Братом Фолау: — Сойтись.

Заняв трезубец в круге, разделенный на сто двадцать градусов, они маневрировали, чтобы пытаться держать ведьму в его центре, смыкая окружность на ней. В свою очередь, Лелит спокойно стояла, готовая к действию и принявшая позу, медленно поворачиваясь на месте, чтобы увидеть их всех, пока они приближались.

Она улыбнулась.

— Вы в меньшинстве. Я идеальна в искусстве убийства. Передо мной вы ничто.

Тангата Ману, Те Кахуранги и Брат Фолау были Кархародонами, улучшенными супервоинами, каждый из которых провел тысячелетие в тренировках и сражениях. Они сражались и убивали врагов от тиранов улья тиранидов через варбоссов орков до демонов, проявившихся в реальном пространстве. И вот сейчас, неодетый в броню ксенос стоял между ними, держа только кинжал. Хотя их болтеры были пусты, они были вооружены жезлом, силовым мечом и, хотя и в отсутствии силового посоха, психическим огнем.

Настолько опытными они были друг с другом в бою, что не требовалось никакого приказа для их объединенного нападения. Брат Фолау нанес диагональный удар своим силовым мечом, отрезая любой побег, который Лелит могла совершить справа от себя. Тангата Ману взмахнул своим жезлом по восходящей дуге, предотвращая любой побег слева. А Те Кахуранги послал зеленый огонь по дуге над головой и выше, чтобы при любом прыжке Лелит сгорела.

Но, она не сгорела. Как и не была сокрушена ни жезлом, не разрезана силовым мечом. Движущаяся, покачивающаяся, казалось, что она вообще не двигается, но, тем не менее, удары пролетели мимо нее в то время, как погребальный огонь пролетел у нее над головой. Затем, сделав шаг вперед, когда он перевел силовой меч назад в защитную позицию, она прошептала на ухо Брату Фолау.

— Более элегантная смерть, чем ты заслуживаешь. — Брат Фолау повернул голову.

Нож вошел в зазор между его горжетом и шлемом, двинулся вверх сквозь нёбо, прикалывая его язык к верхней части рта, а, затем, продолжил путь вверх, через решетчатую пазуху и нижний нервный узел перед тем, как выйти из мозга через первичную моторную кору и появиться, на кратчайшее мгновение, острым, как язык хамелеона, на верхушке его шлема перед тем, как быть вынутым.

Брат Фолау стоял, молча пялясь на нее, он внезапно лишился всей энергии движения из-за точности ее удара. Затем, она провела пальцем вниз по его шлему перед тем, как слегка надавить. Карахародон, только теперь осознавший, что мертв, рухнул, как срубленное дерево.

Смотрящая толпа застонала в экстазе от удовольствия. Увидеть, как великая Лелит Гесперакс совершает убийство, было наслаждением, которого большинство из присутствующих никогда и не думали увидеть.