В эту ночь небеса Терры пылают. Ложные боги обрушивают на Галактику свой гнев. Бури из несбывшихся грёз затягивают корабли в межзвёздную бездну. Угасает свет. Осыпаются башни. Пробуждаются ужасы и ступают по земле. Вопли, пламя, паника. С укреплений Терры бьют орудия. Великий Дворец содрогается до самого подножия, и повсюду смятение. Повсюду… Хаос.

В Имперском Дворце воины сражаются перед вратами, которые не смог сломить за десять тысяч лет ни один враг. Навстречу им из разрывов меж огня и теней выползают создания, которых мы называем «демонами». Под звуки бойни пляшет на выжженной земле смерть. Жители владений Императора сидят в тёмных коридорах и залах, съёжившись от страха, или бродят по руинам, плача. Никто не знает, что происходит, и чем всё закончится. Всё как в былые времена. Настал конец времён. И их начало.

Кто я? Ах, снова этот вопрос. Ты ведь знаешь меня, я — тот, кого называют Сайфером. И нет, я не раскрою тебе другое имя. Это не моя история, пусть я и её голос.

И в начале представления я заточён в глубинах Старой Земли и не мог видеть, что происходит в верхнем мире. В Темницах Адептус Кустодес я жду, пока не откроется дверь в мою. Вселенная меняется, не останавливаясь. Всё, что было истиной в одно мгновение, в последующие становится ложью — я мёртв, а затем жив, я скован, а затем свободен, я — истина, а затем — ложь. Всего, что ты знаешь сейчас, однажды не станет. Всё, что было потеряно, однажды вернётся, надо лишь подождать… и пока Терра пылает, в замочной скважине начинает поворачиваться первый из ключей, отпирающих дверь в будущее.

Имперский Дворец… центр всего сущего, святая святых для тех, кто считает своего тирана богом. Заключённого в это название смысла достаточно, чтобы утянуть разум в грёзы о позолоченных башнях и лучезарных храмах. На Гаталаморе художники посвящают свои жизни без остатка написанию икон и образов для паломников. Творимый их глазами и руками Имперский Дворец сияет, озаряемый светом откровения. Беломраморные башни возвышаются над проспектами, по которым плачущие от счастья праведники шагают к позолоченному куполу в самом сердце Внутреннего Санктума. Они облачены в яркие одеяния. Развеваются тяжёлые складки карминовых и лиловых мантий. Во главе своей паствы шагает жрец и с ликованием на лице что-то проповедует. Взгляду наблюдателя открыто лицо женщины, её широко раскрытые глаза, рука, указующая в золотую даль. Поднятое к небу дитя принимают херувимы, забирая его на службу у подножия самого Золотого Трона. Старик падает на колени, воздев руки, и из глаз его падают слёзы, яркие, будто алмазы. За толпой наблюдает Адептус Астартес, благородный ликом и бдительный взором, осенённый ореолом света. Орлы кружат в сапфировых небесах. Таковы образы, непрестанно создаваемые руками своих творцов.

И за них готовы заплатить все прибывающие на Гаталамор паломники, отдать даже за меньшие и простейшие цену, достойную еды на всю неделю, а за самые большие и роскошные — целые сокровищницы. Они часами не отводят взглядов от икон, представляя, что однажды им доведётся побывать среди чудес, запечатлённых в красках, драгоценных камнях и позолоте. Они не выпускают их из рук, даже испуская свой последний вздох. Они передают их своим детям с воодушевляющими словами. Пилигримы видят не просто изображения, но заключённые в них истории, все свои молитвы и надежды. И так происходит по всему Империуму, даже среди жителей планет, никогда не глазевших на иконы, написанные гаталаморскими мастерами. Видишь ли, Дворец — мечта, мечта яркая и прекрасная, притягивающая взор людей, чьи жизни полны лишь мелочных горестей. Место, где всё становится таким, каким и должно быть, и где все невзгоды рассеиваются в сиянии чудес как туман.

Но реальность это не мечта. Дворец — струп, скрывший израненную поверхность Терры. От зон Средоточия Администрата до Викторис Абсолют раскинулось сплетение зданий, часто возведённых друг на друге. Со времён рассвета Империума прошло десять тысяч лет. И даже первые камни Дворца возвели не на голой земле. Ещё во времена Древней Ночи здесь возвышались башни и крепости, здания, сложенные из костей городов, построенных и павших так давно, что от них не осталось даже имени. К этим старым, старым корням приживили Дворец и щедро удобрили.

И со времени возведения Дворца прошли целые эпохи. Его обращали в развалины, восстанавливали и вновь перестраивали. Его пределы расходились и откатывались обратно к центру, будто берега озера. И от каждой эпохи остались свои нагромождения мусора. Посадочные площадки нарастают на стенах исполинских портов, будто грибы на стволе дерева. Спустя тысячу лет они становятся опорами для жилых корпусов, предоставленных солярным культам, и сектанты вглядываются в тусклое сияние Солнца через телескопы, пока не ослепнут. Войны между административными органами обращают в пепел целые регионы. Возвышаются новые святые и герои, их статуи выставляют на всеобщее обозрение в Санктуме Империалис. Проходят века, и их имена поглощает забвение. Памятники превращаются в насесты для сверкающих птиц и вокс-антенн. И так происходит с течением истории вновь и вновь, а падальщики всё никак не могут обглодать дочиста труп.

Дворец столь же древен, сколь и огромен. В ночь, когда в него прибыл я, Имперский Дворец был равен своим размером величайшим из древних царств. В самых узких регионах он раскинулся на сотни километров. Конечно, если вообще возможно точно определить, где заканчиваются его пределы, и начинается жилой гигаполис и другие регионы. Да, с севера и юга Дворец ограждают горы, но даже они испещрены пещерами и туннелями. Северная Зона, где таятся Темницы, охватывает более четырёх тысяч квадратных километров, но даже эта цифра показывает лишь часть картины. Дворец — не двухмерная икона, а громада, тянущаяся ввысь и вглубь. Шпили впиваются в загрязнённые облака, а фундаменты покоятся на ярусах раздавленных зданий километровой глубины. В недрах Дворца скрыты подземные царства. Лабиринты, освещённые лишь растущими в них грибами, умолкшие улицы, по которым последний раз ступали тысячу лет назад, пещеры, затопленные мерцающей и отравленной химикатами водой, на дне которой скрыты глубинные города. Прошлое никуда не исчезает, даже если его сокрушает бремя настоящего.

В пределах Дворца живут миллиарды. Они — писцы, что набились в жилые массивы и выцарапывают слова, не понимая их, на пергаменте, который сгниёт так и не прочитанным. Они — кланы, сражающиеся за право зажечь свечи в одном святилище из многих. Они — картели забирающих грехи, что несут епитимьи за злодеяния других, пока их предводители блистают золотыми цепями. Высшие лорды отделов Администратума растрачивают десятилетия своей карьеры в политических баталиях ради одного-единственного изменения политики. Инквизиторы охотятся и в высшем свете, и в трущобах, ища и ересь, и влияние. А глубоко под ними обитают люди, что едят грибы, растущие на трупах, пьют ядовитую воду из стоков, и чьи напевы эхом отдаются над беспросветными прудами. Ни они, ни их предки не догадываются, что существует Солнце. И всё это — лишь немногие из называющих Дворец своим домом душ.

И повсюду: в зданиях, в плоти, в идеях отдаётся Сила, восседающая в самом центре. Император — самый могущественный из когда-либо существовавших псайкеров. Золотой Трон, на котором Он заключён, каждую минуту направляет псионическую силу тысяч. И изничтожает их. В буквальном смысле. От псайкеров остаётся лишь прах и призрачный крик, что вливается в какофонию, текущую через Трон в Самого Императора. Сила подпитывает силу, разжигая Имматериум по ту сторону завесы так ярко, что пламя погребального костра видно и на краю бытия.

Понимаешь? Имперский Дворец — не просто здание, не просто идея: это центр бушующего в варпе пекла. Пекла, что истекает энергией в материальный Дворец и разумы находящихся в нём людей. Двести лет назад на Тропе Десяти Тысяч Святых над толпой паломников явились образы ангелов. Восемь из десяти узревших их тут же сгорели заживо. А несколько дней назад умирающая женщина закрыла глаза навсегда, а затем подскочила, крича. Все вокруг отшатнулись от неё, ослепнув. Женщина же, совершенно живая, убежала прочь, крича, что звёзды — боги. И это не было чем-то из ряда вон выходящим. Здесь, во Дворце, чудеса и необъяснимые вещи привычны. Хронометеры за мгновения отсчитывают годы и рассыпаются ржавчиной. Вода в раскалённых кастрюлях замерзает. Во сне люди слышат шёпот мёртвых. Здесь встречается всё и вся, реальность, идеи, души. Как встретились и мы, ты и я.

Я могу продолжать рассказ и дальше, но не стану. И даже это я сказал лишь для контекста. Чтобы ты мог оценить, как широко раскинулся Дворец в пространстве, времени и человеческих умах. Он настолько громаден, что даже этого слова недостаточно. И все последующие события происходят в его пределах. Легко было бы представить, что они происходят в замкнутом пространстве, что кто-то да заметил бы, что смерть и муки, откровения и смятение не забудут. Забудут. Дворец — сам по себе отдельный мир. Он — Империум, сгустившийся до самой сути, будто материя, от которой осталась лишь тьма в сердце чёрной дыры. Он слеп, невежественен и голоден. Он поглощает знания, понимание и людей. Сделай лишь шаг в Имперский Дворец, и тебя утянет во мрак сквозь разломы меж громадными зданиями. Под шелест пергамента и щелчки кнопок от жизни останется лишь прах. Никто здесь не является кем-то значимым, и забывают всех.

Ну… почти всех.

Я сижу, во мраке, но не в цепях. В них нет нужды. Не здесь. Я — один, безоружный и одетый лишь в простую белую рясу. Впрочем, даже будь я облачён в доспехи и с пистолетами в руках, немногое бы изменилось. Даже с плазменной пушкой я сумел бы разве что отмечать время на каменных стенах. Впрочем, они всё равно забрали и броню, и всё оружие, считая нож и… да… меч они тоже забрали. Пусть и не обнажили клинок. Пока. Думаю, даже тут, среди безмолвия и бесконечной ночи, я бы почувствовал, если бы они освободили меч из ножен.

Камера — куб, достаточно широкий и высокий, чтобы я мог встать в полный рост и почти дотянуться пальцами до потолка. Камень — базальт. Часть старого каменного сердца священной Земли, вырубленная и высеченная в форме идеально гладкой коробки. Дверь так плотно прилегает к стенам, что не видно стыков. Её удерживают на месте замки, чей механизм работы простой человек не смог бы даже представить. Воздух сочится сквозь узкие как иглы щели в стенах и потолке.

По обе стороны от моего узилища в казематах сидят мои братья. Все они были взращены в воителей Первого легиона, когда среди звёзд сражались Император и Его примархи. По меркам нормального измерения времени каждый был бы древним, как сам Империум. И всех до одного считают предателями Тёмные Ангелы, унаследовавшие это имя. Изменниками и прислужниками тёмных богов. Есть и такие, а есть и кающиеся души. Если прислушаетесь, может быть и услышите кого…

— Я — Азхар! Названный Меченосцем! Рождённый в убитом Калибане! Вы меня слышите, предатели?

Азхар, бедный Азхар, бросает слова в воздух, вновь и вновь, переворачивая в своей душе угли гнева. В глубине сознания он всё ещё видит зелёные тени утраченной родины и чувствует дым горящего мира.

— Да найдём мы искупление…

В соседней камере на коленях стоит брат Корлаил, склонив голову.

— Да будут деяния наши достойны его. Да будем мы прощены.

Он никогда не перестанет говорить о покаянии, как не переставал уже веками. Корлаил знает, что его мольбы тщетны, ведь прощение не в природе вселенной, но он продолжает говорить.

— Солнце меркнет и не восходит…[11]

В словах Бахариила, давно затерявшегося среди обещаний ложных богов и сил варпа, есть и правда, и бред.

— Темна будет земля, красен клинок, воззовут песни глада… Пляши в восторге смерти[12]… Иди по искривляющему пути. Всё неизбежно. Солнце меркнет и не восходит…

Его никто не слышит. Никого из них никто не слышит, даже варповы боги Бахариила. Эти образы — призраки, призванные мной для тебя, мазки угля на пергаменте, очертания и тени. Я хочу, чтобы ты это знал, чтобы кто-нибудь знал нас.

Мы — Падшие, забытые и отвергнутые, позор нашего капитула, тайна, скрываемая от Империума. Нас одиннадцать, одиннадцать блудных сынов Льва и братьев Лютера, заточённых за это во Дворце Императора, сотворившего нас. Существуют и другие, рассеянные во времени и пространстве, но здесь и сейчас нас горстка.

Можете мне не верить, но это далеко не самые надёжные казематы в Темницах. Это лишь скамьи для предварительного заключения, а мы — новоприбывшие. Кустодии не знают, кто мы или что мы такое. Если они решат, что мы действительно опасны, то нас ждёт путь ещё глубже во мрак. Если же стражи сочтут, что мы не стоим усилий и заточения, ну что же… тогда нас ожидает совсем другая судьба. Но ни вечное заключение, ни казнь не уготованы никому из нас.

Почему?

Потому, что вселенная содрогнётся, и ключ в двери к будущему развернётся.

Ведьма приходит в караульную палату нежданной и непрошеной гостьей. Она — высокая, темнокожая и пурпурноглазая. С плеч её спадает чёрный плащ, все пальцы украшены кольцами, и вокруг её тела непрестанно вращаются девять обсидиановых сфер. Всюду, куда бы она ни шла, пахнет благовониями и стужей. Имя её — Анция, и в мешочке на её поясе лежат костяшки мертвецов.

Немногие способны незамеченными подобраться к кустодию. Когда-то, давным-давно, воительницы из Безмолвного Сестринства были способны на такое, но их узы со стражами давно разорваны. И теперь этим могут похвастаться лишь авгуры из Ордо Псайкана Ауксилия Кустодес. Они — Прорицатели Рока, гадающие о будущем и предсказывающие последствия прошлого. Пока Кустодии оберегают Императора и Дворец, авгуры ищут угрозы и тому, и другому. Они отслеживают сны, всматриваются в грядущее и извлекают из сознаний истины. И они могущественны. Очень могущественны.

Видишь, даже здесь, среди стражей самого Трона, не скрыться от варпа. Возможно, однажды псайкеры и погубят человечество, но сейчас они — единственная надежда на спасение тех, кто боится их и презирает. Признаться, я понимаю, каково им. Похоже, что лицемерие — одна из немногих ценностей всех времён и народов.

— Надвигается угроза, — говорит стражу Анция без лишних слов, приветствий и титулов.

Взгляд Хеккаррона покидает страницы лежащего перед ним манускрипта. Старого, возможно даже более старого, чем сам Империум. Лежащего на покрытом изморозью каркасе. Другие бесценные книги и реликвии забытого прошлого разложены вдоль стен. Понимаешь, кустодии на самом деле не стражи и не солдаты. Они — воины, дипломаты и убийцы, а также много чего прочего. Они — Когти Императора, вознесённые во всех смыслах, люди, чьи тела и разумы так отточены, что их больше нельзя назвать частью рода человеческого.

— Нерождённые воют, бросаясь на внешние стены, — говорит Хеккаррон, — а во Дворце горят пожары. Сами звёзды замараны кровью. Возвращаются легенды, но силы иссякают. Угрозы, уважаемый авгур, ныне растут как трава и падают с небес с дождём.

— Вижу, что ты тоже видишь сны об опустошении[15], — поднимает она бровь, склонив голову набок.

— Мы не видим снов.

— Все видят, хранитель, пусть даже и наяву.

Хеккаррон смотрит на неё и пристально, и с сомнением, взглядом, будто пожимающим плечами.

— Расскажи мне о предвиденной угрозе, а затем объясни, почему пришла именно ко мне.

Анция наполовину отворачивается от него, смотрит на книгу, лежащую на каменном столе у стены. Хранитель сдерживает инстинктивное раздражение. Прорицатели — странные люди, чьи мысли плывут среди нерождённых будущих, в царстве, где сливаются отголоски человеческих чувств и логики. Поэтому подход авгуров к решению определённых ситуаций никак не назовёшь прямолинейным. Разве известие о первостепенной угрозе сейчас, когда все кустодии сражаются за стенами Дворца или вне его пределов не требовало бы срочных действий, мгновенной реакции? Но вместо простого изложения фактов Анция протягивает руку, переворачивает страницу своими длинными изящными пальцами.

— Засекреченные воспоминания Гога Вандира. Копия сделана во время Искупительного крестового похода умирающим писцом на Терре, — Анция вздыхает, закрыв глаза, и водит пальцами по пергаменту. — И писец уже знал, что умирает, когда украшал рукопись рисунками. Я чувствую его страх в пергаменте, в чернилах…

Прорицательница поднимает руку и оглядывается по сторонам. Орбиты вращающихся вокруг неё сфер меняются, пока взгляд блуждает по комнате, мимо ниш с книгами и свитками, над древним сломанным оружием в шкафах и по кафедрам, рядом с которыми парят на дисках горящие свечи.

— Ты живёшь среди жутких сокровищ, хранитель Хеккаррон. Черепов, ухмыляющихся нам из прошлого.

— Так о чём ты пришла предупредить нас, Анция? — спокойно спрашивает её кустодий. Он — создание, в совершенстве овладевшее искусством терпения, подобное тигру, ждущему в тени у водопоя.

Ведьма закрывает глаза. Когда она выдыхает, изо рта выходит хладный белый пар.

— Я вижу точку преломления. Единственный выбор, хранитель, решение, которое определит то, в каком направлении потечёт река будущего. Здесь и сейчас в этом Дворце находится тот, кто станет погибелью всего, что мы поклялись защищать, — она медлит, вздрагивая, — или же предвестником надежды.

— Если это первостепенная угроза, угроза для самого Первейшего, то о ней следует доложить капитану-генералу.

Кто такой Первейший? О, так кустодии называют Императора, когда разговаривают с чужаками.

— Видение… недостаточно ясное. Мою трактовку оспаривают.

— Другие прорицатели думают, что ты ошибаешься?

— Я не ошибаюсь. Я вижу, как разделяются два будущих, но… существует возможность вмешательства через наблюдение[16].

— Возможность, что увидев грядущее и действуя после видения, ты приведёшь в действие цепь событий того будущего, которое пытаешься предотвратить.

— Да, но с той же вероятностью к этому может привести и бездействие.

Хеккаррон задумчиво глядит на Анцию. Они не друзья. У его рода вообще нет друзей, лишь долг и навыки, позволяющие его исполнять. Но он с ней знаком. Именно её предвидение направило его во время срыва заговора, который мог повредить сам Золотой Трон, ещё до того, как кустодий стал одним из Хранителей Теней. Конечно, он не доверяет Анции, ведь доверие ему так же чуждо, как и дружба, но Хеккаррон уважает авгура.

— Тогда почему ты сообщила об этом мне, а не одному из Спутников?

Спутники — титул тех из кустодиев, кто напрямую ответственны за безопасность Императора и устранение непосредственных угроз.

— Потому что я полагаю, что это будущее связано с кем-то заточённым в этой темнице чудовищ.

— Каждое из которых могло бы стать первостепенной угрозой, если бы освободилось, но все они под надёжным замком.

— Проблема заключается не в конкретной личности и её идее или особой цели, а в схождении, слиянии событий. Кричит сам варп, приливные потоки и психические штормовые волны разбиваются о берега, изливая в мир кошмары. С каждым мгновением возникают и рассеиваются новые будущие.

— Нерождённые уже явились. Возвышенный Князь Погибели воплотился на Луне[17]. Буря пытается захлестнуть всех нас, но Темницы всё так же надёжно защищены.

— То, что буря уже грянула, не означает, что она прошла и худшее уже позади. В её… полных злобы течениях они всё ещё ждут… своего рождения…

Она умолкает и закрывает глаза, сдерживая прилив боли. В это мгновение Хеккаррон понимает, чего ей стоило прийти сюда: какова уже уплаченная и ждущая цена несогласия с собратьями, плата за взгляд в варп и прозрения. И он решает ей поверить. Да, Анция уклончива по природе, а он — прямолинеен, как клинок меча. Хранитель бы предпочёл, чтобы она говорила прямо, но он и так понимает смысл сказанных слов: один из находящихся под его надзором заключённых может стать угрозой Императору… и вырваться на свободу.

— Когда всё начнётся?

Анция вздрагивает, открыв глаза. Вокруг пахнет железом и стужей.

— Думаю, оно уже началось.

Выходов из Темниц ещё меньше, чем ты думаешь. Имперский Дворец огромен и обширен, испещрён проходами сквозь укрепления. Но его тёмные камеры — совсем другое дело. Хранители Теней — кустодии, знающие своё дело, и потому дверей в их владения немного, и все охраняются. Есть главные врата, ведущие из Дворца в глубины узилищ. Есть тайные тропы, уходящие в недра планетарной коры под Темницами. Есть и несколько иных дорог…

Проходом к одной из них является Шестерёночная Дверь. Темницы, как и весь Империум, не могут существовать без машин Адептус Механикус. И Шестерёночная Дверь — проход, которым пользуются техножрецы. Конечно, она является не дверью в буквальном смысле, а туннелем, петляющим вплоть до посольского анклава Механикус. От края до края — двадцать метров. По стенам, потолку и полу проложены магнитные рельсы.

Всё проходящее сквозь Дверь отслеживают целеуказатели, фильтры геноследов и определители личностей, встроенные в орудия-сервиторы. Здесь же нас ждёт и наше оружие. Кустодии передали его техножрецам, чтобы те тщательно всё изучили, а потом отправили в утиль. Нам повезло. Стазисные контейнеры не успели уехать дальше первого участка Шестеричной Двери.

С рёвом проносится синее пламя, и мы проходим сквозь внутренние врата. Брызжет расплавленный метал.

<Обнаружена угроза> — передаёт сообщение один из техножрецов. Его товарищи отвлекаются от выполнения задач. Разворачиваются орудийные сервиторы. Энергия накапливается в оружии. Им уже сообщили о сбое энергоснабжения тюрьмы. Они были в полной боевой готовности, но не могли ожидать нас.

Корлаил первым врывается в пролом. В руках он сжимает искорёженный металлический штырь длиной со смертного человека. Скверная замена мечу, но и её достаточно, чтобы убивать.

— За Льва! — кричит он, подбегая к первому техножрецу. Одним ударом он разрубает его от горжета до грудины. Хлещут жидкая кровь и густое масло. Техножрец испускает машинный предсмертный вопль.

Вслед за братом бежит Азхар. В одной руке его — примитивное подобие щита, в другой — вырванный поршень.

Орудия-сервиторы стреляют. Азхар закрывается щитом от пуль. Осколки рассекают его плечи. Кровь течёт из обнажившихся мускулов. Ему плевать. Он улыбается мертвецкой ухмылкой на лице, изборождённом старыми шрамами. Если бы жрецы успели зарядить энергетическое оружие, то испарили бы его щит, а усмешка убийцы стала бы оскалом обгоревшего черепа. Но Азхар — не просто ожесточённый, злой и заблудший воин, он ещё и очень, очень быстр.

Он обрушивается на боевого раба за миг до того, как тот успевает выстрелить из плазменных пушек. От удара сервитор откатывается на гусеницах. А затем на его лицо опускается самодельная булава. Из треснувших глаз разлетаются осколки кристалла, металлический череп вдавлен в остатки мозга. Азхар оборачивается, высматривая следующего врага.

В это мгновение он бы и умер.

Азхар стремителен, но он не видит киборга-убийцу, бегущего к нему по полу. Существо быстро, как распрямившаяся пружина, тонконогое, сжимающее в руках клинок и пистолет. Киборг наносит рубящий удар. Азхар успел бы лишь ощутить, как от гудения клинка содрогаются его глаза, а затем тот впился бы в кожу…

Но клинок так и не опустился.

Потому что я рядом. Я — тот, кто ворвался в брешь вслед за Корлаилом и Азхаром. У меня ещё нет оружия. Однако его и не надо.

Киборг видит меня. На миг даже его полумеханический разум чувствует подобие страха или изумления. В одну из рук встроен клинок, механизмы другой сжимают пистолет. Обхватив его разящую конечность, я делаю рывок на себя. Разрывая шестерёнки и сервосистемы. Говорят, что плоть слаба, иногда так и бывает, но наша — сильна, ведь её сотворил сам Император. Я рассекаю вторую руку киборга его же собственным поющим клинком. Существо отшатывается на тонких ногах.

Я подхватываю выпавший из культи пистолет. Игольчатый бластер. Оружие смертельно опасное, хотя и не слишком подходящее космодесантникам. Не важно.

Я выпускаю очередь в упор по телу киборга. Иглы почти разрывают его пополам. А затем я двигаюсь, стреляю, убиваю. Истекаю кровью. Уничтожаю. Я чувствую, как это нравится мрачной тени, что у меня вместо души. Остальные из моих братьев, Падшие воители без дома и отца, сражаются вместе со мной, делая то, ради чего нас сотворили. Мы уничтожаем сломанным оружием, руками и вживлённой в нас силой.

На это уходит немного времени. И когда всё заканчивается, Азхар оглядывается на меня. Бедняга. Как же ему недолго осталось. Увы…

— Слабак! — цедит от, давя ногой то, что осталось от мозга сервитора.

— Ищите оружие, братья, — говорю я. Остальные уже собрались вокруг металлических контейнеров, сложенных на магнитной вагонетке. Корлаил и ещё один Падший вскрывают их. Внутри и доспехи, и снаряжение. Я вижу, как Корлаил целует висящий на цепи ключ, хранимый им из долга и чести. Вокруг нас мерцают и гаснут красные сигнальные лампы. Тела, конечности и механизмы свалены в багровые груды. Кровь стекает по канаве в середине туннеля.

— Оно здесь, — говорит мне Корлаил. — Наше снаряжение. Всё.

— Всё? — уточняю я.

Корлаил, поняв, о чём я спрашиваю, оборачивается, чтобы проверить.

— Нет. Меч… его здесь нет, милорд.

Меч… Тот самый, который я носил со времён раскола нашего легиона. Меч, покоящийся на моей спине в ножнах. Бремя, которое я не могу снять. До самого конца.

— Меч исчез? — смеётся Азхар. — Ты так долго тащил его, всю дорогу, а теперь — потерял. Больше нет причины, по которой хоть кто-то из нас следовал за тобой, и мы на свободе в самом сердце Империума, — он почти трясётся от смеха.

Корлаил выхватывает палаш из ящика так быстро, что я не вижу движения. Как и Азхар. Клинок уже обнажён и искрит в руках кающегося брата. Меченосец не двигается с места. Но на его лице больше нет веселья. Видишь ли, Азхар быстр и готов убивать, но Корлаил уже был смертельно опасен во время раскола Калибана, а за все прошедшие тысячелетия лишь ещё больше отточил свои навыки. Иногда я гадаю, а смог ли бы я справиться с ним, если бы до этого дошло.

— Давай, Азхар, посмейся ещё, и я рассеку тебе лицо, оставлю шрам позорным клеймом до самой смерти.

— Рассечёшь, а, Корлаил? А почему просто не убьёшь, завершив круг?

— Я не хочу нести епитимью за твою смерть, Азхар, но понесу, если ты не оставишь мне выбора.

— Как скажешь, — горько усмехается тот. — Нет, брат, я не хочу обременять тебя ещё больше. Но куда по-твоему он нас теперь поведёт? — говорит Азхар, показывая на меня. — Навстречу новой вечности прозябания во тьме? Эонам скитаний по Оку, где все мы станем заблудшими, как Бахариил?

— Есть лишь одна истина, — изрекает тот, услышав своё имя. — Истина вечности, истина изничтожения.

— Если ты, Корлаил, веришь, что нам следует вновь идти по этому пути, то и в самом деле заслуживаешь мук стыда, — Азхар больше не смеётся. На самом деле, он и раньше не веселился. В душе его нет места ничему, кроме боли и гнева на Льва, на Империум, на меня… — Мы — преданные, и теперь мы здесь, в мире, взрастившем нас, в самом сердце Дворца Императора, предавшего легион. Лучшей возможности отомстить у нас не будет.

— Я не разорву свои клятвы во второй раз, Азхар. Я последую за носителем меча, а не за тобой к новым грехам.

— Сломанные мечи, старые клятвы, новые заблуждения, — ворчит Азхар. — Зачем мы здесь, если не ради возмездия? Смерть, муки и плач тех, кто отверг нас — достойная расплата. Какая разница, у нас ли старый меч. Коралил, ты — глупец, особенно потому, что веришь, что он приведёт тебя к искуплению, — Меченосец снова показывает на меня пальцем.

— Я пойду туда, куда меня поведёт милорд, — отвечает Корлаил.

— Он никому не господин! — рычит Азхар.

— Довольно.

Все умолкают, услышав мой голос. Все десять последовавших за мной на Терру братьев поворачиваются ко мне. Бахариил, чья кожа истекает потом после колдовства. Очистительный Свет, не произнёсший ни слова с тех пор, как сгорел Калибан. Афкаль, давно забывший и сияние надежды, и утешение ненависти. И остальные. Все смотрят на меня. Все ждут, что же произойдёт, размышляя, идти за мной или нет. Возможно, кто-то даже надеется, что Азхар рискнёт и попытается убить меня, забыв о мече Корлаила. Удивляешься тому, что им не хватает верности? Не стоит.

Мы — разделённый легион. Я не имею в виду, что мы разделены так же, как юнцы, преследующие нас из стыда. Я имею в виду, что среди нас нет и подобия единства. Наши не простившие и не прощённые братья зовут всех нас Падшими, будто мы едины мыслями и целью. Но мы, Падшие, так же разобщены, как расколоты наши мечи и разорваны клятвы. Среди этих десяти есть те, кто веками преследовал меня. Есть и те, кто большего всего на свете хотел бы пасть на колени перед Императором и услышать, что они прощены. Есть те, кто верит в богов, а другие убеждены, что в конце нас ждёт лишь пустота. Разобщённые, ожесточённые, осуждающие друг друга и себя, все они стоят, наблюдают и ждут.

Тишину изгоняет Бахариил. Закрыв глаза и склонив голову на бок. Видно, как под его пергаментной кожей чернеют вены.

— Две стороны луны, одна кровавая и тёмная, другая — сверкающая и серебряная…

— Берите оружие и облачайтесь в доспехи, — приказываю я. — Все.

После мгновения сомнений они повинуются. Спешно, надевая пластины брони без всяких обрядов, с коими рыцарям подобает готовиться к войне. Такова плата за недостаток времени.

— И куда мы отправляемся, господин? — спрашивает Корлаил.

— За мечом, — отвечаю я.

— А потом? — цедит Азхар.

Я лишь пожимаю плечами.

— А потом мы отправимся туда, где нужен этот меч.

Среди тёмных камер утихают последние порывы бури. Львиная доля вырвавшихся из оков пленников либо уже схвачена, либо пала от рук Хеккаррона и прочих Хранителей Теней. Но не всех чудовища, способных однажды принести конец света, удалось сковать вновь. После царившей разрухи некоторые камеры так и остались пустыми. Сломавшие цепи твари бежали из узилищ. И среди беглецов были те, кто прибыл в Темницы последними и пробыл в них меньше всех прочих. Одиннадцать воинов в старых чёрных доспехах, мои братья и я. И наше исчезновение тяготит Хеккаррона сильнее, чем любая другая часть грянувшего в эту ночь града бедствий.

— Что ты видишь? — спрашивает он прорицательницу, стоящую рядом с ним в моей бывшей камере.

— Слишком много, — отвечает она. — Мне нужно… Хеккаррон, всё это место просто кишит отголосками. Ох… и они так сильны… Я…

Она умолкает, закрыв глаза трясущимися веками. Хеккаррон ждёт, глядя на кружащие вокруг Анции обсидиановые сферы. В его сознании точно так же кружат мысли и тревоги. Он внял предупреждению, и теперь его подозрения постепенно сменяются убеждённостью — верой в то, что она права, и что мельком увиденный ей проводник грядущей погибели это я.

Мой побег уязвил бы его гордость… если бы кустодий вообще задумывался о таких чувствах. Но они не важны. Не для него. Стража тревожит лишь то, что из-под его надзора ускользнула возможная угроза всему, что он поклялся беречь. Возможно, ты ожидал, что Хеккаррон будет бегать по Дворцу, преследуя меня, будто пёс, взявший запах. Но он — совсем не такой обыденный противник. Он безжалостен, неумолим и столь же осторожен, сколь и стремителен. Он знает, что лучше всего в охоте помогает знание, куда направляется добыча. И поэтому он и привёл в мою камеру Анцию, Прорицательницу Рока.

Она открывает глаза. Вздрагивает.

— Что ты можешь мне рассказать? — спрашивает её кустодий.

Анция опускается на колено, чтобы приложить к полу ладони. Её способности — плод и врождённого таланта, и отточенного мастерства. Как и следует ожидать при слове «прорицатель», в основном они связаны с вглядыванием в варповы отголоски грядущих событий. Конечно, на такие возможности претендуют целые легионы пророков и ворожей. И некоторые даже не зря. Однако Прорицатели Рока — не обычное колдуны, гадающие на удачу. Благодаря целеустремлённости и концентрации они на голову выше тех, кто обладает поверхностным провидением. Авгуры и не пытаются объять взглядом все будущие события, их взор направлен лишь на те, что связаны с одной-единственной живой душой… духом Императора Человечества. Каждый из них является псайкером ранга примарис. Они способны расщеплять материю, прозревать прошлое после одного лишь прикосновения к предмету и вырывать мысли из слабых разумов. И то, что всё это для них несущественно, само по себе является свидетельством их могущества.

В этой части комплекса действуют и обереги, и нуль-генераторы, но сейчас, в этой камере, они отключены. Варп вновь впустили. Кружащие вокруг ведьмы сферы покрываются изморозью. Её лицо дёргается. Всё тело бьёт дрожь. Из глаз начинает сочиться призрачный тусклый свет.

— Он сидел здесь. Он… он ждал. Я вижу… вижу…

— Что ты видишь?

— Лучше я покажу.

Анция поднимает ладони, вытягивает из пола видения. Они застывают в воздухе, прозрачные, дрожащие. Среди них и я, призрачный отголосок того, каким я был несколько часов назад, сидящий, скрестив ноги и закрыв глаза. Позади меня виднеются другие очертания, возможно являющиеся просто моими тенями, а возможно и нет, а за ними — размытые образы: фигура со сломанным мечом в руке, король на троне, рыцарь, спящий на каменном ложе. Они развёртываются бесконечным парадом. Все они затуманены, так, будто показывают нечто, происходящее совсем не в Темницах, но в неведомых далях, в неизведанные времена. На глазах Хеккаррона они меняются, то исчезают, то появляются.

— Что это такое? Это ведь не видения того, что здесь происходило. Это его мысли?

— Нет. Это неисполнившиеся судьбы. Я никогда ещё не видела ничего подобного. Его будущее словно одновременно предначертано и постоянно переписывается. Некоторые из этих событий ждут в его будущем, но с каждым мгновением меняется то, какое из них вероятнее всего станет настоящим.

— Разве таковы не все будущие? Любой выбор открывает дверь к одному из путей и закрывает другое. Таково было прозрение квантовых мудрецов в далёком прошлом[23].

— Да, но дело не просто в разветвляющихся последствиях. Приглядись.

И Хеккаррон вглядывается в видения, и своим взглядом и умом, таким отточенным и острым, видит то, что упустил прежде.

— Это цельные и различные грядущие, оставшиеся, будто ещё не решено, что именно произойдёт, словно ветви будущего не рассыпались, а остались. Он не идёт к цели, а следует по нескольким путям одновременно. Он несёт будущее с собой.

— Пока что, — кивает Анция. — В какой-то момент они рассеются, и останется лишь одно, истинное.

Она вздрагивает, и призрачные образы мерцают, угасая. Прорицательница поднимает побелевшие от изморози руки. На лице от усилий и концентрации остались глубокие морщины, но она не вешает нос, а встаёт. Лёд на полу и стенах начинает исчезать.

— Увиденная мной угроза связана с этим местом, она начинается здесь…

— Все ли будущие таят угрозу Первейшему?

— Не знаю.

— Куда он направляется? Ты это поняла?

— Не знаю, куда именно, но я видела, что занимало его мысли всё время заточения, — в воздухе сгущается образ. Он висит, поворачивается и мерцает, выдавая им и себя, и меня.

— Меч, — задумчиво говорит Хеккаррон.

— Он всё время думал о нём. И теперь ищет его, будто отец потерянного ребёнка.

— Когда мы его арестовали, с ним был меч. Огромный клинок, едва ли подходящий даже воину такой стати. Редкое и причудливое оружие, это мы поняли, даже не вынимая его из ножен.

— Куда вы его отправили? — спрашивает Анция.

— В безопасное место.

— Тогда нам лучше его забрать, хранитель Хеккаррон.

— Почему же?

— Возможно, нам и не найти его в лабиринте Дворца, но если этот меч будет в твоих руках, нам и не придётся. Он сам нас найдёт.

Пока Хеккаррон беседует с Анцией, я и мои братья бежим по лабиринту Дворца. Мы облачены в доспехи и вооружены, и в ушах наших ещё звенит грохот выстрелов. Наконец, пройдя последний метр в километровом туннеле, мы видим из его распахнутого в насмешке щербатого рта перед собой каньон и два его потрескавшихся скалобетонных склона.

В какой-то момент за прошедшие века сдвиг тектонических плит расколол эту часть Дворца, отчего теперь сквозь неё протянулась бездна. Над нами, под нами, пред нами… повсюду виднеется пчелиный улей из разбитых комнат и коридоров. С верхних уровней водопадом льётся жидкость. Где-то над головой я вижу проблеск чего-то, что может быть лунным светом. Мы останавливаемся на самом краю обрыва. Высоко над нами протянулись мосты, видны огни едущих машин и спешащие в панике люди. Глядя наверх, я слышу треск далёких выстрелов и вижу вспышки. Что-то взрывается у нас над головами, так далеко, что я едва слышу громовой раскат.

— Се — рана в теле мира, оплакивающего падение царствий, — бормочет Бахариил, вглядываясь во мрак.

— Как всегда поэтично, — фыркает Азхар, — но что нам теперь делать, идти назад, а? Что, брат Сайфер, в твоих планах, как и в земле, нашлась большая дыра?

— Там есть мост, — говорит Корлаил. — Посмотри вниз, он где-то в полукилометре под нами. И по нему никто не идёт.

— Так он разрушен, — возражает Азхар. И он прав, полкилометра заржавевшего железа и износившихся несущих тросов над бездной не внушают доверия. — Может нам проще сразу прыгнуть, а?

Я обдумываю все возможности. Их не много. Выстрелы доносятся издалека, будто сдавленные смешки.

— Рискнём, — наконец, говорю я.

Даже Меченосец не оспаривает решения. И мы начинаем спускаться к мосту. Я не замечаю взгляды наблюдавших за мостом Нариила и Мордекая… но они там, на другой стороне.

Хеккаррон шагает по Дворцу, будто солнце, изгоняющее ночь. Среди великолепных флигелей горят пожары, а стены сотрясает грохот битвы. Смятение и анархия охватили львиную долю чуда всей галактики. Да, всё рушится даже внутри стен величественной опоры власти Императора. Такие настали времена. Средоточия порядка суть острова в океанах бушующего пламени и страха. Их врата заперты, а любого, пытающегося попасть внутрь, ждёт лишь смерть от пуль и клинков. Её уже встретили сотни знатнейших людей, желавших лишь найти прибежище в закрытых анклавах, но никто не преграждает в них путь Хеккаррону и Анции ни клинком, ни даже словом. Он — хранитель сего царствия, ценнейший агент его службы безопасности, наделённый властью от имени самого Императора. Лишь истинные глупцы преградили бы путь кустодию и его прорицающему рок авгуру, и потому никто не рискнул это сделать за всё время пути к цели.

И вот они поднялись на вершину многоярусной башни к северу от Львиных Врат. Здесь их не ждали стражи, но они и не были нужны. Порывы ледяного ветра хлещут башню, оставляя снег на гранитных мостах, что тянутся от неё к громаде Дворца. Ни окна, ни бойницы не закрыты, и слышен стон кружащих вихрей. Лунный свет над шпилем затуманен отблесками пустотных щитов. По куполу небес будто швы тянутся нити выстрелов и дуговых вспышек, следы яростного воздушного боя. На выступающих со стен башни гротескных скульптурах сидят вороны, не сводящие с гостей взгляда красных бионических глаз. Это место, как и многие здания внутри Дворца, является аванпостом одной из удерживающих живым полумёртвый Империум организаций. Зовётся же оно Двором Ассасинов.

Анция и Хеккаррон останавливаются у ведущего к башне моста. Над голыми камнями свистят поры ветра, приносящего от пустотных щитов хлопья снега и запах озона.

— За нами наблюдают, — говорит прорицательница, не сводя взгляда с кибер-воронов, что взлетели с насестов и кружат над их головами.

Кустодий кивает, всё так же глядя на ждущий их пустой мост.

— Как наблюдали последний десяток километров через кибер-окуляры своих устройств. А один из клады виндикаров следит за нами через прицел винтовки с того момента, как мы подошли к мосту. В методичности агентам Оффицио Ассасинорум не откажешь.

— А ведь они послали и другого, — беззаботно замечает Анция. — Перевёртыш-каллидус следовал за нами с тех пор, как мы прошли по Процессии Героев.

— Да, и он тоже.

— Им следует быть осторожными.

— Ассасины всегда осторожны. Так они и пережили тысячелетия.

— Я имею в виду сейчас. Я чувствую поток мыслей снайпера. Они встревожены, Хеккаррон. И не подчинили свои страхи так надёжно, как думают. Впрочем, боятся они не зря…

— И чего же? — спрашивает кустодий, уже зная ответ.

— А того, что если они встанут у нас на пути, мы их всех убьём.

И они идут по заметённому снегом граниту.

Тебя удивляет её настрой? Думаешь, что она зря уверена, что они вдвоём могут расправиться с высшими хищниками в Империуме?

Как знать. Ассасины были частью Имериума столь же долго, как и кустодии, а возможно и дольше. За века от их рук погибали люди и большие, и малые, и в Галактике немного созданий, которых убийцы не могут отправить навстречу со Смертью, если им дать время на подготовку. Но хотя ассасины и являются почти совершенными орудиями убийства, кустодии — лучшие воины из всех, что когда-либо носили бремя телохранителей. Представители обоих родов генетических сотворённых созданий прошли через столь суровое обучение, что его бы не пережили и величайшие из обычных воителей. Все они искусны, стремительны, умны, смертоносны. Одни — полубоги в злате, другие — поджидающие тени. Две стороны одной монеты, так похожие и в то же время совершенно разные. Как знать, возможно уверенность Анции и оправдана. В любом случае, война между ассасинами и кустодями так же мало вероятна, сколь она была бы разрушительной.

У входа в башню нет дверей, но путь им преграждает человек, закутанный в рваный шёлковый плащ. Кожаная маска скрывает всё, кроме рта, закрывает глаза, отчего он выглядит точь-в-точь как один из копошащихся у святынь незрячих паломников. Но на самом деле он вовсе не слеп. Слепота — лишь часть ритуала, часть его роли при дворе, и даже с закрытыми глазами он знает каждую подробность мира вокруг[26]. Страж опирается на древко топора, что длиннее его самого. На первый взгляд он стар, а плоть его больше не выносит полиморфин, наркотик, когда-то позволявший ему изменять своё обличье. Да, он стар… но медлительность движений и дрожь крючковатых пальцев это лишь иллюзия. Имя ему — Крад, и он — смотритель Двора Ассасинов.

— Здесь ты остановишься, кустодий, — говорит Крад.

Хеккаррон останавливается. Ветер треплет красный плюмаж его шлема. Их разделяют пять человеческих шагов.

— Мы пришли по срочному делу, честнейший смотритель, — отвечает кустодий.

— Честь здесь не в чести, хранитель Хеккаррон, — качает головой ассасин, и губы его кривятся в мертвенной усмешке, обнажая жёлтые зубы. — Но я ценю эту вежливость. Зачем ты пришёл сюда со своим авгуром?

— В эту ночь к вам прислали на хранение оружие. Меч. Ты знаешь, о чём я говорю. Верни его.

Крадус молчит, задумавшись, а потом выпрямляется, и его заснеженный шёлковый плащ хлопает на ветру.

— Заходи, — говорит он. — Нам следует обсудить это дело.

Он поворачивается и идёт, хромая, к ведущему в башню проёму. Но потом, пройдя два шага, замирает и оглядывается, резко поворачиваясь к Анции.

— А вот ведьма возможно захочет остаться снаружи. Едва ли ей придётся по душе предстоящая встреча.

— Остаться снаружи она не захочет, — цедит Анция, пренебрежением в голосе способная пристыдить и короля. — И если ты не будешь обращаться ко мне напрямую и вежливо, то я вцеплюсь в твой череп, разорву мысли в клочья и оставлю лишь истекающую слюнями оболочку.

— Неплохо, да неплохо, — усмехается Крад. — Мои извинения, почтенный авгур Анция, но помни моё предупреждение. Возможно тебе не понравится то, что таится внутри.

Без лишних слов ассасин оборачивается и идёт вглубь башни. Анция поднимает бровь, покосившись на Хеккаррона. Тот лишь едва заметно пожимает плечами и идёт за смотрителем.

В лесу идёт дождь. Листья содрогаются под тяжёлыми каплями и шелестят по ветру. Азхар открывает то, что считает своими глазами. Над ним нависают стволы и ветви вековечной дубравы, кривые ветки цепляются за серое небо, еле виднеющееся сквозь тёмный полог. Воин поднимается на ноги, шагает вперёд — туда, где вдалеке виднеется просвет. По его лицу стекает вода. И когда он поднимает голову, подставляя щёки каплям, то ощущает на губах и языке такой знакомый вкус. Вкус потерянного дома.

— Так вот каким он был… — раздаётся позади голос.

Азхар оглядывается и видит сидящего на сложенной из поросших мхом камней пирамиде человека. Тот облачён в белёсую накидку. Из-под накинутого капюшона виднеется кожа цвета меди. Азхар молча глядит на незнакомца, а потом поворачивается к чащобе. Она выглядит такой знакомой, такой настоящей, но при этом абсолютно нереальной.

— Да, — наконец, отвечает он. Его голос спокоен. В нём больше не тлеет неугасимый гнев. Нет, теперь он говорит, как человек, понимающий, что его путь в сём мире подошёл к концу. — Это — Калибан, каким он был… до Льва, до Лютера, до Империума. До всех нас, — вздыхает он, покосившись на собеседника. — Знаю, ты никогда не видел его прежде.

— И знаешь, кто я такой?

— Естественно. Я ведь видел тебя на мосту. Ты — библиарий капитула, несущего бремя имени и позора легиона, частью которого когда-то был.

— И всё ещё являешься, — возражает Мордекай, — как и я.

Азхар смеётся. Его лицо выглядит моложе, чище, его не марает не сходившее в реальности выражение кривой усмешки.

— И ты ведь и в самом деле в это веришь, а? Но ведь мы оба понимаем, что это не так. Легион давно мёртв. Я — призрак его ошибок, ты — отголосок гордыни.

— Это не так, — отвечает Мордекай и поднимается на ноги, сбрасывая с лица капюшон. Его кожа отмечена шрамами, оставшимися после испытаний, штифтами за выслугу лет и татуировками. — Ты — мой брат, и пусть ты и пал, оступившись, ты всё ещё можешь покаяться. Обрести искупление.

— А кому оно действительно нужно — мне или тебе? — Азхар разводит руками. — Пусть нас и окружают мои воспоминания, мои мысли, в реальности мы стоим где-то в глубинах Имперского Дворца. Какие злодеяния ты совершил, зайдя так далеко, библиарий? Какие новые грехи бросил на груду старых лишь чтобы предложить мне искупление?

— Моя совесть чиста.

— Как и моя.

Под шелест листьев и капли дождя воины стоят, не сводя друг с друга глаз, среди грёзы о давно сгинувшем мире.

— Ты предал Льва, — нарушает молчание Мордекай. — Обратился против своих братьев. Присягнув отродьям тьмы. Разве тебя не гложут муки совести?

— Нет, — возражает Азхар. — Не гложут. Предать можно лишь тех, кто был достоин верности, а не лживых глупцов.

Мордекай молча отворачивается, вглядывается в листву.

— Но ведь сейчас не обычная ситуация, не так ли? Вы ведь не уводите нас в чертоги позабытых воспоминаний, чтобы предложить покаяние под каплями дождя… для этого есть ножи.

— Ты много не знаешь и не понимаешь, предатель.

Азхар качает головой. Но на его лице видна не горечь, но скорее понимание.

— Знаешь, мы ведь тоже брали в плен твоих братьев, и они многое нам рассказали о том, как проходят дознания… Пусть и не сразу. Обычно задают вопросы и предлагают искупление череполикие капелланы. Вы же — не спасители, а помощники, ищущие истину среди плевел лжи.

— Жестокость — не единственный путь к прощению, — возражает Мордекай. — Но самый лёгкий и привычный.

— Неужели? И какие же другие?

— Исповеди, епитимьи… — мысленный образ библиария пожимает плечами, и деревья содрогаются. Грохочет гром. Азхар с улыбкой оглядывается по сторонам.

— Песчинки утекают, а, библиарий? Во Дворце ты ведь такой же беглец, как и все мы. Каждый миг в моём разуме таит опасность раскрытия, поимки, не говоря уже о том, что ты такое… и где мы на самом деле.

Дождь умолкает. Поднимаются порывы ветра. С деревьев осыпается листва. Земля дрожит. Мордекай оглядывается по сторонам, чувствуя, как трескается его кожа, как голоса в порывах ветра зовут его.

— Ты — колдун, библиарий. Здесь… на Терре, так близко к Золотому Трону — твоя сила, бремя, которого я бы никому не пожелал.

И голоса становятся всё громче, всё яснее. Мордекай пытается их заглушить. Его воля сильна, очень сильна. Нельзя стать эпистолярием Тёмных Ангелов без воли, способной сокрушить железо. Но психическое давление нарастает, и даже самому сильному из людей не удержать целый океан.

— Нет, ты здесь не для того, чтобы вести меня к искуплению. Времени убедить меня в греховности моих деяний нет, а? Значит, тебе что-то от меня нужно…

Мордекай успокаивает дрожащие мысли, ветер утихает, лес замирает. Образ его лица вновь становится цельным. Азхар глядит на него со всё той же искренней улыбкой, которую никто из нас не видел уже много веков.

— Ведь дело в нём, а? В Сайфере. Он — твоя цель. Понимаю, я ведь тоже когда-то пытался его прикончить. И не смог. Видишь ли, твои собратья могут ненавидеть нас, жалеть… пытаться дать нам искупление. Но я никогда не чувствовал к нему ничего, кроме отвращения.

В ответ Мордекай просто кивает. Простое движение требует таких усилий, что по небу пробегает раздвоённая молния.

— Куда он направляется? Чего он хочет?

Библиарий пытается удержать телепатическую связь, но варп кипит. Голоса на ветру впиваются в его разум, будто бритвы.

— Ты ведь убьёшь меня, Тёмный Ангел, — вздыхает Азхар. — Сколь ни говори про искупление, конец один… Но, пожалуй, я готов к последнему предательству.

Лес исчез. Теперь мыслеобразы космодесантников стоят среди серой бесконечности. Азхар улыбается ещё шире.

— Хочешь, я посвящу тебя в тайну?

От беглецов ожидают бегства. Каждый слышал похожую историю о каторжниках, которым удалось ускользнуть из тюрьмы, преследуемых гончими, тяжело дышащих, тревожно оглядывающихся при каждом шуме. Так обычно происходит и охота. И мы ведь все знаем, чем она заканчивается? Настигнутую добычу ждёт лишь жестокий и кровавый конец. Нам всем знакома эта глава истории, мы ожидаем её услышать, знаем, как это происходит везде и всегда. Поэтому нам так и нравится другая история, та, которая никогда не оказывается правдивой. Рассказ о беглеце, благодаря хитрости, упорству и силе способном не просто ускользнуть от погони, но и однажды обрести прощение за все преступления. Вот такая история нашему виду по душе, ведь обещание надежды так заманчиво, пусть и неисполнимо…

В такой ли истории я оказался? Едва ли, согласись? Ведь я и не бегу. Я бросаюсь навстречу клыкам гончих. И у меня есть свои зубы.

Сгусток плазмы с воем несётся по пещере-залу и врезается в топливопровод. Красно-оранжевое пламя вспыхивает, расходится огненным шаром, а потом оседает, омыв самые своды. Отсветы падают на кровь и металл. От воплей содрогаются клубы дыма.

Здесь основной узел связи на этом ярусе дворца. Через него передают бесконечный поток сообщений гонцы, несущие свитки, инфопроводники и кодовые кристаллы. Вокруг виднеются плотные ряды столов, заставленных оборудованием. В узле обитает целый зверинец и людей, и существ, для которых передача потока данных — смысл бытия. В загонах ожидают сведущие в кодовых техниках посланники. Их ступни заменены пружинами, и сейчас они потягивают питательную пасту из трубок, набираясь сил перед забегами на сотни километров из одной части Дворца в другую. В клетках ждут приказа киберибисы, готовые по приказу вылететь с вставленными прямо в черепа инфокапсулами. Даже сейчас, когда Дворец оцеплен и находится на военном положении, здесь не умолкает работа. В любое время под сводами узла трудится не меньше семи сотен душ.

Мы обрушиваемся на них без жалости и промедлений. Единственное предупреждение — катящаяся волна взрывов и выстрелов. Стена в главное помещение взрывается, а затем мы врываемся в брешь и начинаем убивать. Нас восемь. Всего восемь. Жить сгрудившимся в узле сотням людей осталось недолго.

Вход в зал охраняет взвод солнечных гоплитов: пятьдесят солдат в позолоченной медной броне, шлемах с высокими гребнями, вооружённых широкоствольным лазерным оружиям. Достойный гарнизон, но мы — легионеры, постигавшие искусство войны с самого основания Дворца. Пятьдесят против восьми, пятьсот против восьми, пять тысяч против восьми… Не важно. У них нет ни единого шанса.

Мы здесь по двум причинам. Прежде всего, дело в тактике. Это — основной узел коммуникации целого отрога Дворца. Если мы уничтожим его, то лишим защитников возможности заметить нас и передать информацию. Но ведь этого недостаточно, не так ли? На самом деле, это мало что изменит. Дворец уже горит. Едва ли мы вызовем ещё большее смятение, чем ложные боги?

Нет, на самом деле расчёт именно на то, что кое-кто нас заметит. Хеккаррон, так недолго бывший моим тюремщиком, будет меня преследовать. Кустодии никогда не сдаются, не отрекаются от долга. Он будет искать меня и возьмёт с собой меч. Куда ещё он мог его отправить? Возможно, Хеккаррон или кто-то из его собратьев даже узнали природу носимого мной клинка. Поэтому он будет держать его при себе. И раз он будет меня выслеживать, то заметит, что кто-то уничтожил узел связи. Заметит, и ему хватит ума понять, что огонь разжёг я, и направится по следу. Вот и всё, чего я намерен добиться этой бойней. Осталось лишь разжечь пламя поярче.

Я шагаю по сцене разворачивающейся резни, и пистолеты в моих руках поют роковую песнь. С ужасом на глазах разбегаются писцы, страх виден и в глазах солдат. Но гоплиты всё равно бегут навстречу по проходу между хранилищами свитков, стреляя на ходу. Их выстрелы опаляют воздух и лобзают мои доспехи. Храбро. Очень храбро. Я спускаю курок, и мой пистолет извергает поток плазмы. Пламя испепеляет голову одного из замыкающих, а затем сжигает следующего. Затем грохочет болт-пистолет. Снаряд впивается в другого гоплита, резко оглядывавшегося. Заряд болта настроен на взрыв после двух попаданий. Он пробивает череп насквозь и сталкивается со стволом лазружья. Они взрываются вместе. Град осколков и белое пламя омывают разбегающуюся толпу. Один взмах косы уносит несколько душ, а я продолжаю стрелять, каждым выстрелом забирая всё новые жизни.

Что? Ты ведь не ждал от меня милосердия? Не думал, что я добр? Я не такой. Впрочем, в этой вселенной и нет невиновных. Вообще…

— Пожнём ваши души! — хрипит рядом Бахариил. — Сбережём ваши души!

Он двигается, будто на ломанной пикт-передаче. Истекает жёлто-зелёным сиянием, будто потом. Я вижу, как он поднимает руку и одним жестом обращает в пепел и шкафы, и прячущихся за ним людей. Слова произносит не только ртом, но и разумом, сотрясая полный кровавой дымки и изморози воздух. Тень тянется за ним, будто вздувшийся плащ. В её полумраке мерцают глаза и когти.

— Око открывается! — восклицает Бахариил. — И ала тропа!

Он содрогается, и реальность вокруг исчезает в потоке розового пламени и горящей крови.

Корлаил оборачивается к нему, прекращая убивать. Видит ли он то же, что и я? Чувствует, что грядёт? Он делает шаг навстречу к Бахариилу, возможно, собираясь его угомонить, и не замечает бросающегося на него врага.

— За Терру!

От боевого клича сквозь клубы дыма идёт рябь. И из пламени появляется воин. Он — вихрь, облачённый в жёлтый керамит. Его левый кулак окутан молниями, а наруч украшен гербом в виде сжатой обсидиановой перчатки. Он — Имперский Кулак, потомок тех, кто некогда стоял на стенах Терры и до сих пор служит преторианцами Тронного Мира. Я уже много тысячелетий не видел никого из их рода. И не думал, что увижу кого-либо из них сегодня. Ведь они все должны были быть на стенах, там, где бушует самая важная битва. Должны были, вот только случайности нет дела до закономерностей.

Имперский Кулак бросается прямо на Корлаила, стреляя на бегу. Взрывы сотрясают доспехи моего брата. Во все стороны летят осколки керамита. Корлаил не падает, но оступается, и это — вся нужная сыну Дорна брешь. Этот воин — ветеран, познавший искусство войны так, как может лишь отдавший себя пути служения плотью и кровью.

Корлаил успевает поднять меч, парируя удар, и они сходятся будто буря из стали и молний. Клинок сшибается со щитом, по пластили идут микротрещины. Имперский Кулак закрывается от ударов, а затем бьёт своим кулаком, будто тараном.

Латная перчатка встречается с клинком, и раскат грома гремит сквозь какофонию битвы. Воитель наседает, бьёт краем жёлтого щита прямо по шлему, раскалывая линзы. Корлаил заносит меч, который вот-вот обрушится, будто молния, а Имперский Кулак поднимает щит, готовясь отразить удар.

Вот какая картина предстаёт моему взгляду. Образ застывшей славы и безрассудства Империума, миг между опускающимся мечом и вздымающимся щитом. Два воина, один — старый, как сама война, другой — моложе, но проживший бессчётные жизни. Пламя погибели, вздымающееся за их спинами. Я вижу сквозь треснувшие линзы решительные глаза брата… И как Кулак готов отбить удар и нанести свой.

Этой битве не будет конца. Ни здесь, ни среди звёзд, ни в вечности. Ни одинокие воины, ни бесчисленные армии не прекратят сражаться. Так предначертано.

Но я никогда не любил судьбу, и моё терпение не безгранично.

Три выстрела. Первый сбивает Имперского Кулака с ног. Второй вскрывает сочленение его доспехов вокруг горла. А потом разряд плазмы в грудь прожигает его доблестные сердца. Я же сказал, моё терпение не безгранично. На миг, глядя на ещё падающий на землю труп доблестного воина, слыша вопли умирающих, я чувствую… удовольствие. Быть убийцей и проводником анархии приятно.

Только не говори мне, что ты удивлён.

— Желаешь ли ты отпущения грехов?

В угасающем разуме Азхара царит тишина, и молчание — ответ смотрящему на моего брата Мордекаю. Азхар исчезает, образ его разума развеивается, будто туман по ветру. Он вновь предал, на этот раз меня. Похоже, что измена — не только решение, но и привычка.

— Отпущения? — вздыхает Азхар и усмехается. — И как ты себе это представляешь, Тёмный Ангел? Открытые мной тебе тайны лишь оттолкнули меня ещё дальше от искупления.

— Исповедуйся, — отвечаем ему бибиларий. — Взмолись о прощении. Прими свою судьбу.

И ведь он честен. В этот миг он бы отдал почти что угодно за согласие моего брата.

— Всё так просто?

— Да.

— Если бы это было правдой… — вокруг лишь пустота, похожая на лист бумаги, ждущий лишь поднесённого пера… или спички. Утих даже воющий психический ветер.

Это застывший миг, удар сердца, стук, ждущий своего эха.

Мордекай не знает, почему продолжает говорить. Ведь он уже получил всё, что хотел, и даже больше. Медлить не стоит… Тишина — не безмятежность, но иллюзия её.

— Ты ведь меня убиваешь, не так ли, Тёмный Ангел? — спрашивает Азхар. — Пески моего времени утекают.

— Да.

— Наконец-то, — кивает Азхар. — Знаешь, никто из нас не должен был выжить, мы все заслужили смерть. Хотя бы это даёт мне надежду. Надежду, что ты поймаешь его. Он сполна заслуживает такого прощения, как ваше.

Азхар отворачивается, и вновь видит перед собой призрак лесов Калибана. Дождь льётся на его лицо.

— Лучшие времена. Тогда, так давно… было лучше, чем сейчас.

Каких усилий стоит Мордекаю успокоить свои мысли ещё на миг? Что-то внутри него, в глубине его души меняется. Он знает это, пусть и не осознаёт причин.

— Хочешь сказать ещё что-нибудь?

Азхар улыбается в последний раз.

— Больше, чем ты когда-нибудь узнаешь.

А затем образ молодого воина в мантии исчезает, как и леса Калибана. Мордекай окидывает взглядом белую пустоту, а затем открывает свои глаза реальности.

Среди чёрных корней мира ты встретишь и нас — не забытых и не прощённых. Всё, что ты видел прежде — лишь контекст для происходящего сейчас. Мы бежали в глубины, вырвавшись из западни Мордекая. Мы спешим по дороге, погребённой под опирающимся на полуразрушенные колонны сводом. Некогда она была выстелена белым мрамором, но за века он покрылся и трещинами, и плесенью. Узоры будто лозы оплетают колонны, повествуя о деяниях давно умерших королей и королев. Крыша над нашей головой — груда обломков, чудом удерживающихся вместе.

Но не только мы ищем пристанища в подземном мире. Многие бежали сюда, спасаясь от пожаров. Не знаю, было ли им известно о тайных тропах прежде или их привели в глубины древнейшие человеческие инстинкты. Но по краям ветхой колоннады ютятся целые толпы — семейства писцов, родители, прижимающие к себе детей, и стар и млад, и богач и бедняк. Лица съёжившихся смертных мелькают в свете горящего масла.

Увидев нас, они разбегаются с дороги, крича, да и кто бы не устрашился красноглазых великанов в чёрных доспехах? Кто-то похрабрее стреляет в нас из пистолета. Мы даже не оглядываемся. Зачем? К чему вообще обращать на такое внимание? Но потом Бахариил спотыкается, останавливается, оглядываясь по сторонам.

— Приближаются… — бормочет он. — Ночь, пылающая луна, мучительная рана… Они приближаются…

Корлаил останавливается, чтобы поторопить нашего родича.

— Брат, нам нельзя медлить.

— Нет… нет… Они приближаются. Я слышу их песню.

Бахариил оглядывается на мрачное жерло погребённой дороги. Краем взгляда я вижу расширившиеся и напуганные глаза людей.

— Разве вы не слышите? — хрипит блудный сын Калибана.

И тогда я вижу стену огня между колоннами. И бегущие перед ней силуэты. Это люди… нет, существа, что прежде были людьми. Они горят. Истекают красным, жёлтым и розовым пламенем. Их кожа и сухожилия поджариваются прямо на костях, губы распахнутых ртов превращаются в пепел, открывая оскаленные зубы. Крики эхом разносятся под сводами. Но это не полные муки вопли. В их голосах звучит ликование, агония, удовольствие и голод. Видишь ли, даже здесь, в подземельях Дворца найдутся глупцы, впускающие силы варпа в трещины своих душ. И сегодня их отравленные грёзы ответили на все мольбы. Принесённые бурей демоны захлестнули их и теперь бесчинствуют, охотясь. Конечно, охотясь не на нас, а на толпы кричащих смертных. Мы же здесь по чистой случайности.

Я смотрю на огненный поток воплощающихся демонов, наполняющих пламенем проход от края до края. Вижу, как удлиняются их зубы, растягивается плоть, пальцы превращаются в когти. Стоило бежать. Стоило позволить этой трагедии разыграться, спешить к цели, путь к которой я так долго искал. Не стоило делать то, что я должен был.

Я выхватываю пистолеты. Болты пробивают насквозь горящие тела. Плазма испепеляет когтистые пасти. И я бегу навстречу дьявольскому приливу одержимых душ, ведя своих братьев.

— Ангелы Калибана, за мной!

И они следуют по слову моему, все без исключения: старые и ожесточённые рыцари, изменники и клятвопреступники, сломленные и осквернённые. В глубине души я надеюсь, что если бы я оглянулся, то в этот миг увидел их такими, какими они были прежде, гордыми воителями, искусными мастерами меча, чьей воли и сил хватало для сокрушения целых империй. Надеюсь, что при взгляде на братьев я бы вспомнил, кто я такой.

Мы обрушиваемся на врагов. Когти лязгают по клинкам. Снаряды раздирают плоть. Я стреляю прямо в зубастую пасть на вытянувшейся морде. Череп разлетается на части. Костяные когти царапают мой правый наплечник. Я стреляю не глядя. Демон падает, превращаясь в чёрную слизь. С каждым шагом мои пистолеты ревут, сплетая среди сонма искажённых тварей симфонию взрывов. Разряд плазмы выходит из затылка чудовища, прожигая его насквозь, а затем омывает очищающим пламенем другого. Пистолет охлаждается, исходя паром.

Я взмахиваю пистолетами, перезаряжаю их, не медля. Одержимый прыгает на меня, замахиваясь когтями, когда-то бывшими пальцами. Пинком я отбрасываю его прочь. Тварь приземляется на все четыре лапы и вновь прыгает на меня, распахивая челюсти так широко, что трескаются кости.

А затем разлетаются от одного выстрела.

Я не останавливаюсь ни на миг, и огонь мой — роковая песнь для одержимых. Пистолеты содрогаются от отдачи, мир размывается с каждой дульной вспышкой. Я вижу, как поток разбивается о дамбу из чёрных рыцарей. Вижу, как клинки рассекают кости, а булавы ломают плечи.

А затем краем глаза замечаю мелькнувшее щупальце. Я не успеваю обернутся. Оно опутывает мой плазменный пистолет и всю руку до локтя. Меня схватил один из демонов. Его тело было прежде дряхлым, умирающим, но теперь сморщенную оболочку переполняет неестественная сила. Под полупрозрачной кожей извиваются пурпурные мускулы, словно змеи. Нижняя челюсть отвисла. Из горла ко мне тянутся крошечные руки. Тварь улыбается вторым ртом, растянувшимся по лбу. Её левая рука — хлыст из растянутой кожи и плоти, и ей она меня и схватила. Другая рука горит. С вытягивающихся в когти пальцев осыпается тлеющая плоть.

Щупальце сжимается, обрастая шипами. Я чувствую, как их острия пронзают мои доспехи, впиваются в плоть. А затем в кровь течёт яд. Он жжёт… Это не обычный токсин. Се — отрава, порожденная в варпе из потерянных грёз и сгоревших надежд.

Отрава растекается…

Растекается сладостью сахара и спокойствием сна.

— Останьссся сс нами навссегда, разделённый ссын, — проникновенно мурлычет демон. — Поссследний шаг в пропасть — самый сссладкий…

Я парю. Я падаю. Перед глазами проносится калейдоскоп красок. Светлый ангел во мне угасает. Нечто призывает меня поддаться, превратится в того, кем меня считают из страха: созданием Хаоса, рабом тьмы, пропащим, отвергнутым. Но в сгущающемся мраке звучит наполненный горечью, жаждой мщения и яростью глас — глас Темного Ангела во мне[29].

— Никогда.

Я стреляю не глядя, но всё равно попадаю в цель. Щупальце разжимается. Крючья выскальзывают из кожи, ядовитый шёпот умолкает. Мир вновь вспыхивает перед моими глазами. Нечто корчится и извивается у моих ног. Оно истекает чёрным дымом и кровью из ран, скалится на меня ртом без языка.

Я стреляю вновь, прямо в ощетинившуюся иглами пасть. Вокруг опадает дьявольский прилив, пламя украденных душ затухает. Я оглядываюсь во тьму, туда, где были смертные. Большинство разбежались, но несколько остались, застыв от благоговения и ужаса. Я скрещиваю руки на груди, не убрав пистолеты, и склоняю перед ними голову. Интересно, переживёт ли эту ночь кто-то и запомнит этот бой, запомнит меня? Надеюсь на это.

— Лорд Сайфер, — зовёт меня Корлаил. — Надо спешить, иначе нам не добраться до двери.

— Да, это так. — отвечаю я, и подзываю остальных. — Братья, битва окончена, пора в путь.

Я убираю пистолеты и шагаю во мрак, туда же, куда шёл прежде. Остальные следуют за мной, перезаряжая оружие, убирают мечи в ножны, отряхивают оружие от крови.

— А вот… — шипит Бахариил. Он — единственный, кто ещё стоит. Отвернувшись от нас, смотря туда, откуда пришло адское пламя. Его плечи вздымаются и опускаются, так, словно он задыхается. — И… они…

Это не первое такое бедствие для брата Бахариила. Он всегда силился удержать вместе свою расколотую душу, но сегодня — не обычная ночь. Сила Тёмных Богов восходит, и трещины его духа расходятся, грозя превратиться в ущелья.

— Нерождённые изгнаны, Бахариил, — окликает его Корлаил. — И нам пора. Пойдём…

Верный брат протягивает блудному руку.

И Бахариил ударяет кулаком. С такой силой, что Корлаил отлетает прочь, крутясь в воздухе. Мгновение замедляется, становясь отзвуком вечности.

Воздух смердит надвигающейся бурей. От поворачивающегося ко мне Бахариила сыплются искры. Его глаза — провалы, пылающие синим пламенем. Оно вырывается из решётки-рупора. Шлем истекает жаром.

Бахариил… бедный, бедный Бахариил. Рано или поздно чаша его проклятия должна была переполниться. Возможно, всё дело было в бурях, терзающих Терру. Возможно, он внял зову богов, которым продал когда-то душу. Возможно, просто пришло время.

Это моя вина. Я слишком долго позволил ему погружаться в скверну. Я знал, что дойдёт до этого, но можешь ли ты и в самом деле осуждать меня за то, что я хотел подольше побыть со своим братом? Можешь ли ты понять, почему я не хотел выносить ему приговор за слабость?

Не важно. Уже слишком поздно.

— Ты сгоришь! — кричит изо рта Бахариила демон. — Станешь пеплом. Станешь нашим!

А затем отродье варпа в обличье брата бросается на нас. Доспехи трескаются, истекают плотью и огнём. Пальцы вытягиваются в когти. Тени и гибельный свет клубятся вокруг Падшего.

Первым умирает Намаэр. Когти Бахариила пробивают ему голову и грудь одним ударом. Тело обращается кровавым паром и дымом. Бахариил отбрасывает опустевшую оболочку и идёт ко мне, дрожа. Его глаза обратились в клубы пламени и серебряного дыма, но они всё равно видят, видят лишь меня. Я чувствую в этом взгляде и голод, и ярость. Я так долго отталкивал от себя объятия Нерождённых. Я — воин, одной ногой стоящий во тьме ночной, а другой — во свете дня. Но и свет, и тьма жаждут того, чего не могут получить.

— Ты — наш, Сайфер! Хочешь ты того или нет, ты — наш! — вопит демон. — И ты не обретёшь искупления. Не пожнёшь жатву во имя мести. Здесь ты падёшь!

Раздувшаяся пылающая скорлупа Бахариила бьёт меня. Удар не смертельный, но достаточно сильный, чтобы пробить нагрудник и повалить меня. Чудовище хочет со мной поиграть. Нерождённые все такие, они всегда любят играть с добычей. Но я? Почему я не стрелял? Почему позволил ему ударить? Не знаю. Возможно, дело в чувстве вины за сделанное и не сделанное? Надежде, что это не закончится так, как должно?

— Сайфер… Сайфер…

Демон нависает надо мной. Доспехи текут, будто нагретый воск. Пластины брони превращаются в связки мускулов, сияя призрачным светом. Взлетевшие осколки кружат вокруг твари. Отродье варпа опускает на мой разбитый нагрудник копыто, прежде бывшее сабатоном, и улыбается мне губами из расплавленной стали.

— Сайфер… безымянный воин… разделённая душа… Какие удовольствия ждут тебя впереди, какая резня? Здесь твоё странствие и закончилось, глупый рыцарь. Лишь мы дадим тебе возможность отомстить, лишь в наших объятьях ты обретёшь искупление.

Империум — царство, ставшее падальщиком, и способное лишь выживать, кормясь телами и душами своих людей. Одних он размалывает зубьями железных шестерёнок. Других глотает под грохот выстрелов и протяжный вой залпов тысяч орудий. Третьих оставляет в живых лишь для того, чтобы высасывать их силы, будто пиявка. Такова истина. Таков Империум, и Император, прикованный к пыточной машине в самом его сердце, знает это, но ничего не может поделать. Под позолотой остался лишь оскаленный череп.

Не веришь? Позволь, покажу.

В мире, кружащем вокруг далёкой звезды, рождается мальчик. Эта планета покрыта океанами, лесами, а её далёкие горы увенчаны снегом. Он не из знатного рода и не из простецов, но из любящей и заботящейся о нём семьи. Смех, слёзы, привязанность — всё это было ему знакомо. У него были две сестры и младший брат, следовавший за ним по пятам. Когда ему следовало бы спать, мальчик убегал ночью на пляж. Запах солёных брызг и плеск волн до сих пор преследует его во снах — единственной дожившей до наших дней частичке юнца.

Нет, его не настигла война. Она пришла потом, и когда дым от её бушующего пламени затмил солнце, то под ним шёл уже не мальчик и даже не человек, но создание, давно не видевшее дома. В тот роковой день явился корабль. Чёрный и огромный, повисший над морем, будто гора, оторвавшаяся от корней и взмывшая ввысь. А с ним явился ужас, ужас и существа в красных мантиях и обожжённых доспехах под накидками из тусклого меха. Да, в сём мире знали легенды о ведьмознатцах, прилетавших на чёрных кораблях, но лишь легенды. Никто из живущих не видел их прежде.

И теперь слепые твари бежали по улицам, вынюхивая души. Людей хватали, испытывали, разделяли. Одних убили. Других отпустили. Третьих забрали на корабли, заковав в цепи, ошейники из хладного железа и покрытого рунами серебра.

Мальчика забрали не первым. Он не пытался бежать. Семья не знала, что он может призывать ветер и чувствовать их радость или гнев. Ни они, ни сам мальчик не знали, что он — колдун. Зато это знали нашедшие его ловчие. Слепые шакалы учуяли его душу, солдаты окружили дом. И забрали его. А что случилось с семьёй? Думаешь, к ним отнеслись с сочувствием? Проявили к ним милосердие? Возможно. Но я никогда не встречался в этой вселенной с истинным милосердием и никому не предлагал его.

Его забрали, сковали во тьме и унесли к звёздам. На корабле его ожидала лишь всевозможная боль. Мальчик был лишь одним из многих, многих псайкеров, пожатых с полей человечества. Его оценили и сочли сильным, очень сильным не просто могуществом, но также телом и душой. Наградой стало и больше мук, и отчасти безопасность. Последовали долгие, долгие годы полёта среди звёзд, пока, наконец, взрослеющий и надломленный, он не ступил на Терру.

Представь себе человеческий поток, скованный одной цепью и связанный психическими подавителями, гонимый из недр чёрных кораблей в пасть Полой Горы. Каждый день туда вливаются тысячи, десятки тысяч. Например, сегодня. Это происходит здесь, в самом сердце Империума. Одним уготованы залы астропатов, ведь их души крепки, но недостаточно сильны. Они увидят своего бога, Императора, и платой за это станут из глаза. Большинство же отправится к Золотому Трону. Старые и младые, плачущие, потерявшие сознание или идущие, стиснув зубы. Они сгорят. От тел и их сил не останется ничего, и искры вольются в погребальный костёр, который согласно вере людей поддерживает жизнь Императора. Десятки тысяч каждый день становятся прахом, от них остаются лишь безмолвные вопли, что эхом отдаются в сердце дворца.

Но предназначением юноши стало не пламя, хотя он и видел, и чувствовал его. Нет, ему открылся иной путь, узкий, как игольное ушко. Его отдали в Схоластику Псайкана. Теперь его домом стала Терра, а адепты в серебряных масках — испытателями. Он прошёл сквозь первые из врат на своём пути, и тесты сменились обучением. Он начал жить и во сне, и наяву одновременно, и понял, что может превращать одно в другое. Воспоминания о береге моря и брызгах угасали, а в настоящем он всегда слышал призрачные крики душ, поглощаемых Золотым Троном.

Он справился со всеми испытаниями. Он мог одной мыслью связать железный брус в узел и писать удерживаемым лишь его сознанием пером. Спустя три года после прибытия на Терру учителя взяли его с собой для наблюдения за вливающимся с глотку Золотого Трона потоком псайкеров. Он ещё не стал мужчиной, но духом уже постарел. Мальчик стал соискателем Псайканы, и не раз шёл по залам и улицам Имперского Дворца вместе с учителями. Однажды, проходя мимо высокого собора, он ощутил падающий камень. Он отскочил прочь, оттащил других соискателей. Обломок же раздавил паломника, зажигавшего у самого подножия статуи свечу. Инструктора Псайканы отметили его способности и подвергли юнца новым испытаниям. Теперь не просто разума, но ещё и тела. Его отправили в подземелья, туда, где обитают дикие сервиторы и мутировавшие отбросы. Сначала он был не один, но его спутникам была уготована не долгая жизнь, но смерть, принесённая злым случаем, промедлением или просто ржавыми когтями из тьмы.

Юнец выживал. Убивал. Он научился считывать поток застывшего воздуха, что клубится в переплетении раздавленных Дворцом древних улиц. Он постиг истины и тайны, которые открываются лишь в забытых глубинах. Его психическая мощь укрепилась, и он научился жить даже слыша в голове вой мертвецов.

Впрочем, он не просто выживал. Он преуспел в своих испытаниях, за которыми наблюдали великаны во тьме, череполикие гиганты, которых он иногда видел во мраке. Наконец, за ним пришли и исполины, и его учителя. Юноша не пытался бежать. Хотя ему и стоило. И его вновь забрали. Ему было уготовано стать даром от Адептус Астра Телепатика Адептус Астартес, звеном древнего договора, и стать одним из космодесантников. Лишь очерёдность доступа к новой жатве определила то, в какой капитул он отправился. И сын человеческий покинул Терру, после чего был перекован в глубинах космоса и телом, и разумом. Он познал ужасные тайны и искусство войны.

Он стал Тёмным Ангелом…

В катакомбах под Путём Мучеников я прикладываю руку к старой двери, покрывшейся ржавчиной, но всё ещё крепкой. И оглядываюсь на братьев. Корлаил выходит вперёд. Пламя факела освещает старую резьбу и обтёсанные временем лица на створках. О двери забыли, как и о столь многом. Как такое возможно, как даже такую крошечную лазейку в самое сердце величайшей крепости в Империуме могли забыть? Так же, как и обо всём прочем. Достаточно лишь подождать.

— Возьмите, милорд, — Корлаил протягивает ключ, который я вверил ему три века назад. Ключ всё это время висел на его доспехах вместе с дюжиной других, не имеющих никакого значения. Я беру его и вставляю в замочную скважину. А потом поворачиваю. Миг он движется с трудом, а затем с лязгом поворачиваются шестерни, и затворы открываются.

Я медлю. Я никогда не сомневался в том, что доберусь сюда, но одно дело ожидать, а другое — быть, чувствовать реальность происходящего. Теперь лишь проржавевшая сталь отделяет меня от Внутреннего Санктума, от самого сердца последнего города Императора, сотворившего меня.

Я открываю дверь. И вижу свет. Немного, лишь тусклые лучи, падающие откуда-то издалека. Порывы ветра доносят до меня запах пыли… праха былых веков.

Ты же не сомневался, что я доберусь сюда? После столь долгой истории всё наверняка казалось неизбежным. Все странствия рано или поздно заканчиваются, куда бы ни вёл их путь.

— Милорд? — спрашивает меня Корлаил. — Что-то не так?

Я оглядываюсь на него, на моих Падших братьев, следовавших за мной все эти годы. Кажется, я даже улыбаюсь, а потом шагаю внутрь.

Воитель в чёрных доспехах и капюшоне стоит на мосту, ожидая Тёмных Ангелов, и на спине его висит меч. Мордекай идёт вперёд, а братья его рассредоточиваются среди статуй и балконов на стенах по обе стороны от моста. Библиарий обнажил клинок, окутанный психическим огнём. Его разум содрогается от боли, с каждым ударом сердца от близости к Золотому Трону по его черепу будто бьёт молот. Изнутри. Он видит ждущего космодесантника, и поражается, насколько тот высокомерен. С чего бы ещё Падший рискнул стоять неподвижно, у всех на виду? Библиарий подозревает, что это ловушка, но всё равно замедляет шаг. Выстрелы так и не гремят. Мордекай осторожно идёт вперёд. Стоило бы повернуть назад, но он не может остановиться. Понимаешь, он ведь Тёмный Ангел, а потому верит, что стоит узнать всю правду. Но незнакомец спрашивает о ней первым.

— Что ты сделал с ними?

Мордекай вздрагивает, остановившись.

— Что ты сделал со своими братьями, умершими в эту ночь?

— Их погубил ты, Падший.

— Падший… — повторяет космодесантник, пробуя слово на вкус, глумясь. — Падший… Взгляни на себя. Мы были рыцарями, первыми воителями Империума. Ангелами. И как низко ты пал?

— Я сожалею об этом.

— Лицемерие — всё, что прячется под этими сожалениями.

— Сожалею, что моим мёртвым братьям пришлось нести бремя твоей вины, — отвечает Мордекай. — Вы — те, кто утянули в бездну бесчестья наш капитул.

— Ты говоришь о бесчестье, прокравшись сюда, будто вор.

— Мы те, кем нас заставила стать ваша измена. Неужели ты думаешь, что мы этого хотели? Или не понимаем, во что превратились? Сайфер, ты можешь покончить с этим. Всем. Обрести покой. Подчинись, исповедуйся, раскайся. Всё закончится и для тебя, и для твоих последователей, для всех нас.

— А ты? — космодесантник показывает на Мордекая мечом. — Преклонишь ли ты колени? Попросишь прощения за убитых жителей Калибана?

— От чего ушли, к тому и пришли, — разочарованный, но не удивлённый библиарий качает головой.

— Именно так.

— Увы.

— Нет, не жалей об этом. Всё так, как и должно было быть.

Они не сводят взглядов друг с друга, но Мордекай ещё не понял, что говорит не со мной.

Хеккаррон лежит на неровных чёрных камнях под красным небом, и несомая волнами вода брызжет на его лицо. Он поднимается на ноги, видит, что одет в золото и языки пламени. Оглядывается по сторонам. В небе клубятся облака, подсвеченные пламенем и сгущённые дымом. Море тянется от скалы до самого чёрного горизонта. Его волны вздымаются, чёрные воды омывают обсидиановые скалы и тенистые ущелья. Он чует соль и что-то неуловимо знакомое, что-то… металлическое. Волна вздымается над морем и разбивается о скалу. Воды холодят его кожу. Он поднимает руку, тянется к лицу.

— Тебе это кажется, — раздаётся хриплый голос.

Хеккаррон резко оборачивается. В трёх шагах позади него стоит высокое создание, закутанное в чёрные одежды, будто всасывающие весь свет, и лицо его — жёлтый череп. Оно выглядит как Тета, Глас Двора Ассасинов.

— Здесь нет ничего настоящего.

— Это предсмертная грёза, — говорит себе Хеккаррон.

— Грёза… — повторяет создание, не соглашаясь, а скорее как эхо.

— А ты — лишь призрак, рождённый моим разумом, — добавляет кустодий, повернувшись к Тете.

— Призрак…

Создание склоняет голову, но не говорит больше ничего. Оно не кланяется, а продолжает наблюдать. Хеккаррон отворачивается от него, всматривается в море, скалы и небеса.

— Мне нужно вырваться отсюда. Если я ещё могу дышать, то должен и пробудится. Встать. Идти и…

— Ты должен остаться, Хеккаррон-Эгеон-Катафра-Алапурна-Тамбрион, — прерывает его видение.

Хеккаррон вздрагивает, слыша своё полное имя. Щурится, глядя в провалы черепа. Солёный ветер хлещет рваные складки плаща.

— Это место — иллюзия. Долг ждёт меня в реальном мире.

— Это не иллюзия. Это грёза.

Хеккаррон не двигается. Он умён, но быть умным не значит знать всё, и за все прожитые годы он не может вспомнить ни единого сна. Его собратья не видели снов с тех пор, как Император занял Своё место на Золотом Троне. Хеккаррон читал о снах, слышал рассказы о них и знает достаточно, чтобы иметь хоть какое-то о них представление. Но идея — лишь подобие настоящего явления. Так что Хеккаррон не знает, что призрак лжёт ему. Это не грёза.

— Я должен пробудится. Встать.

— Ты должен увидеть…

— Должен…

— Увидь же.

И грёза меняется вокруг образа Теты. Море отшатывается от взмывающего к небу острова из чёрного камня. Хеккаррон смотрит ввысь, и видит пробивающую облака молнию. Вокруг вспыхивает белый свет. Его наполняет боль.

— Ты должен увидеть…

Ослепительное сияние угасает. Повсюду вокруг сияют звёзды. Огненные опалы, вшитые в чёрное шёлковое полотно. На миг всё кажется спокойным и безмятежным. А затем среди сияния возникает трещина. Из неё сочится тошнотворное мерцание, истекает, будто кровь из пулевой раны.

— Око Ужаса… — шепчет Хеккаррон. Звёздный клин вращается, будто нож в ране. Хеккаррон не может ни говорить, ни двигаться, ни даже закрыть глаза. Нечто алое течёт во тьму, вокруг диска Галактики расползается огромная кровоточащая улыбка. Красное сияние течёт всё дальше, не останавливаясь, пожирая звёзды, пока не остаётся ничего, кроме алой скверны и её смеха в ушах кустодия.

А потом опускается тишина. Красные небеса отступают. Теперь вместо звёзд вокруг Хеккаррона виднеются башни и купола, каменные горы и статуи. Порывы ветра выносят прах из разбитых дверей и треснувших окон. В тенях белеют кости. Хеккаррон замирает. Ему знакомо это место, знакомо так, как может быть знакомо лишь тому, кто десятилетия охотился на этих улицах. Впрочем, город вокруг выглядит иначе, словно сон о настоящем дворце, угасающее воспоминание о чём-то ещё не произошедшем… или сон.

— Грёза…

— Неизбежность, — говорит Тета. Призрак Гласа Бездны стоит прямо за спиной кустодия, и ветер всё так же шевелит чёрную накидку.

— Нет, этому не бывать. Этого не произойдёт.

— Надеждами и мечтами был выложен наш путь к этому будущему, — качает головой видение. — Из тысячелетия в тысячелетие мы бились против него. И до сих пор не победили.

Хеккаррон отворачивается и шагает вперёд. Он не знает, почему, но чувствует, что должен увидеть, притаился ли в кошмаре и его истинный страх. К ступням липнет пепел и прах цвета ржавчины.

— Другие уже видели это место, шагали по его улицам и залам, — шепчет ему Глас. — И чем мрачнее становятся времена, тем больше людей оказываются здесь. И видят грядущее. У него есть имя… Ты ведь его знаешь?

Хеккаррон знает. Он читал доклады инквизиторов. Ознакомился с засекреченными архивами. Слушал допросы так называемых еретиков и святых. Он знает, где оказался.

— Град Опустошённый, — неохотно отвечает он.

— Именно так.

Видение Теты согласно склоняет голову и шагает вслед за Хеккарроном по каньону из полуразрушенных домов.

Я никогда не был в Граде, лишь слышал о нём из уст и сломленных, и слишком вменяемых людей. Это тень, существующая в мире, где встречаются сны, видения и кошмары. Град одновременно существует и не существует на самом деле, это не-место, пункт назначения, в который ещё не прибыли. И я рад, что не видел его. Мало кто хочет увидеть воплощённую истину.

— Умоляю…

Хеккаррон останавливается и оглядывается, услышав в шелесте ветра…

— Голос.

— Да, — кивает Тета.

— Умоляю…

Но кустодий не двигается. Не хочет. Не хочет на глубочайшем уровне своего бытия. После долгого промедления он заставляет себя шагать дальше сквозь прах. Город нависает над ним, и черепа скалятся ему из гор костей. Попавший на язык прах на вкус как ржавчина. Как железо. Как кровь.

Он поворачивает за угол, и путь завершается. Замирает, увидев открывшееся ему. Стоящий позади призрак вздыхает… или посмеивается.

— Видишь…

И он видит. Перед ним на каменном троне сидит человек. Обтягивающая череп кожа и волосы выцвели от времени. Пурпурная мантия разорвана. Обхватившие подлокотники трона руки больше похожи на паучьи лапы. Сам трон прост и ничем не украшен. Он стоит прямо посреди разбитой площади. И трон, и сидящий на нём человек кажутся взгляду Хеккаррона такими маленькими, но при этом будто наполняют собой всё сущее. Незнакомец на простом каменном кресле — величайшее и самое ужасающее создание, которое когда-либо видел кустодий.

Он опускается на колени, не понимая, дело ли в почтении или же в шоке.

— Этого… не может быть…

— Может и будет.

Порывы ветра становятся всё сильнее. Красно-охряная дымка скрывает башни. И тогда незнакомец на троне поворачивает голову. Медленно. Взгляд его чёрных глаз суров. Хеккаррон пытается отвернуться, но не может, и затем человек на троне поднимает морщинистую руку и протягивает к нему.

— Умоляю… — это предсмертный стон, полный боли, жизни, ускользающей из самой вечности.

Расстояние между ними сминается в точку, и рука смыкается вокруг протянутой ладони Хеккаррона. Пальцы рассыпаются в пепел. И старик на Троне, и видение Града Опустошённого исчезают среди облаков праха. Остаются лишь он и человек в чёрном. Взгляд немигающих глазниц черепа направлен прямо в глаза кустодия.

— Теперь ты видишь?

Хеккаррон кивает.

— Да, — теперь он понимает, что одновременно и видит сон, и нет. Он знает то, что прежде не понимал. — Город — то, чем станет Империум, станет Император, станет всё.

Призрак Теты склоняет голову набок, будто видя нечто заметное лишь ему.

— Но неизбежно ли это?

— Думаешь, я могу дать тебе ответ? — спрашивает видение. — Открыть тебе истину?

— Да.

— Тогда ты знаешь, кто я такой, — говорит незнакомец.

— Да.

Ах… А ты знаешь? Подозреваешь? Можешь представить, что происходит? Сейчас нам придётся отвернуться, не услышать этот ответ, сохранить тайну. Произошло ли божественное вмешательство или мы наблюдали лишь бред умирающего воина? На самом деле нам лучше не знать. Лучше продолжать гадать, правда это или ложь. Кто скрывался под маской Теты? Был ли город и фигура на Троне видением умирающего Императора или мороком, сотворённой варпом из страхов человечества? Всё это происходило на самом деле или нет?

Ну… существуй ответ на эти вопросы, он был бы тайной. Вместо неё я открою тебе правду. Смотри и слушай.

— Ты должен кое-что узнать, — говорит Хеккаррону тот, кто лишь кажется Тетой. — И кое-что сделать.

А затем смертоликий незнакомец объясняет это кустодию. И на миг, прекрасный золотой миг, всё произошедшее обретает смысл. Хеккаррон склоняет голову.

— Ты хочешь знать больше, — продолжает дух. Хеккаррон качает головой, но это был не вопрос. — Хочешь. Хочешь узнать, зачем всё это.

— Да, — наконец, признаётся ему кустодий.

Череп молча глядит на него. А затем незнакомец отворачивается и поднимает руку, и видение раскрывается, будто дверь нараспашку.

И Хеккаррон видит. Видит всё.

Возможно, он видит как воин в чёрных доспехах обнажает меч и разит короля на золотом троне. Возможно, он видит как ночной бродяга преклоняет колени и протягивает меч отцу, склонив голову в знак покаяния и мольбы. Как свет вспыхивает в ночи и устремляется к звёздам. Или же как те же самые звёзды тускнеют и угасают. Возможно всё это и много чего другого. Не знаю. И я не хочу этого знать.

— Хеккаррон!

И тогда он слышит крик. Голос Анции.

— Хеккаррон!

И он снова падает. Летит прочь из видений о пламени и злате, всё ниже и ниже к каменным плитам, где кровь растекается вокруг его тела и скапливается во рту.

Мордекай вновь парирует удар. От сшибшихся клинков брызжут искры и разлетаются молнии. Кружащаяся сталь, грохот, отточенные лезвия мелькают так быстро, что глаз едва может уследить. Это бой до смерти. Разум библиария, всегда бывший его истинным оружием, кипит. Доносящиеся от Золотого Трона предсмертные крики оглушают. Он знает, что умрёт, что погибнет от клинка своего Падшего родича, даже не узнав его имени.

От удара Корлаила меч Мордекая летит вниз. Тёмный Ангел отражает следующий выпад, но лишь едва. Он пятится по мосту. Слышит, как вокруг и над ним от утёсов отражается эхо выстрелов. Мой брат чувствует, что скоро бой закончится. Он предвидел слабость Тёмного Ангела, но Мордекая убьёт не она. А ошибки. Сотни оплошностей в выпадах и рубящих ударах, в хватке на рукояти и взмахах клинка. Каждая из них неуловима даже для космического десантника. Так проявляется разница в мастерстве с теми, кто благодаря владению клинком пережил целые жизни простых смертных. Каждая оплошность незначительна. Незаметна. Но вместе их достаточно, чтобы склонить чашу весов.

— Вы — неверные сыны Льва! — рычит Мордекай, а Корлаил бьёт вновь, со всей силы, а затем быстро, как молния, и так же стремительно меняет ритм ударов. Серебряный стержень воли Мордекая направляет его психосиловой меч в той же мере, как и мускулы его руки. Библиарий ясно слышит вой мёртвых. Почти может разобрать, что они вопят. Похоже, они зовут его…

— А ты предал своих братьев, — отвечает Корлаил.

Он бьёт вновь, вновь и вновь, с каждым ударом тесня Мордекая. Тот пытается сделать ответный выпад, но Корлаил уже измерил способности врага, и теперь готов резать. Окутанная молниями сталь впивается в левое бедро библиария. Тёмный Ангел падает на колени, из раны брызжет кипящая кровь, омывая треснувший керамит.

— Мордекай! — это кричит Нариил. Сержант бежит по мосту на помощь.

Корлаил взмахивает мечом быстрее, чем когда-либо смог бы библиарий. Теперь это смертельный удар. Лезвие летит вниз, будто топор палача. Мордекай успевает лишь посмотреть в глаза моего брата. Почувствовать жалость своего убийцы.

— Корлаил, — говорит Тёмный Ангел.

Глаза — зеркало души. Имени достаточно, чтобы на миг остановить выпад. Лишь на миг. Но его достаточно, чтобы Мордекай ударил своим мечом. Омытый психическим пламенем клинок рассекает керамит над рёбрами. Сталь впивается в грудь моего брата. Лезвие пронзает лёгкие и сердца.

Корлаил кашляет кровью. Мгновение он будто висит на клинке, всё ещё подняв свой меч. А затем Мордекай наполняет клинок своей волей. Психическое пламя разрывает доспехи, сжигает плоть, оставляя лишь пепел. Мордекай тяжело поднимается на ноги и окидывает стены каньона взглядом. Под шлемом не видно его оскала. Библиарий — сдержанный человек, но в этот миг чувствует лишь бешенство. Чувствует, что лишился чего-то важного, возможно чести. Он глядит на стены каньона, видит нацеливших на мост своё оружие Падших и поднимает меч. Переполняющие Мордекая гнев и стыд изливаются из острия потоком раскалённого добела пламени.

Жар такой, что плавятся камни. Колонна психического пламени расширяется, расходится палящей стеной. В бездну летит настоящая лава, в небеса взмывает раскалённый газ. В пекле видны тела. Мои Падшие братья, которым не хватило ни стремительности генетически изменённых тел, ни крепости брони.

Кто-то из них ненавидел меня, кто-то боялся, а кто-то по глупости следовал за мной. Я не буду оплакивать их смерть. Но отомщу за неё.

Стена огня исчезает. Мордекай дрожит, истекает потом. Боль так сильна, что он почти ничего не видит. Библиарий срывает шлем. Сейчас он слышит лишь вопли, кажущиеся в обыкновенно тихом сознании такими громкими…

— Брат-библиарий? — Нариил стоит рядом, держа оружие наготове и ища взглядом цели. Из обречённого отряда уцелел только он. Славный воин, верный, сильный, преданный своим клятвам. Кивком он показывает на останки Корлаила.

— Это был он? Сайфер?

Мордекай изгоняет из своих рук серебряный огонь, моргает, видя перед глазами лишь чёрные точки. Сержант настороже, не сводит со стен каньона взгляда, готов к бою.

— Я… — стонет Мордекай. — Нариил. Надо…

— Брат? — сержант косится на Мордекая. Бросает быстрый взгляд, на долю секунды его внимание обращено не на окружающий мир. А затем на месте его шлема и головы остаются лишь клубы дыма и пепла. Колени подгибаются, и он падает замертво.

Я выхожу на мост, держа в опущенных руках пистолеты.

От охладителей плазмы идёт пар.

Мордекай вскакивает. От одного взгляда на меня перед его глазами проясняется.

— Ты… — шепчет он, чувствуя узнавание, пусть мы никогда и не встречались прежде.

Я останавливаюсь. Между нами лишь двенадцать шагов. Где-то там в лабиринте Дворца к нам бегут солдаты. Вскоре мост будет кишеть и кустодиями, и ауксилариями, и рыцарями. Но пока слишком рано. Сначала должно пройти это мгновение, пока Мордекай собирается с силами, а я неподвижно стою, ожидая.

— Спрашивай, — наконец, говорю я. — Ты ведь жаждешь знания. Просто спроси.

Мордекай трясёт головой, но он и в самом деле хочет узнать правду.

— Зачем ты пришёл сюда? — спрашивает он.

— Кто-то должен был.

— Здесь тебя ждёт лишь смерть, Падший. Уцелел лишь я, но я справлюсь. Ты перебил моих братьев, — цедит он. О, он и в самом деле зол. — Ты…

— Но ведь на самом деле ты хочешь сказать другое… — перебиваю его я.

Гнев Мордекая силён, но верность долгу и обучение сильнее.

— Покорись, — говорит он. — Взмолись о прощении и тебе будет даровано искупление.

— Да, — медленно киваю я. — Время пришло. — В тишине слышен лишь шёпот ветра. — Так чего же ты медлишь, брат?

Шелест воздуха так… прекрасен. В этот миг всё находится в равновесии. На задворки истории отступают и будущее, и заключённый в прошлом смысл, остаётся лишь запах дыма и вспышка. Два болт-снаряда ласкают воздух пламенем, летя прямо в…

Вспышка молнии. Запах озона…

Гром…

Выстрелы так и не попадают в цель. За долю секунды они пролетели лишь половину пути, но Мордекай успел сковать меня цепями из молний.

— Ты не вернёшься в оковы, ждущие тебя в наших подземельях, — рычит Мордекай. — Ты сгоришь здесь, перед очами отвергнутого тобой Трона.

— Скажи… хочешь… — с трудом говорю я… — узнать правду?

— Ты — лживый змей.

— Просто загляни в мои мысли. Там скрыта истина. Моя исповедь.

Ему следовало быть осторожней, не так ли? Не следует просить открыть правду, ведь даже если бы она и существовала, такое знание принесёт лишь скорбь. Впрочем, Мордекай как и все новорождённые сыны нашего отца, не может удержаться от тяги к тому, что стоило бы отвергнуть.

— Покажи мне, — говорит он.

И…

Мы с тобой оказываемся здесь, в этом мгновении. Я рассказал тебе истину и показал.

Теперь я встаю, освободившись от чародейских оков. Подхожу ближе. Поднимаю пистолет. Некому меня остановить. У тебя не хватает воли. Всё внимание поглощено рассказом. Ожиданием развязки.

Вот она. Я — последний странник, и это конец истории.

Не стоило тебе всматриваться в бездну времени. Не стоило желать узнать истину. Любопытство тебя и сгубило. Желание узнать то, что должно было остаться тайной, удержало твой меч, пока разум просеивал в поисках истины всё, что я тебе поведал. В последние мгновения ты наверное гадаешь, было ли всё это правдой. Думаешь, чья же эта история, если она и не моя, не твоя… Нет, это бремя с твоей души мне не снять.

Понимаешь, все хотят узнать правду…

Но спрашивать всегда стоит не о ней, а о тайнах.