В сорок первом тысячелетии, вдали от полей сражений, раскинувшихся среди далеких звезд, стоит город. Громадный гниющий мегаполис из древних ульев, где процветает коррупция, а убийство становится образом жизни.

Это Варангантюа, разлагающийся город-ад, полный поблекшего великолепия и убогой нищеты. Бесчисленные районы подобно звериным норам пронизывают его простор, разросшийся, словно раковая опухоль, от грязных доков и факторумов до вычурных шпилей, ветхих трущоб и боен. И над всем этим возвышаются окованные железом бастионы блюстителей, хранителей Лекс Империалис и всего, что стоит между городом и беззаконным забвением.

Быть обитателем этого мрачного места значит хорошо знать, что такое нужда и страх. Большинство едва сводит концы с концами, все усилия направлены на поддержание бесконечной войны в пустоте, о которой горожане ничего не знают. Лишь немногие, «золоченые» и торговые бароны, обладают богатством, но они — пустые, бессердечные создания, наживающиеся на чужой беде.

Насилие неизбежно на этих темных улицах, где ты — либо жертва, либо преступник. Справедливость, доступную здесь, можно добыть лишь жестокостью, и слабые живут недолго. Ибо это — Варангантюа, где процветают только безжалостные.

Он бежал.

Меркуцио Фарентис мчался так, будто от этого зависела его жизнь, будто все чудища из страшных историй, что привозили домой старые пустотные матросы, неслись за ним по пятам. Он споткнулся на бегу — неуклюжий из-за спешки — и чуть не врезался в громыхающего сервитора, когда тот вытаскивал киоск из ниши. Владелец конструкции заорал ему вслед, потрясая грязным кулаком в небеса. Меркуцио едва заметил это.

— Еще немного, — пробормотал он себе под нос. — Почти на месте. Почти дома. Почти в безопасности.

Эти слова звучали мантрой, такой же монотонной, как стук его сердца. Работа уже провалена. Товары скомпрометированы. Он был глуп, очень глуп. Глуп и небрежен. Силы, которым он служил, не поймут — не могут и не станут удовлетворяться оправданиями.

И все же, по правде говоря, его пугало не это. Не позор неудачи или тошнотворный ужас, который вызывали его хозяева. А сущность, которая охотилась за ним.

Здания мелькали размытой мешаниной старого камня и заплесневелых желобов. Железные мостки гремели у него над головой. Вездесущий пульс Варангантюа принял угрожающий ритм — сердцебиение, выбитое из темпа первобытным животным страхом. Люмены отбрасывали длинные тени, но Меркуцио едва их замечал: скорость уносила их прочь, растягивая, как тварей из детского кошмара.

Пот блестел у него на лбу, стекал по шее и плечам. Он чувствовал вкус крови, желчи и едкое жжение усталости. Ему казалось, что он бежит целую вечность, превратившись в сломленного и рыдающего зверя. Он плакал? Тыльной стороной ладони он вытер слезы и испарину, отчего защипало в глазах. Каждая тень выглядела живой, каждый закоулок грозил предательством. Он свернул в какой-то переулок, царапая кончиками пальцев голую кирпичную кладку древней и хворой макроскотобойни. Смрад крови отравлял воздух наравне с резкой фекальной вонью, от которой Меркуцио чуть не стошнило. Он бежал так близко, что вообразил: если прислушается, то услышит паническое мычание кормовых животных и глухой стук лезвий и болтов, которыми их забивали.

Затем наступила тишина. Внезапная милосердная тишь, словно мир затаил дыхание.

Ритм и пульс города доносились фоновым гулом вечного бодрствования, транспорта и суеты — мир, далекий от «здесь и сейчас». Фарентис позволил себе остановку, чтобы вздохнуть полной грудью и чтобы жжение молочной кислоты в мышцах затихло.

Они будут недовольны. Придется возместить ущерб. Меркуцио знал, что это дорого ему обойдется, и не думал, что у него хватит сил расплатиться с ними вновь. Потерпеть неудачу и затем быть вынужденным сделать подношения… Не так уж много килограммов плоти он мог преподнести, чтобы умилостивить их. И все же он предстанет перед ними и объяснит. Его напугали. Ему помешали. Сверток потерян, да, и это прискорбно, но существуют варианты…

Тьму прорезал какой-то шум.

Сначала слабый, едва уловимый скрип. Будто скрежет когтей о кирпич, ножа о точильный камень. Фарентис напрягся. Звук был таким знакомым. Простое заявление о намерениях. Он и сам делал то же самое, не так ли, когда требовалось внушить кому-то страх? Это послание. Его охватила паника — он чувствовал, как легкие вздымаются, желудок сводит, а кожу леденит и покалывает.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, не надо.

Преследователь не слушал. Он просто вышел из теней. В сернисто-желтом свете люменов блеснули зубы — слишком белоснежная улыбка, уже расцвеченная алым обещанием. Сверкающий клинок в руке отражал дикую радость владельца.

Неспешно, нарочито, даже как-то ласково судьба Меркуцио Фарентиса двинулась к нему, чтобы обнять.

Было темно и было больно — и то и другое Кильон Драск ощущал не впервые.

Спину холодил металл каталки — такой же неудобной, как и в любом другом апотекарионе, который ему доводилось посещать. Теперь он в конце концов осознал, почему ему потребовалось так много времени, чтобы прийти к этому моменту. Страх. Страх того, что его сочтут слабым или уязвимым — или попросту решат, что Драск не слишком предан своей работе.

Тьма рассеялась, когда он открыл глаз. Видеть пробатор мог лишь одним глазом, левым, и смотрел тот на простой серый потолок медицинского крыла Бастиона-П. Драск поймал себя на том, что разглядывает детали, которые не должны иметь значения. Трещины и выступы на потолке удерживали внимание так же прочно, как и любой карторум. Казалось, он может протянуть руку и прикоснуться к ним — слегка, просто чтобы погрузить пальцы в материал. «Это из-за препаратов, Кильон», — подумал он, упрекая себя.

— Всё… — попытался сказать Драск, но твердая рука с силой прижала его к стали.

Он чувствовал, как аугментические имплантаты в пальцах предупреждающе впиваются в него.

«Всё в порядке?» — хотел он спросить, но хирургеон проигнорировала. Она была в маске и перчатках; пластековый фартук на теле шуршал в такт движениям. Сосредоточенность женщины казалась абсолютной, даже когда ее пальцы вжались ему в плечо. В то время как она работала, Драск наблюдал за теми ее чертами, которые мог разглядеть. Ее ярко-голубое кибернетическое око горело в разительном контрасте с темной кожей и бледно-зеленой маской.

Другая ее рука медленно вела лезвие скальпеля по задней части его глазного яблока, проверяя встроенную решетку изображений в радужке. Там, подобно забытому секрету, гнездилось переплетение шрамов и техники. Драск пытался не морщиться, не слишком думать о том факте, что его глаз вынут из глазницы — и теперь удерживается лишь натянутым шнурком зрительного нерва.

«Энуклеация». Это слово пришло к нему с болезненным симпатическим хлопком. Такого рода термины пробатор раньше видел только в отчетах, связанных в его сознании с актами неимоверно ужасающего насилия. Дыхание сбилось, когда он заставил себя не паниковать.

— Осталось недолго, Кильон, — сказала хирургеон с почти материнской снисходительностью. — Ты держишься молодцом. С имплантатами, похоже, все в порядке — обновление и реактивация должны быть довольно простой процедурой.

Драск попытался заговорить, но слова застряли в горле. Боль от мигрени за глазами — за его глазом — спазмировала и горела, ее невидимые щупальца изгибались, проникая в мозг. Он чувствовал позывы к рвоте — едкое жжение, что поднималось в горле навстречу боли в черепушке. Он подавил и то и другое.

Паутина суспензорных жилок, удерживающих глазное яблоко, едва ощутимо сжалась от его движений, как змея, обвивающаяся вокруг жертвы. На затуманенной стороне взора ощущались проблески света — не регулировка зрения, а просто осечка нервов и механики. Он не моргал. Не мог. Вместо этого Драск лишь наблюдал, как возвращается свет. Более яркий. Пришла ясность, а вместе с ней и слово вместо образов:

«СОПРЯЖЕНИЕ…»

Драск услышал это слово, эхом отозвавшееся в сознании сухим, будто кость, хрипом сервитора, но никакого голоса не было. Машинный дух имплантата радужки оживал, соединяясь с шепотом меметических систем инфопелены. Давно атрофированные функции возвращались к жизни, и разум Драска испытывал травму от загрузки. Кожа горела, зудя от противоречивых откликов.

— Уже скоро, Кильон, — услышал он.

Амелья Визарт смотрела на него сверху вниз. Он чувствовал снисходительную улыбку за ее маской, мягкое покровительство в ее словах. Быть может, она хотела его успокоить в подобии врачебного такта или просто развлечься.

— Сейчас ты должен видеть прямой интерфейс.

Медике перевела взгляд на какой-то далекий экран, прежде чем снова посмотреть на вспотевшее, напряженное лицо Драска.

— Говорить — не очень хорошая идея, так что кивни, если можешь его видеть.

Он кивнул, и Амелья удовлетворенно качнула головой в ответ. Хирургеон убрала скальпель от глазницы и нерва, и Драск перестал испытывать мягкое давление лезвия на основание глазного яблока. Это было почти непередаваемое ощущение, казавшееся еще более странным из-за медленной пульсации сетчатого захвата. Визарт отвернулась, и жилки начали втягиваться назад по какому-то набранному приказу. Драск почувствовал влажное всасывание, когда его глаз опустился на место.

Зрение медленно возвращалось из темноты оптического разъединения. Сперва все выглядело размытым. Глаз орошался во время операции, но все равно ощущался сухим в глазнице — пока не хлынул непроизвольный поток слез. Кильон сморгнул их, и имплантат радужки жадно среагировал на моргания, изголодавшись от неиспользования.

— Я все равно никогда не пойму, как ты так долго обходился одними терминалами, Кильон.

Говоря это, Амелья покачивала головой. Он улыбнулся, поморщившись от боли за глазами. Лицо — вся его мускулатура, — казалось, еще пыталось перестроиться. Череп как будто отяжелел, хотя на каком-то внутреннем уровне Драск знал, что это просто игра воображения.

— Ты одна из немногих людей, реально использующих мое настоящее имя, — ты это знала?

— Возможно, ты упоминал об этом раньше.

Амелья отложила инвентарь, вытерла руки о фартук и снова склонилась над коллегой, чтобы осмотреть глаз.

— Стабилизируется неплохо, — сказала она, прищелкнув языком. — Знаю, это не всегда входило в твой обычай, но возвращение к активной службе зависит от того, будешь ли ты достаточно использовать имеющиеся в твоем распоряжении инструменты.

Она опустила взгляд на его обнаженный торс, на длинный рваный шрам поперек живота. Рубец до сих пор блестел. Как свежий. Его причина, столь прискорбная причина… Амелья покачала головой. Драск знал, что этот шрам — вернее, связанное с ним предательство — причиняет ей такую же боль, как и ему. Они любили Алексия, каждый по-своему. Драск — как отца, Амелья — как уважаемого коллегу и друга.

Алексий Войхт был повинен во многом и в конце концов ответил за это. Во многих отношениях Драск чувствовал, что сам он все еще расплачивается за грехи и ошибки прошлого.

Пробатор часто моргал, пока письмена прояснялись, а рисунок линий превращался в узоры интерфейса радужки. Развернулись гнезда и сетки символов, похожих на заклинания, и Драск сморгнул наложение. Старые, многолетние привычки — с тех пор как он впервые обзавелся имплантатом — восстановились с легкостью дыхания.

— Думаю, теперь он работает, — сказал Драск не совсем убедительно.

Амелья посмотрела на него, вздохнула и покачала головой. Ее аутентические пальцы затрещали и зажужжали, перестраиваясь. Она взяла использованные инструменты и, нахмурившись, положила их обратно на поддон.

— Однако, если возникнут какие-либо осложнения, я ожидаю…

— Разумеется, — прервал Драск. — Если он начнет прожигать себе дорогу сквозь мое глазное яблоко, ты будешь первой, кто узнает.

— Кильон.

Драск услышал предостережение в ее голосе. Даже он знал, где проходит черта в разговоре с Амельей Визарт.

— Существует множество осложнений, которые могут возникнуть из-за имплантата, особенно после столь длительного периода неиспользования. Искажение зрения, боль, слепота, аудиовизуальные галлюцинации. Все, о чем я прошу, — это чтобы ты был осторожен.

— Знаю, — произнес он с раскаянием. — Я буду осторожен. Но я доверяю твоей работе. Не хотелось бы мне, чтобы в моем черепе копался кто-то другой.

В глазу что-то вспыхнуло: нетерпеливо мигающая руна — алая и настойчивая. Пробатор слегка усмехнулся.

— Не то чтобы кого-то еще волновали мои предпочтения. Так-так… — Он моргнул на символ, и тот развернулся. — Уже есть одно дело.

— Что-нибудь интересное? — спросила Визарт.

Тон был спокойным. Нейтральным. Но Кильон Драск знал медике слишком хорошо. Он чувствовал заинтересованность, готовую прорваться наружу. Амелья всегда отличалась нездоровым любопытством. Даже во времена Алексия. Эту страсть превосходили только ее знания — как будто все было книгой, которую нужно прочесть, или телом, которое нужно разобрать на части. Все казалось вторичным в сравнении с этим стремлением к пониманию. Известная и видимая лишь самым близким ей людям, эта тяга граничила с одержимостью.

Драск хорошо знал это чувство, ощущал, как оно извивается под кожей, — и обучился ему у наилучших. Его дар, его чутье — как бы это ни называли — заключался в том, чтобы видеть этот голод в других. Видеть, где тот процветает, или горит, или стынет.

Он просмотрел разворачивающуюся информацию, пока та стекала по радужке, и отрицательно покачал головой.

— Ничего особенного. Убийство. Только одно и радует: это на краю округа.

— Значит, мерзнуть придется не слишком? — усмехнулась Амелья. — Держи меня в курсе. Если будет нужна моя помощь, ты знаешь, где меня найти.

— Я переправлю тело в Бастион-П. Меньшее, что я могу сделать, учитывая…

Драск неопределенно махнул рукой вокруг глаза. Амелья покачала головой и тихо рассмеялась.

— Я ценю эти скромные усилия, Кильон. Храни тебя Трон. Его Длань.

Драск не кивнул и не оглянулся, а взял длинное черное пальто и надел, слушая успокаивающий треск синтекожи, подогнанной по его фигуре. Он поднял руку в жесте, который мог бы сойти за прощание, а затем протиснулся плечом мимо дверей в палату апотекариона. Та примыкала к центральному мортуариуму Бастиона-П, и Драск вошел в сверкающее хромом помещение. Пробатор мог видеть свое искаженное отражение в ящиках криофиксации: темные волосы коротко подстрижены и поседели на висках, а кожа лица красновата, несмотря на холод на подземном этаже участка. Бледно-голубые глаза отражали свет люменов морга, и Драск разглядел красно-золотое колечко, означавшее активный имплантат в радужке.

«К нему придется попривыкнуть», — подумал он с тихим смешком.

В мортуариум вперевалку вошли сервиторы. На длинных вытянутых маг-подъемниках, заменявших руки, они внесли в помещение неживой груз — ожидая, когда Амелья или один из ее помощников осмотрят новые трупы или выделят им полки. Сервиторы бездумно и безучастно таращились перед собой. Если они и заметили свои серокожие кибернетические отражения на поверхности выдвижных ящиков, то не подали виду. Такие же мертвые во всех смыслах, как и тела, которые они перемещали.

«Кем они были?» Иногда Драск задавался этим вопросом, проходя по многочисленным этажам Бастиона. И когда торчал в технических помещениях вроде этого, и когда наблюдал из убежища своего рабочего места, он видел, как полулюди-полумашины занимаются своими делами. Были ли они санкционерами, отжившими свое? Аколитами либо илотами, не сумевшими добиться успеха и вступить в ряды? Или они, как и многие другие, сами были преступниками? Лоботомированными. Переделанными. Созданными для вечного служения… Драск подавил дрожь и прошел мимо киборгов. Те не отреагировали, просто развернулись и положили своих подопечных на смотровые столы, шипя гидравликой от усилия.

Драск вновь просмотрел файл дела.

Убийство произошло весьма далеко от центра округа. Место, где обнаружили тело, находилось в нескольких улицах от внешних кварталов Рисьянской Коммерции. Драск подумывал о том, чтобы поехать на маг-трансе, но на таком большом расстоянии автомашина, возможно, будет лучшим вариантом. Драск подавил вздох, вышел из мортуариума и поднялся по холодной гранитной лестнице в суету и никогда не утихающий грохот центрального узла Бастиона. Если повезет, найдется запасной автомобиль, который он сможет взять.

«Раньше…» Он замер, поймав себя на этой мысли. Раньше, до Серебряного Гроша, он бы просто впитал унижение в себя, но теперь мир изменился. Его снова заметили и от него ждали многого. И, конечно, раны. Боль от старых шрамов на животе — там, куда укусил нож. Когда человек, который был наставником и другом Кильона Драска, попытался убить его.

Раны ныли даже при одной мысли об этом. Зудящий, обжигающий шепот памяти и боли… Под конец Алексий превратился во что-то меньшее, чем был. Он обернулся тварью — жутким, разбитым отражением, и его убийство стало милосердием. Это преследовало Драска с момента инцидента. Ядовитая необходимость этого…

— Я сделал все, что мог, — прошептал он, и слова потонули в шуме Бастиона. — Я выполнил мой долг.

Ему повезло. Что-то новенькое.

Драск сел за руль автомашины, включил руны зажигания и слушал, как та с гортанным лаем оживает. Стандартная модель для пробаторов, угловатый черный «Ноксус». Такие почти всегда держали слегка запущенными — больше гарантий, что транспорт сольется с окружением, но чувствовалась в этом и усталая покорность судьбе. Грязь, слякоть и дерьмо округа Полярис просачивались во всё.

Приложи чрезмерно стараний — и это заметят. Слишком чистое авто означало, что тебе есть что скрывать или есть что доказывать — и ни то ни другое не было маской, желательной для ношения на обледенелых улицах южного округа.

«Ноксус» довезет его до места, и это главное.

Драск вывел машину из приземистой скалобетонной парковки, пристроенной к Бастиону, мимо бледно-зеленой оптики черепов системы наблюдения. Покачиваясь, эти сервоустройства сканировали каждое транспортное средство, въезжающее в лабиринт эстакад и переполненного пространства транспортных узлов или выезжающее из него. Если знать, куда смотреть, можно увидеть стволы пулеметов, торчащие из фальшивой каменной кладки и скульптур: герои давно умерших поколений обрывали жизни так же верно, как и любой уличный бандит.

Руны подтверждения замерцали зеленым, угроза орудий миновала, и Драск рванул направо — прочь от кряжистой, мрачной громады Бастиона, прочь от нависающего переплетения вспомогательных зданий и вверх, к главным транзитным путям, ведущим на север.

По сравнению с другими округами Полярис был застроен скудно. Густонаселенный, как и подобает городу уровня Варангантюа, но высотами не изобилующий. Транзитные пути поднимались над серым плато зданий, набитых складированными товарами доков, огромных цилиндрических резервуаров для хранения прометиевого топлива, унылых рефек-домов и окутанных смогом громад мануфакториумов. Это по большей части бесцветное пространство не разделяло ни света, ни тепла, ни движения северных округов и бурлящей там коммерции.

При всей своей атрофии, своей иссохшей серой апатии Полярис оставался алчущим округом в алчущем городе. Анемичная бледность его покрытых льдом улиц и зданий противоречила постоянному потоку ресурсов и рабочей силы внизу. Иные могли бы уподобить округ спящему гиганту, ждущему шанса явить свою силу.

Драск старался не отрывать глаз от дороги, не смотреть на мокрый снег и шифер вокруг. Для него город ассоциировался с гигантским кладбищем, скотобойней амбиций. Драск ненавидел холод и суровый климат, но это его дом.

Серая пустошь начала распадаться на части, и тем явственнее, чем дальше он забирался на север. Здания стали более разнообразными — новые системы органов, между которыми змеились артерии-дороги. Справа от Драска выросла пирамида из зеленого стекла, и пробатор увидел мерцающий неон экранов-хамелеонов с рекламой:

«АГРОТОРГОВАЯ КОМПАНИЯ „ВРАНКС“»

Интенсивность послания, что проецировалось на экраны с типично дерзким нахальством корпоративной культуры Варангантюа, ощущалась как крик. Вымученный. Навязанный миру. Воюющие торговые синдикаты рассматривали город как свое поле битвы. Драск тихо вздохнул, покачал головой и свернул к следующей эстакаде.

АТК «Вранкс» вела крупный бизнес в Полярисе. Их товары были слишком скоропортящимися для посадочных платформ в центре города и поэтому разгружались оптом здесь — контейнеры с импортными протеиновыми плавнями и генноулучшенным зерном. Они привозили даже мясо, настоящую гроксятину — и еще более диковинную, более редкую снедь, — непохожую на дрянь из сточных канав, которой вовсю торговали на бесчисленных уличных рынках, насыщающих округ. Кое-что поступало из Геновски, хотя далеко не всё, и этот спонтанный симбиоз поддерживал агроторговцев. Полярис давал и брал, а Варангантюа стоял благодаря этому взаимовлиянию.

Когда машина съехала вниз по эстакаде, Драск потерял из виду монолитное здание штаб-квартиры «Вранкса». Ослепительная масса корпоративного анклава уменьшилась, и пробатор охотно оставил позади мысли о дуэлях торговых синдикатов и их всепроникающем контроле.

Впереди его ждали более насущные угрозы.

Рисьян представлял собой сумбурное переплетение улиц, тянувшихся от пересечения Кастеллана и Дамбы. Тут находился — во всяком случае раньше — главный транзитный узел для товаров синдиката «Вранкс» наряду с коммерческими предприятиями других союзных гильдийцев и подставных контор синдикатов.

В прошлые века улицы эти полнились жизнью и торговлей. Кильон Драск помнил подобные места со времен своей юности: вечный цикл подъема и спада, характеризующий такие имперские мегаполисы, как Варангантюа, которые давали столько же, сколько брали. Однако кое-какие фирмы были могущественнее, чем этот цикл. Пробатор взглянул на выцветшие лозунги над складскими дверями и фразы, выгравированные на закрытых ставнях. Торговые объединения наподобие «Вранкса» или «Терашовой» проносились по районам вроде Поляриса с ненасытностью пожара в лесах из легенд. Захватывая, деформируя, ломая и переделывая. Все для того, чтобы утолить свои аппетиты. Магнаты и аристократы кишмя кишели в городе, обескровливая даже умирающие округа ради малейшего преимущества, которое могли выжать. Но они никогда по-настоящему не переходили к новым забавам. Варангантюа превратился в лабиринт конкурирующих интересов и несовместимых желаний. Территория ревностно охранялась и эксплуатировалась до мозга костей.

Желудок сочувственно заурчал, и Драск глянул вниз, почти удивленный. Ему посоветовали не есть перед процедурой, и он так спешил на место преступления, что упустил возможность исправить ситуацию. Пробатор посмотрел в направлении локалис сцелерис и своей машины. Что ж, пришло время для более широкой разведки и, возможно, перекуса.

Жизнь, полная странных дел и растерзанных тел, давно избавила Кильона Драска от брезгливости.

Он пробирался по безлюдным улицам, преследуя далекие неоновые огни, мерцающие на заброшенных окнах, и на ходу прокручивал в уме сцену преступления. Он воспротивился желанию вызвать сохраненные изображения, положившись на собственные прямые воспоминания. На тротуары начал просачиваться свет, когда пробатор вырвался из обветшалых аллей старых предприятий в неброские окрестности Коммерции, прилипшие к ней как моллюски. Несколько оборванцев сновали туда-сюда, глазея на товары продавцов, — грязные пальцы теребили грубые ожерелья или задерживались на серых одеялах. Кильон проигнорировал их и прошел мимо без единого слова, оставив этих людей затерянными в их собственных темных мирах.

В конце концов пробатор нашел то, что искал. Мигающую вывеску рефектория зажало между громоздким, нуждающимся в ремонте генераториумом и ветхой двухэтажной лачугой, заваленной множеством ярких, изъеденных молью ковров. Работая плечами, Драск протиснулся в узкую дверь едальни, демонстративно потер ладони, снял перчатки и сел за угловой столик.

Он жестом подозвал слугу и сделал заказ, наблюдая, как парень поплелся выполнять его с энтузиазмом и энергией сервитора. В ожидании снеди пробатор обдумал детали текущего расследования. Если убитый служил курьером, это подразумевало целый ряд вариантов. Это могло быть убийство из-за наркоты, и тогда дело легко передать другому пробатору, глубже погруженному в этот аспект более мрачных промыслов Поляриса.

«Но этого не случится, — прошептала мысль из глубины его сознания. — Ты не заслуживаешь простой жизни, полной заурядных преступлений. Для тебя — для твоего дара — только лучшее».

Но почему? Этот вопрос не давал покоя. Драск часто размышлял, каким образом его находят подобные дела. Отчасти причиной послужили прошлые заботы Алексия — обучение, которое тот дал; понимание, которое тот открыл. Кильон Драск оказался способным учеником, вместилищем знаний и мастерства, но омраченным глубинами одержимости. Следствием стало простое тяготение, не поддающееся контролю. Подобное взывало к подобному. Шагая по улицам города, Кильон не мог избежать его зла. Он смотрел вглубь самых длинных темных улиц, и они глядели на него в ответ.

Подобное зовет подобное. Свет и тень.

Он невольно поежился, несмотря на пальто и полудохлые термоциклеры в закусочной. Чаще всего Драск слышал свои мысли в озвучке собственного голоса — этот надежный, как хронометр, мысленный монолог помогал ему систематизировать и контролировать почти постоянный поток раздумий, но иногда…

Иногда голос принадлежал ему. Алексию. Тот восставал из теней памяти — таким, каким был, а не каким скончался. Не чудовищным рычащим упырем, в которого превратился, а учителем, которого Кильон знал раньше. Просто память, обостренная до чистейшего инстинкта.

Громкий звук вырвал Драска из размышлений, и он поднял взгляд. Мрачнолицый слуга буквально грохнул по столу оловянным подносом с едой. Драск посмотрел на парня, едва скрывая недовольство, и бросил ему несколько планшей. Тот сгреб монеты, просто кивнул и отвернулся, чтобы обслужить кого-то еще. Драск наблюдал за ним. Из-под воротника официанта вились шейные татуировки. Птица-падальщик, сидящая на черепе, из одной глазницы которого текли капли крови, а другая была вымазана порохом. «Оружейная Ворона», — распознал Драск. Представитель одной из бригад, что делали патроны на военной фабрике.

Уж больно часто ребята из этой тусовки падали с пушечных фур и вливались в настоящие банды. Химики, знатоки вооружений, ассасины… В кишащем подбрюшье Варангантюа всегда требовались такие люди.

Иногда, впрочем, они приземлялись удачно. Находили честную работу.

Драск протянул руку, открыл крышку грубо лакированной картонной тары и зачерпнул вилкой переработанную углеводную лапшу в густой, маслянистой, с химическим привкусом подливе. Пережевывая пищу и потягивая из кружки тепловатый рекаф, пробатор прокручивал сделанные им снимки. Наблюдать, как те разворачиваются перед глазами, по-прежнему было странно. Драск еще не совсем освоил увеличение деталей, но общий обзор оказался полезен.

Он еще раз взглянул на тело, на его положение, на лужу мутных стоков у здания, на грязь и слякоть переулка. Внимательно изучил размытые очертания следов, пытаясь уяснить, откуда шла жертва, как, вероятнее всего, приближались или располагались преследователи, сколько их… Он вздохнул.

Знать, где человек стоял, где он дрался и умирал, — это одно. По-настоящему понять особенности места, территорию — совсем другое. Взмахом руки Драск подозвал слугу.

— Сэр? — спросил тот с вежливостью человека, которому абсолютно наплевать. — С вашей едой все в порядке?

Драск улыбнулся, покачал головой и промолчал. Он мог бы сказать, что углеводную лапшу передержали, мясо явно синтетическое, а подливка, без всяких сомнений, скисла, — но не стал.

— Ты работаешь здесь. Я так понимаю, живешь неподалеку?

— Ну… да? — неуверенно ответил парень.

— В таком случае знаешь, какие люди сюда ходят.

Официантик моргнул. Его кожа имела типичный для жителей Поляриса оттенок серого, была шершавой и обветренной от жизни в южном полумраке — дальше от слабой звезды Алекто, чем большинство районов.

— Может быть. — Парень сглотнул. Взял себя в руки. — Вы из картеля? Мне не нужны неприятности.

— Неприятности будут все равно, — сказал Драск. Он вытащил печать, показал ее мужчине и насладился тем, как его глаза мгновенно выпучились в тревоге. — Я пробатор.

— Сэр, могу заверить вас, что это заведение…

— Твое заведение — полное дерьмо, сынок.

— Я…

— Помолчи. — Драск побарабанил пальцами по шершавому дереву столешницы. — Я здесь не ради тебя или твоих косяков. Чего я хочу, так это понять, как устроено это место. — Он посмотрел человеку в глаза, выдержал его взгляд, а затем сделал глоток рекафа. — В паре улиц отсюда случилась беда. Ты видел, как кто-нибудь входил и выходил? Кто-нибудь с таким видом, словно только что подрался.

Мужчина потупился.

— Нет, сэр. Никого. Сюда в основном ходят рабочие. Из факторумов, забойных цехов, погрузочных доков. Конечно, бывают и банды, но где нет банд? Особенно в этой части города.

— Можешь назвать имена? Они торгуют наркотой?

Слуга неуверенно заозирался, в его глазах вспыхнул внезапный страх.

— Я… я ничего об этом не знаю, сэр. Я просто здесь работаю. Просто подаю еду. — Он сделал глубокий, судорожный вдох. — Мне нужна эта работа. Тут все изменилось с тех пор, как закрылись факторумы. Говорят, сейчас они на полмощности… Расширяют бизнес, потому что коммерции больше, но страдают все остальные.

— Не моя проблема, — сказал Драск, покачав головой. — Заботы гильдийцев и торговых синдикатов далеко за пределами любого из нас, друг. Даже если у тебя есть значок.

Кильон воткнул в углеводную смесь вилку и накрутил на нее лапшу, прежде чем поднести к губам. Он задумчиво жевал.

— Как тебя зовут?

— Нафанаил.

— Нафанаил, кто главный на этих улицах?

— У Алого Двора основные старые промышленные предприятия, — ответил официант, почесывая подбородок. — Там, где раньше находились старейшие владения «Вранкса». Ну а в доках — Ледовые Крысы.

— С ними бывают проблемы? — спросил Драск.

Нафанаил пожал плечами.

— Подкатывают к нам время от времени. В основном предлагают защиту. — Парень нервно потер свою татуировку, как священник, поигрывающий талисманом. — Они приходят и уходят. Чаще всего им платит босс.

— Ты замечал в окрестностях кого-нибудь еще? Каких-нибудь чужаков? Особенно типов из верхнего клава?

Драск наблюдал за реакцией официанта: тот моргнул и заколебался. Пробатор вздохнул.

— Советую тебе облегчить душу.

— Был… — Нафанаил осекся. — Небольшой переполох с одним подозрительным типом из верхнего клава, как вы и сказали. Пару часов назад. Пронесся по главной магистрали, скрылся в переулках. От одного конца Коммерции к другому. До границы Рисьяна. Как будто за ним гнались все бандиты и кое-что похуже.

— И никто не захотел помочь? — невольно заинтересовался Драск.

— Это же Полярис, — промолвил Нафанаил, и собеседник мог лишь рассмеяться в ответ.

— Так и есть.

Он сделал паузу.

— Что ж, спасибо тебе за откровенность, — сказал Кильон со смешком.

Мужчина быстро кивнул и, развернувшись с блестящим от пота лицом, поспешил ретироваться на кухню. Драск слегка улыбнулся и отодвинул поднос в сторону. Когда он вернется в Бастион, то сможет проверить обнаруженное тело на принадлежность к банде: наколки, клейма, едва заметные, скрытые регалии преступного мира.

Драск встал и направился к двери, на ходу отряхивая пальто. Он еще не уверился в том, как выглядит общая картина, но, по крайней мере, стал лучше понимать, как обстоят дела на уровне улиц.

— Спаси нас Трон от подобных мест, — пробормотал он.

Пробатор покинул Коммерцию и обогнул район, минуя нагромождения складов, еще не застигнутых упадком. Он подныривал под качающиеся тросы действующих кранов и не раз пережидал в зловонных нишах погрузочных доков, пока мимо протопает вереница сервиторов-погрузчиков, чьи гидравлические руки удерживали штабеля ящиков с припасами. Это являло собой разительный и любопытный контраст с менее оживленными территориями округа, и Драску вспомнились анемичные деревья, населяющие чахлую парковую зону Поляриса.

Внешний лоск холодной жизни, пронизанной пагубным гниением.

Копни слишком глубоко, отрежь слишком много, и все это рухнет само по себе. Множество других пробаторов и санкционеров часто закрывали глаза на подобные недуги. Мелкие преступления. Небольшие нарушения. Так легко игнорировать порчу и просачивающуюся гниль, пока она не вскипит где-то еще. В каком-нибудь приличном месте. Где может возникнуть угроза торговле или окажутся задеты интересы высокопоставленных лиц.

Бизнес, подобный этому, не прерывал жалкое подобие жизни в Полярисе, если только его не швыряли прямо в центре корпоративных интересов или на пороге какого-нибудь нотабля из верхнего клава.

Драск вернулся к автомобилю и помедлил, прежде чем сесть за руль. Побарабанил пальцами по крыше, задумчиво наблюдая за их игрой на металле, отмечая узоры, которые оставлял на покрытой пятнами грязи поверхности.

Детали не сходились. Такое место, как это, и такой человек, как убитый… Драск подумал о ткани, о том, как сильно мужчина сжимал кулак. Мертвая хватка, словно тот клочок был самым дорогим для жертвы в тот момент… Он определил последние мгновения этого человека, только чтобы оказаться низведенным до еще одной мелочи.

— Это никогда не бывает просто, да? — спросил Кильон пустоту.

Какое-то мгновение он почти ожидал услышать ответ. Сухой веселый шепот старого призрака… В ушах раздавался только шум ветра на опустевших улицах. Пробатор подавил дрожь озноба, поплотнее запахнул пальто и сел в машину.

— Интересно, понравилась бы мне спокойная жизнь, будь у меня шанс ею насладиться?

Драск плелся вверх по лестничным пролетам, ведущим из отсеков для транспортных средств к главному этажу оперативной базы. Обратная поездка прошла быстрее, чем ожидал пробатор: машин на дороге оказалось мало, особенно когда «Ноксус» приблизился к закрытым для движения улицам вокруг приземистой громады Бастиона-П.

Большинство людей, мимо которых проходил Драск, отводили глаза, напуганные его репутацией. По-хорошему, его следовало похвалить за то, что он покончил с убийцей Серебряным Грошом, но всех нервировал способ, как Кильон это сделал. А еще то, насколько тесно это преступление было вплетено в его жизнь, историю и карьеру. Отдельные санкционеры или коллеги-пробаторы кивали ему, бормоча «сэр» или «Драск», но остальные держались на расстоянии — как будто он мог быть заразным. Невезение, полагали они, может каким-то образом передаться им. Инфицировать их.

Он завернул за угол и вышел в главный зал Бастиона-П. Еще один пролет кованых железных ступеней, ведущих к уровням обработки данных и выше — к приподнятым порталам, где располагались рабочие станции пробаторов.

Он плюхнулся в низкое кресло, сбросил пальто и положил пальцы на клавипанель когитатора. Эти старые, чахлые модели работали с трудом, несмотря на ревностнейшие усилия техножрецов, выбирающихся из глубин генераториума. Текст на экране то появлялся, то исчезал, мерцая вокруг зернистых пикт-репрезентаций. Драск пролистал список загрузок из инфопелены, проверил каждое изображение по очереди и пометил несколько грязных отпечатков ботинок для дальнейшего сравнительного анализа. Он откинулся в кресле, опустив голову на спинку, и поднял руки, прикрывая глаза. Он чувствовал себя усталым. Измотанным. Драск не мог сказать, что послужило этому причиной — беспокойные утренние перемещения или последствия хирургического вмешательства.

Драск провел руками по лбу и волосам, чувствуя их жирную текстуру между пальцами. Когда он в последний раз наслаждался омовительным душем? Норма водоснабжения в его жилище была скудной, но можно воспользоваться здешними удобствами… Наверное, позже. Когда выдастся время, а не это сумеречное существование — дерганье то туда, то сюда извечными требованиями службы.

«Занимайся я тем, чем мне хочется, — размышлял Драск, снова вставая и пользуясь возможностью потянуться, — работа бы вообще не делалась».

Он выудил шкатулку и снова осмотрел обломок лезвия. Здесь, за своим столом, Драск наконец почувствовал, что может изучить улику внимательно. Не в хаосе активного локалис сцелерис, а здесь, посреди уверенности и неприкосновенности Бастиона. Пробатор наклонился ближе, разглядывая вещдок. Металл тонкий, но не хрупкий и, судя по всему, острый. Заточенный достаточно, чтобы с легкостью резать плоть и мышцы, но вот кость поддалась бы не без усилий.

Улика свидетельствовала о яростном нападении, бешеной схватке. Не об осторожных ударах человека, встретившего сопротивление и вынужденного отступить. Это было нечто пылкое. Животное безумие, прекратившееся лишь после того, как сломался нож. Прекрасный клинок, судя по виду. Обладающий искусной, почти грациозной силой чего-то замысловатого и хорошо сделанного. Далеко превосходящий прямоту и незатейливость уличной стали.

Драск положил верикварий в карман пальто и снова переключил внимание на когитатор. Он зарегистрировал вещдок еще одним перестуком клавиш, а затем развернулся, чтобы уйти. Он выскажет свое мнение о ноже после осмотра тела.

Доставленное с промплощадки тело лежало вверх лицом, пластековый покров был откинут. Благопристойность здесь не предусматривалась, а смерть украла всю гордость, которая когда-то могла сохраниться в человеческом облике.

Выставленные на обозрение раны казались еще более бессмысленными — огромные порезы на груди влажно поблескивали под точечными люменами. Струйки крови окрасили бледную плоть в багровый цвет. Но помимо травм, замеченных Драском на месте преступления, имелись и другие. Точные хирургические разрезы. Пустоты на участках, ранее прикрытых одеждой. Пробатор моргнул, на мгновение озадаченный, и осознал, что разинул рот.

— Жутко, не правда ли? — Амелья покачала головой, провела пальцами по своей аугментике, чтобы ее очистить, а затем снова взглянула на Драска. — Я бы даже сказала, что убийца сделал большую часть работы за меня. Эти разрезы уже присутствовали. — Она задумчиво цокнула языком. — Я бы рискнула предположить, что их нанесли посмертно. Скорее всего, жертву ударили ножом высоко в грудь, вот здесь, прежде чем усмирить, а затем… приступить к работе.

— Значит, не ты извлекла… — он смиренно указал на труп, — это?..

Пустоты в плоти располагались как будто случайно: одна вдоль левого предплечья, другая на правом бедре. Они были вырезаны чисто — не безрассудными рубящими ударами, которые свалили мужчину, а кропотливыми, продуманными движениями. Адский контраст. Мясник и хирург.

— Не я, — подтвердила медике. — Различия в ранах весьма существенные. Первоначальное остервенение уступает место более тонкому и методичному подходу.

— Возможно, ради трофеев? — предположил Драск.

Пробатор знал, что некоторые душегубы коллекционируют хирургические «сувениры», грубые напоминания об убийствах, чтобы смаковать и обдумывать содеянное.

— Возможно, — сказала Амелья. — Это могло бы объяснить быстрый переход от истязания к разделке.

Порезы достигали кости. Пробатор мог видеть бороздки там, где она была обработана, пропилена, сколота непрерывным и последовательным давлением. Не ужас вытекшего костного мозга и сломанных ребер в грудной полости, а нечто взыскательное и продуманное.

— Кто бы это ни сделал… — Драск помолчал, собираясь с мыслями. — Кто бы это ни сделал, он явно не торопился. Убил этого мужчину, изувечил его, а потом раздел. Забрал свои килограммы плоти, а затем облачил труп в одежду, чтобы скрыть откровенные крайности преступления?

— Возможно. Сокрытие кажется очевидной мотивацией. Но образ мыслей, стоящий за самим изъятием? Кожа и мясо, мышцы… — Визарт посмотрела на мертвеца и снова прищелкнула языком. — Удалены печень, части легких. Сердце. Может, это какой-то ритуал? Как ты и сказал, «килограммы плоти».

— Старый символ мести, возврата долга — возможно. В какой бы деятельности ни участвовал убитый, это зверство должно было стать посланием тому, кому он служил.

Амелья поколебалась.

— Но это еще не всё.

— Не всё?

Она шагнула вперед, собралась с духом и начала переворачивать тело на живот.

— Любопытно, — выдохнул Драск.

Его взгляд скользнул по бледной коже — местами исцарапанной и покрытой синяками из-за перетаскивания тела или приведшей к смерти травмы — и остановился на недавно обнаруженных увечьях. Мышечные резекции были ничем по сравнению с этим. Убийца отогнул плоть, а затем сделал большие глубокие надрезы. Кильон увидел внутреннюю полость, скользкую и кровавую, и…

— Пусто? — спросил он, снова удивленный.

Дело менялось прямо на глазах. Каждое новое откровение ощущалось еще одним гвоздем в крышку гроба, как бы подтверждая роль Кильона Драска в происходящем. Именно такие дела все время его находили — все время искали его. При всем том, что они снабжали Драска работой, они перековали его карьеру, и этот факт не оставлял его в покое. Он смотрел, как новое дело разворачивается, подобно ядовитому цветку, и видел удушающий мрак в глубине. Тьму, которая, по заверению молвы, тучей следовала за Драском.

— Практически. Как я уже сказала, произведено обширное извлечение органов.

Его глаза расширились от внезапного намека.

— Одновременно возбуждено еще одно дело об убийстве. С подачи Олиар. — Он продолжил, едва заметив, кивнула ли Визарт в знак согласия. — Извлечение органов, сочла она. Предположила, что в целях продажи… Когда представится возможность, я сопоставлю данные по обоим случаям. Поищу взаимосвязи.

— Мудрый курс. — Амелья склонила голову и тщетно попыталась скрыть улыбку. — Никто другой не приносит мне подобных дел, Кильон. Даже…

Медике осеклась, тихо ругнувшись на себя за то, что бездумно углубилась в память.

— Все в порядке, — сказал Драск.

Часть его хотела протянуть руку, положить коллеге на плечо и сказать, что все хорошо. Что с ним все хорошо. Что старые раны — и более старые мучительные воспоминания — его уже не терзают. Но даже теперь он был не в силах заставить себя лгать. Казалось, будто здесь, в провонявшем химическими консервантами воздухе мортуариума, стало холоднее, чем снаружи.

Кильон вздрогнул и потер ладони, подступая ближе. Зверские, почти беспорядочные атаки, которые он представил по первоначальным впечатлениям, не шли ни в какое сравнение с этим. Просчитанные и обдуманные действия кого-то с конкретным намерением… Это убийство имело цель. Глубинную, отвратительную, но все-таки цель.

— Итак, у нас тут гамбит педантичной жестокости, — сказал Драск, — что предполагает желание быстрой расправы. Маловероятно, что жертва погибла там же, где лежала. Полагаю, с ней разобрались где-то в другом месте, а затем изолировали, чтобы убийца мог приняться за работу.

— Это может иметь смысл, но что у него за работа?

— Что-то предполагающее глубокие хирургические знания. Извлечено почти все, оставлено крайне мало. Но за этим стоит какая-то причина. Если не простое удовольствие, то значительная материальная выгода.

— У нас есть что-нибудь насчет личности убитого? — спросил Драск. — Что-то, что нашли при нем, или какие-либо соответствия архивам Лекса?

За исключением тела, вещдоки почти отсутствовали. Несколько планшей низкого номинала, прилично изготовленная ключ-карта от жилища и ожерелье с аквилой, выглаженной годами нервных прикосновений.

Драск поморгал, запечатлевая интересующие его детали, и приблизил края разрезов, подсознательно сравнивая их с изначальными убийственными ударами. Еще рано утверждать, что их нанесли тем же самым оружием, но Кильон все равно сохранил эти кадры. Он взял кусок ткани, извлеченный из рук убитого, и осмотрел, переворачивая на ладони. Хлопковое плетение — гладкое, а не промышленно-грубое — поистине искусная работа. Никогда не знаешь, какая деталь станет ключевой. Даже самая маленькая, самая безобидная улика может иметь ценность.

Кильон это усвоил, его учили этому с самого начала. Алексий был требовательным надзирателем, но уроки, преподанные им, оставались в силе и поддерживали Драска в тонусе.

— Мы обрабатываем его отпечатки, любые документы, найденные вместе с телом, и я запланировала проверку на предмет подкожных идентификаторов, — сказала медике. — Если внутри есть что-то позволяющее установить личность, я выясню это в ближайшее время.

— Есть ли аугментика? — спросил Драск. — Вживленные железы? Адреналиновые шунты? — Он наклонился ближе. — Прибавь к этому анализ крови на предмет чего-либо незаконного, что можно достать на улицах. Я хочу знать, не употреблял ли он обскуру. Отметки банд, клейма, татуировки полков Милитарума?

— Пока ничего экзотического. Буду держать тебя в курсе.

— Спасибо. — Драск оперся рукой о край стола и посмотрел на труп. — Скверное это дело. Я надеялся, будет что-то простое. Неудачная сделка с наркотиками, которую можно свалить на какого-нибудь специалиста в подобных вещах. Какое везение, что мне всегда достаются серийные убийцы, ненормальные и похитители органов.

Последние два слова он буквально выдавил сквозь зубы, подчеркивая их ударами сжатого кулака по металлу.

— Да, оно не самое простое или традиционное, — осторожно заметила Визарт. — Но осмелюсь сказать, это то, в чем ты преуспеваешь, Кильон.

— Не надо. Просто не надо. Прошу.

— Ты же знаешь, я должна, — сказала она, обходя стол.

Яркий свет уловил обеспокоенное движение ее глаз — живого и аутентического. Заплясал на измятом, окровавленном пластековом фартуке Визарт и на холодном железе ее пальцев. Окружил ореолом, как вымысел или выдумку, материнское эхо из других времен, пережиток более светлой эпохи. Драск замер, пойманный ее пристальным взглядом, и на мгновение задумался над этим.

«Иногда, — хотел он сказать, — я чувствую себя так, словно мы попали в наводнение. Все мы — обломки в потоке, кружащие в водовороте. Готовые с криком упасть в его глотку. Не только ты или я, но и весь этот город. Весь мир. И часть меня хочет этого. Я хочу, чтобы случилось худшее, потому что тогда не придется больше ничего терпеть. Мне не придется существовать в этой ядовитой тени. Мне не придется иметь дело с худшими из людей. Наступит покой».

Он ничего не сказал. Амелья восприняла молчание как приглашение.

— У тебя редкий дар, Кильон. И неважно, что его игнорируют или упускают из виду, когда не считают полезным. Ты имеешь ценность, и ты приносишь необходимые изменения. Это значит, что ты должен смотреть в глаза тьме, позволить ей ранить твой разум и твой дух, и за это я приношу извинения. Все, что я могу, — это предложить утешение и дать совет, а в остальном мне больше нечем тебе помочь.

— Это никакой не дар, — вздохнул Драск. — Лишь проклятие.

Он слонялся по городу, когда нервничал. Дурная привычка, которую Драск приобрел в начале карьеры и от которой до конца так и не избавился. Скверный денек, тупиковая линия расследования или дерьмо сверху — и он выходил на улицы, чтобы проветрить голову и разобраться в проблемах. Он мог гулять часами, независимо от того, в какой части мегаполиса в итоге оказывался. Вдыхая затхлое и оплывшее величие района, глазея на далекие огни шпилей или наблюдая за кораблями, прокладывающими путь через вязкие океаны.

Полумрак дня или далекий звездный свет на волнах, отбрасывающий маслянистую радугу на химразливы и вспененные цветки водорослей, сам по себе нес утешение.

Поэтому он покинул Бастион-П и направился в город вдоль господствующего над окрестностями Плаца Победы.

Полярис еще пробуждался, и Драск обнаружил, что пробирается сквозь толчею за санкционерскими кордонами. Он прошел под невидящими глазами статуй лордов-генералов и святых-милитантов и, нырнув вниз по пешеходной эстакаде, свернул с основных магистралей и главных переходов через тесные проулки. Он почуял запах жареного мяса, что доносился из дверных проемов закусочных, но смешался с вонью фекалий, выброшенных из окна на втором этаже. Драск брезгливо отвернулся, прикрыл рот и, пошатываясь, спустился по крутым ступенькам.

Тесные изгибы улиц неотвратимо привели его к грозно нависающему зданию, которое пробатор знал как Арсенал.

Конечно, имелось и настоящее, правильное название — «Оружейная мастерская Тлепша[1]», — но все то время, что Драск служил пробатором, ее именовали Арсеналом. Это место недоброго умысла располагалось в менее чем благоприятном окружении. Мимолетный шарм главных артерий Поляриса померк, ему на смену вылезли изношенные и больные кости района, жители которого цеплялись, как пиявки, за грубую ткань города.

Драск подошел к тяжелой двери Арсенала и, закряхтев от усилия, толкнул ее. Потолок был низким, а насквозь пропитанная влагой штукатурка наполняла помещение землистым запахом. Вдоль центра мастерской выстроились стенды, вызывая еще больше клаустрофобии. Свет единственного шипящего люмена падал на бронестеклянные витрины с чугунными каркасами, отбрасывая диковинные отражения по всему небольшому залу.

За дальней стеной располагался кабинет самопровозглашенного мастера-оружейника, оборудованный легко закрывающимися окнами доступа. К своему изумлению, Драск увидел, что возле них ошиваются трое сердитых малолеток, удерживая один из люков кабинета открытым с помощью воткнутого лома.

Мастер Эйнар[2] Тлепш был искусен в создании и понимании оружия, однако не мог похвастаться навыками в обращении с ним.

— Назад! — взвизгнул Эйнар, и его голос заглушил крики, словно вой горна. — Ей-богу, я вас прикончу!

Раздался выстрел, и пуля ударила в стену слева от головы Драска, взметнув облачко штукатурки, скрывающей металл. Трое подростков развернулись почти одновременно и уставились на пробатора так, будто сочли его внезапное вторжение более серьезным преступлением.

— Полегче, ребята, — просто сказал Драск и вытащил пистолет.

Неожиданное появление «Царицы» изменило расклад сил в зале. Юнцы напряглись, оставили попытки взлома и сосредоточились на визитере.

«Простая шпана из сточной канавы», — подумал Кильон. На всех троих была «униформа» из красных лохмотьев, виднелись полосы боевой раскраски либо выцветающие наколки. По щеке одного стекали алые слезинки — каждая означала отнятую жизнь. Второй достал ломик и повертел в пальцах, готовясь нанести удар.

Драск позволил себе улыбнуться и поднял оружие, целясь в татуированного главаря.

— Я бы не рекомендовал вам усугублять ваши ошибки, — нараспев произнес он, показывая печать с такой же торжественной угрозой, как и пистолет.

Вожак бросился на Драска. Раздался озоновый треск включенного челюстелома. Пробатор уклонился от неуклюжего удара, искрящийся кулак прошел в каких-то дюймах от его головы. Драск выстрелил один раз, и коленная чашечка юнца взорвалась ошметками красной ткани и брызнувшей плоти. Бандит с криком упал.

Лом второго атакующего метнулся к торсу Драска, царапнув по бронепластинам, вшитым в пальто. Кильон размахнулся кулаком и врезал парню в челюсть. Железяка выпала из пальцев, бандит хрюкнул от боли, отшатываясь и мотая головой. Он замахнулся снова, и Драск схватил парня за запястье, яростно выворачивая. Налетчик взвизгнул, его колени подогнулись, и он рухнул на пол, застряв в хватке пробатора.

Последний из грабителей таращился на разразившееся побоище, выпучив глаза и моргая. Его взгляд метнулся от изуродованной ноги босса к жалким подергиваниям своего коллеги. Он поднял руки вверх, показывая, что там пусто, а затем отошел и встал у стены.

Драск толкнул своего пленника на пол, позволив ему распластаться. Красный плащ взметнулся за спиной юнца, как пролитая кровь. Драск покачал головой, и его лицо исказила усмешка. Он ткнул грязным пальцем в бандита, стоявшего спиной к стене.

— Забирай своего босса, и убирайтесь с глаз моих. В следующий раз я всех вас закопаю.

Красный Плащ нетвердо встал на ноги и вместе со своим трусливым спутником поднял с пола хнычущее тело главаря. Теперь вожак плакал, и настоящие слезы смешивались с кровавыми татуировками. Нескладное трио заковыляло прочь из мастерской. Дверь с грохотом захлопнулась.

— Я бы предпочел, чтобы ты предложил решение, обладающее большей степенью постоянности, — раздался дребезжащий голос через скрытые вокс-эмиттеры зала.

Зашипела гидравлика, зажужжали незаметные механизмы, открывающие отсек, и Эйнар наконец выглянул из кабинета.

Он не был тем, кого большинство склонно ассоциировать с создателем и поставщиком оружия, но этот маленький человечек — скрюченный как гаргулья, лысеющий и, по-видимому, недоедающий — умел удивлять тех, кто его недооценивал.

— Возможно, но если оставить нескольких в живых, они передадут этот страх своим маленьким друзьям, — усмехнулся Драск. — Неужели времена стали настолько трудными, что тебя чуть не отметелили трое отбросов Алого Двора?

Эйнар насмешливо фыркнул.

— Ничего подобного. Я всецело контролировал ситуацию.

— Разумеется.

— Я уже достаточно натерпелся и без твоих попыток острить, Драск! — прощебетал Эйнар.

Кильон поднял руки в извиняющемся жесте, и оружейник вздохнул.

— Непростые времена, Драск, даже для меня. Из тех, что порождают отчаяние и некоторую степень… смиренного самодовольства. — Мастер смущенно опустил взгляд. — Я позабочусь о том, чтобы впредь ужесточить меры безопасности. — Он отряхнул руки о фартук и снова посмотрел на Кильона. — Кстати, что привело тебя сюда? Не только стремление спасти мою жизнь и средства к существованию, я так понимаю? Ты никогда не принадлежал к тем людям, которые приумножают свой арсенал. Разве что запасным оружием иногда, конечно.

— Мне нужен совет, — просто ответил Драск и бросил перед Эйнаром шкатулку-верикварий.

Глаза оружейника расширились, и он полез под прилавок за маленькими кузнечными очками. Выдвинул увеличительные линзы и наклонился ближе.

— О, я вижу… — прошептал он. — Можно мне?..

Мастер указал на верикварий. Пробатор кивнул, и Эйнар открыл емкость и вынул осколок металла. Тот со звоном ударился о прилавок, и оружейник снова наклонился, широко раскрыв глаза в абсолютной сосредоточенности. Он достал небольшой металлический инструмент и брезгливо соскреб с вещдока засохшую кровь.

— О да, он довольно мил. Не из примитивной стали, какую использовали бы эти негодяи, о нет. В нем чувствуется благородство. Я полагаю, это прецизионный инструмент. Почти хирургический, Драск. Медицинская сталь. Высококлассный клинок, из тех, которыми орудуют в кишках гильдийского барона или вводят свежую дозу ювената. — Он влажно усмехнулся. — Где же ты его нашел?

— Как обычно, — со вздохом пояснил пробатор. — Тело чужака. Тип из верхнего клава. Может, он слишком бросался в глаза своим товаром, как ты, а?

Эйнар смерил Драска холодным взглядом, и тот рассмеялся.

— До сих пор не могу поверить, что ты оказался настолько безрассуден, чтобы такое допустить.

— Ты хочешь узнать о своем трофее или нет? — Эйнар хмыкнул, снимая очки с носа.

Драск ответил кивком, и маленький человечек продолжил:

— Кому бы он ни принадлежал — твоему убийце или его жертве, — это прекрасная работа. Еще немного лучше, и я бы решил, что это изделие Механикус. В нем присутствует мастерство, но я не вижу клейма создателя.

— Спасибо. — Драск смахнул осколок в шкатулку и положил ее обратно в карман. — Можешь считать, что в этом отношении мы квиты.

— О, весьма любезно с твоей стороны. — Эйнар засуетился за прилавком. — У Кильона Драска и в мыслях нет шантажировать меня. Ты странный, Драск, — пробормотал он, когда пробатор развернулся, чтобы уйти. — Слишком от тебя улицей несет!

Тусклый свет далекого багрового солнца поблескивал в лужах холодной талой воды из генераториума и воздуховодов здания и на сохранившихся участках льда. Драск чуть не поскользнулся на этой тонкой корке — так страстно желал оказаться снаружи, как можно дальше от гнета внутри. На мгновение он замер, споткнувшись об эту мысль, и чуть не рассмеялся.

Гнета внутри здания или его самого?

Он не привык к замешательству такого рода. Внезапным спазмам боли и муки, накатывающим изнутри. Думал, они остались позади: симптомы его ранения, отголоски, что мучили на протяжении всего выздоровления, почти злорадный прощальный дар, оставленный ему Алексием.

Недоверие. Подозрительность. Непрекращающаяся судорога очарования, смешанного с омерзением… Он видел, как эти чувства и склонности действуют на других. Как люди реагируют на них, а значит, и на него — с вечной настороженностью. Драск давно уже смирился с тем, что никогда не продвинется вперед, что его проигнорируют и неправильно классифицируют. У одних он слыл фрондером и чудаком. Другие могли бы счесть его психом… а то и без пяти минут чудовищем.

Он подумал о высеченных в главном зале Бастиона огромных словах, начертанных в эпоху, давно уже ставшую легендой, а не историей:

«ОТСТУПНИЧЕСТВО И НЕПОВИНОВЕНИЕ — ГРЕХИ СЛАБЫХ. ВЕРНОСТЬ — СИЛА ПРАВЕДНЫХ».

— Слова, чтобы жить, — пробормотал Драск, — или умереть.

Он закутался в пальто и пошел дальше, сквозь холодный воздух и наползающий шторм, чувствуя нависшую над ним угрозу дождя, но все равно полный решимости преодолеть расстояние пешком.

Ему требовалась ясность, которую он надеялся обрести в движении.

— Нам нужно уходить, — заявил Драск, направляясь к двери.

Сунув ладонь в карман пальто, он взялся за ручку и скривился — жар ощущался даже сквозь многослойную искусственную кожу и бронеподкладку. Пробатор собрался с духом и рывком распахнул створку.

Их глазам явился образ преисподней.

Густой дым заполнил комнату. Драск едва мог видеть, что творится даже в паре метров: черные клубы бурлили, устремляясь вверх по узким лестницам и коридорам. Тьму освещало мерцание оранжево-алых языков пламени, скачущих и ползущих сквозь дряхлое здание. Огонь был хищным. Голодным. Живым в том смысле, какой человечеству еще только предстояло по-настоящему постичь.

Они оказались в ловушке вместе с ним. Застряли между его голодом и стенами.

— Нам нужно уходить! — повторил Драск, на этот раз более решительно.

Ланипенда кивнула и поспешила следом. Он жестом велел ей пригнуться и нырнул вниз сам. Едкий дым забил рот и ноздри. Пробатор поднял руку и закрыл лицо, пытаясь отразить зловоние; Аделла плотнее закуталась в мантию. Он слышал дыхание женщины прямо у своего уха, пока они спускались к центральному залу, пересекая мостики и опорные платформы.

Мостики заскрипели от внезапного порыва сверхнагретого воздуха. Часть из них оторвалась и с грохотом рухнула в пекло, но другие все еще держались — слишком хорошо врезанные в стены или опирающиеся не на дерево, а на сталь и камень. Гигантские полотнища ткани соскользнули, хлопая, как огромные крылья, прежде чем их поглотила финальная апокалиптическая вспышка.

Внизу, на других переходах, сестры Дома Благодати удирали, словно испуганные животные. Кильон прижался к полу, наблюдая за беготней. Некоторые заблудились среди дыма и огня. Драск мог лишь смотреть, как они спотыкаются и, потеряв равновесие, падают — в более глубокую тьму или на пол, скрываясь в чаду или под обломками. Приподнявшись, он потянулся назад, чтобы нащупать Аделлу.

Именно в тот момент, наполовину повернув голову, пробатор заметил движение.

Сначала он решил, что это игра неверного света или осыпающаяся кирпичная кладка, но затем вновь мельком увидел фигуру. Человеческую фигуру, черную на фоне дыма и поднимающегося пламени.

— Мне нужно, чтобы ты шла вперед, — крикнул Драск. Женщина запротестовала, но он поднял руку. — Ты знаешь это место. Знаешь, где твои сестры. Вытащи их. Я буду прямо за тобой.

Глаза на испачканном сажей и грязью лице расширились, но ланипенда кивнула и двинулась дальше. Припав к полу, она проползла по мостику, а затем пропала из виду.

Драск вытащил автопистолет. Он заставил себя подняться и пойти, но не вслед за Аделлой, а по другому проходу, где скрылась та фигура. Поджигатель. Поджигатель. Одной рукой Драск шарил во тьме, а другая держала наготове пистолет. Имплантат радужки находился в постоянном движении, пытаясь прояснять противоречивые сигналы в клубящемся дыму. Из сумрака вспыхнули призрачные значки — фантомные показания, которые умерли, как только родились. Рука пробатора дрожала, дергаясь то в одну, то в другую сторону, пока он пытался захватить свою добычу.

Если она вообще существовала. Он поймал себя на том, что гадает, не увидел ли то, что хотел увидеть. Может, имплантат неисправен, или же гиперактивное и воспаленное воображение Драска создало иллюзию, за которой он погнался.

Он понял, что путь, по которому он шел так высоко в пылающем доме, вел скорее всего к выходу на крышу, и зашарил свободной рукой по штукатурке стен. Все провоняло гарью — резким запахом древесины, перегретого металла и смрадом паленой плоти и волос, поднимающимся снизу. Он сплюнул и услышал, как слюна зашипела на полу. Драск боялся, что его следующий шаг будет последним. Мостик может провалиться под ним в любой момент, все здание может пошатнуться, и он упадет. Он умрет здесь, неоплаканный и забытый, — просто еще одна жертва случая и злого умысла.

Словно услышав его мысли, зверь метнулся вперед из дыма. Радужка пробатора быстро моргнула с внезапным узнаванием, когда фигура бросилась к Драску. Несмотря на льнущий к твари дым, он различил каждую деталь, каждый изгиб и вмятину на ее бронированном облегающем комбинезоне, сияющем в бликах пламени. Цепляясь за углубления шлема, глаз выделил детали стилизованной звериной морды с оскаленными в рыке челюстями, обретшей почти гололитическую жизнь благодаря пойманному свету.

Драск мгновенно прицелился и нажал на спуск. Выстрел прошел мимо, ибо нападающий — поджигатель — нырнул в сторону. На черных стальных клыках играли отсветы горящего здания, став еще более инфернальными. Враг сокращал расстояние слишком резво, а затем напряг поджарые мускулы и прыгнул. На черном фоне доспехов блеснула отраженным огнем сталь, и в его руке появился клинок, нацеленный Драску в горло.

Кильон отступил, попробовал выстрелить снова, но теперь соперник оказался слишком близко. Внутри его защиты. Пробатор дважды разрядил оружие, глядя, как взорвалась каменная кладка в бессильном акте вандализма, а затем свободная пятерня атакующего сомкнулась вокруг его руки с пистолетом и вскинула ее вверх. Крепкая хватка стиснула кисть, заставив палец Драска опуститься и опустошить обойму в потолок. На них брызнул дождь пыли и обломков, и противник внезапно обернулся призраком, покрытым тонким, слегка тлеющим слоем грязно-белого цвета. Враг отряхнулся, на мгновение отступив назад, словно забарахлил набор датчиков шлема.

Драск высвободил руку, перехватил пистолет и ударил рукоятью по боковой поверхности шлема, затем, отпрянув, замахнулся снова. Взвился и полоснул клинок, соскользнув с подкладки его пальто. Драск зарычал, сполна отдавшись элементарнейшему из людских побуждений. То был закон дикой природы, обычай улицы — убей, или будешь убит. За годы службы он неоднократно прибегал к насилию со смертельным исходом, но никогда по-настоящему не наслаждался этим так, как другие. В прошлый раз он убил Алексия…

Он направил в удар всю ненависть, ярость и разочарование. Осколки разбитой жизни. Разрушенного доверия и потускневшей веры. Он гнал эти чувства каждым взмахом своей импровизированной дубинки. Он услышал, как что-то хрустнуло. С боковой стороны шлема посыпались искры, когда погнулась одна из линз. Он ударил снова, и весь окуляр оторвался с почти органическим хлопком. Атакующий попятился, и Драск наконец увидел, что скрывалось за броней. На него уставился бледно-голубой глаз, влажный от боли и красный от дыма. Внезапно Драск осознал, что фигура определенно принадлежит мужчине. Но едва он успел осмыслить это, как тот врезал бронированным лбом ему в лицо.

— Черт! — булькнул Драск и отшатнулся, закрывшись руками.

Он ощущал вкус крови, стекающей по задней стенке горла и забивающей ноздри, но встряхнулся. Попытался игнорировать пульсирующую резь. Сплюнул густой алый ком и вытер губы тыльной стороной ладони. Ему показалось, что один зуб шатается.

Драск подавил боль и заставил себя двигаться вперед. Сгустившийся дым бурлил безумными водоворотами в умирающем здании. Липкий жар покалывал кожу. Пот струился по телу, пропитывая одежду. Просто чудо, что сам он еще не загорелся.

Все, что мог чувствовать Драск, — это едкую вонь горящей древесины и ее вкус, смешанный с медной остротой собственной крови. Он закашлялся, отплевываясь, когда дым попал в легкие. Зрение затуманилось до такой степени, что даже радужка мерцала, прокручивая хаотичные предупреждающие диалоги на сетчатке.

Он попытался сморгнуть надписи, почти запаниковав от незнакомого интерфейса. Столько времени прошло, и это никогда ему не нравилось… Помоги ему Трон, Драск не хотел умирать с этой штукой, пульсирующей внутри черепа. Отсчитывающей его последние мгновения — предопределенный час, записанный в его душе лишь затем, чтобы быть выраженным с помощью непостижимых механизмов технологии.

Мысли неслись вскачь, сердце бешено колотилось. Голова шла кругом. Возможно, из-за недостатка кислорода. Значит, вот как реагирует близкий к смерти разум? Драск попытался вспомнить, когда в последний раз испытывал такое.

Распростертый на полу старого поместья Гилатов, с клинком Алексия, торчащим в животе.

Он не умер там. Он не умрет сейчас.

Драск протиснулся сквозь дым, следуя за противником, пока не выскочил через какую-то дверь на холодный и свежий воздух. Он делал большие судорожные глотки, упираясь руками в косяк. Выход на крышу. Темные клубы вились вокруг него, как невозможный выдох драконоподобного зверя или шлейф фицелина после артобстрела.

Он услышал, как где-то вблизи завыли горны. Драск огляделся, тяжело дыша, как животное, пока у него не перехватило горло.

Враг все еще оставался на крыше. Кильон наблюдал за ним, пока тот, грациозно двигаясь по краю, оценивал доступную территорию. Драск впервые увидел его целиком, на открытом пространстве. Черный бронированный костюм поверх обтягивающего комбинезона того же цвета. Гладкие пластины с гравировкой в виде утрированной мускулатуры подогнаны под его телосложение. Шлем в форме рычащей морды зверя полностью закрывал голову, за исключением сломанных участков, и темный металл отражал свет. Все в этом существе дышало энергией хищника. Поджарого и грозного.

Мышцы под комбинезоном напряглись, и мужчина бросился бежать, прыгая по крыше, когда Драск закричал:

— Стой!

Он вогнал запасную обойму и выстрелил. Чересчур большое расстояние, а его жертва слишком быстра. Противник уклонялся от каждой пули, а затем спрыгнул с края кровли.

Драск помчался вдогонку, огибая выступающие дымовые трубы и стараясь не поскользнуться в лужах тающего снега. Он увидел, как мужчина ударился о крышу дома напротив. Перекатившись по покрытой слякотью поверхности, поджигатель вскочил на ноги. Кильон посмотрел вниз. Ощутил внезапное головокружение. Тошнотворная дрожь растеклась внутри, как масляное пятно. Драск отступил назад, не в силах подавить нарастающий ужас.

— Ничего не поделаешь, — выдохнул он.

И побежал. В отличие от своей шустрой и твердо стоящей на ногах жертвы, пробатор был неуклюж и хрипло дышал. Нездоров в столь многих отношениях… Он бросился вперед и ощутил рывок внезапной, отчаянной невесомости.

Он уже видел, что не допрыгнет. Край здания пронесся мимо глаз так близко, что Драск мог протянуть руку и коснуться его. Он приготовился к удару. Дыхание стало неистовым стаккато в ожидании боли.

Та пришла с внезапным лязгом металла. Драск ощутил, как боль пронзила грудь. Руки заметались в поисках опоры и сомкнулись вокруг каких-то прутьев. Сжав кисти так, что побелели костяшки пальцев, Драск открыл глаза.

Он цеплялся за спасательные леса, которые поддерживали здание. Он чувствовал на ладонях влагу — частично пот, частично талую воду с постройки. Пробатор стиснул зубы и с трудом подтянулся.

Он лежал там, распластавшись и тяжело дыша, пока его не нашли санкционеры.

— Мы едем не в ту сторону, — пробормотал Драск.

Он развалился в задней части «Преграды», прислонившись головой к бронированному стеклу автомашины.

Его проигнорировали. Их было двое — один на пассажирском сиденье, а другой за рулем, — но из-за болеутоляющих бальзамов, которые ему дали, а также расстояния и их брони он не мог различить ни одной истинной детали.

Единственной просьбой Драска было вернуть его в Бастион, но даже тут они умудрились накосячить.

Незадолго до того Драск позволил медикам заняться его ранами — обработать несколько ожогов и перевязать грудь. Одна из медике обеспокоилась тем, что пробатор мог сломать ребро, но он предпочел оставить эту информацию без внимания, удовлетворившись тем, что любое дальнейшее обследование так или иначе прольет на это свет.

Он попытался реквизировать транспорт прибывших санкционеров. Те проигнорировали. Конечно, Драск пришел в ярость, но коллеги отмахнулись и от этого — так же, как сам он пропустил мимо ушей медицинский совет. И лишь когда Кильон попросил, чтобы ему разрешили сопровождать их обратно в Бастион, санкционеры согласились. Но только после длительного обмена вокс-сообщениями с кем-то из вышестоящих.

Драск откинулся на спинку сиденья, свесив голову, и постарался сосредоточиться.

— Я сказал, мы едем не в ту сторону, — настаивал он, теперь громче.

Один из санкционеров оглянулся. Рот под забралом шлема кривился в усмешке.

— Мы едем туда, куда нам приказали.

— Не туда, куда приказал я.

— Нет. Не туда, куда приказал ты, — сухо заметил санкционер.

Машина покатила немного быстрее, сделала серию крутых поворотов и спустилась в лабиринт улиц на северной границе округа.

Драск моргнул. Он прижал ладонь к стеклу и оглянулся на спутников.

— Куда мы направляемся? И по чьему приказу?

Он вышел в холодный и тусклый свет города.

Никто не последовал за ним. Ни санкционеры, ни Марита. Но снаружи он все еще не мог сбежать: рядом околачивался Нэч. Пробатор наблюдал, как тот задержался у автомобиля марки «Димаксион», остановившегося у здания. Фемус курил что-то изысканное, на порядок более редкое и мощное, нежели лхо. Странный аромат специй плыл в неподвижном воздухе, затем магнат улыбнулся, охранники в сине-золотой парче скользнули в машину вместе с ним, и он был таков. Прочь, в утробу мегаполиса.

— Мне нужно домой, — пробормотал Драск.

У него выдались странный день и еще более странная ночь. Их тяжесть навалилась на пробатора, когда он брел до ближайшего узла маг-транса. После похищения у Кильона не осталось веры в Мариту и ее влияние. Если он сядет в другой автомобиль с незнакомыми ему санкционерами, то, безо всяких сомнений, окажется лицом вниз в порту. Просто еще одно тело в жиже и мутном прибое.

— Нет, — сказал он вслух, — даже она не настолько безрассудна.

В конце концов, несмотря на свои полномочия, Константус всего лишь мелкая рыбешка. Но, разумеется, по-прежнему блюститель. Драск надеялся, что, несмотря на подхалимаж, в ней еще осталась честность.

У них обоих больше общего, чем он, возможно, хотел бы признать. Они были стайной микрофауной глубоких морей или более глубокой пустоты. И все же, пока они барахтались и кувыркались, пытаясь выбиться наверх или просто выжить, за границей их мирка водились твари вроде Нэча. Мегахищники. Гигантские и непостижимые благодаря своему богатству и власти. Раздутые до такой степени, что им стало наплевать на крошечные жизни, попутно уничтоженные ими.

Город вокруг Драска был огромен. Даже менее развитый, менее обеспеченный район вроде Поляриса давил весом масштабной застройки. Драск шел мимо высоких стен, каждый дюйм которых покрывали пергаменты Министорума — приколоченные верующими и ревностными:

«ВЕРА — БАЛЬЗАМ ПРОТИВ ПРАЗДНОЙ ДУШИ!»

«СЛАВА ЗАКЛЮЧЕНА В ЕГО ИМЕНИ!»

«ТОЛЬКО В БОЛИ МЫ ОБРЕТАЕМ ЧИСТОТУ!»

Драск обнаружил, что порывается изобразить пальцами аквилу и рухнуть ниц перед стеной кающихся, как его учили в юности. Всплыли воспоминания, насыщенные ароматом храмовых благовоний. В действительности это никогда не было его призванием, и хотя отца разочаровал отказ Кильона принять священные обеты, он, по крайней мере, утешился тем, что отпрыск посвятил себя истинному служению Трону.

«Не все битвы ведутся среди звезд, сын мой, и не все они являются борьбой духа. Я горжусь тобой».

Гордился уже хотя бы тем, что Кильон не стал просто еще одним докером.

Он стряхнул с себя ностальгию и продолжил путь. Религиозные листовки постепенно сменялись пергаментами о розыске и банальными коммерческими плакатами. А когда стена закончилась, перед мужчиной внезапно вырос экран-хамелеон высотой с него самого. Главенствующий над этой стороной улицы, озаряющий золотистым светом все в непосредственной близости.

Сначала то был настолько яркий, трансцендентальный оттенок золота, что Драск принял его за очередное экклезиархальное занудство, однако затем картина обрела четкость. Мозолистая рука, рука рабочего, прокладывала путь через поле великолепных колосьев. Потом кадр поблек до простой белизны, украшенной надписью: «Живите в Его свете, от Его щедрот. «ВРАНКС»». Слова исчезли в очередном трепете фальшивого цвета, остался только логотип с рогатым зверем, и началось повторное воспроизведение.

Обещание лучшего мира могло разнестись далеко в таком округе, как Полярис. По всему бесчисленному множеству районов, от Алефа до Нуля, он взывал к такой надежде. Большинство местных жителей никогда не увидят ничего за пределами своего округа или города, не говоря уже о каком-нибудь далеком агромире, но на мгновение они могли помечтать. Прогуляться по этим нивам и ощутить зерна под пальцами.

В служении можно познать определенную степень удовлетворения, чувство завершенности. Так были устроены торговые синдикаты, Варангантюа, Империум в целом. Помощь через служение. Мощь долга, направляющая людей к их судьбам… Именно так жили массы народа. Закованные в цепи, созданные много поколений назад. Привязанные к идеям чести, выкрикиваемым с автокафедр или молитвенных барж, петляющих вдоль берега.

— Все мы гоняемся за чужими призраками, — пробормотал Драск.

Он на мгновение остановился, высвеченный повторяющимся мерцанием хамелеон-экрана, а затем направился к маг-станции.

Времени и впрямь ушло немного.

Поездка в Бастион прошла без происшествий, но пассажиров стало больше. Драск глазел на ряды усталых трудяг, занимавших сиденья. Он задавался вопросом, какими жизнями они живут, навстречу каким судьбам их везут. Сколькие из них бороздили холодные и застойные воды, чтобы выжать оттуда хоть какую-то жизнь? Кто из них трудился на фабриках боеприпасов или был наемным работником организаций типа «Вранкс»? Он поймал себя на том, что разглядывает униформу — почти сплошь имперскую шиферно-серую, — отыскивая рогатый логотип агроторговой компании «Вранкс».

И находил его, безошибочно, снова и снова. Его глаза скользили по ветвистым изгибам рогов — на самом деле скорее пантов, — окрашенных зеленым или золотым в зависимости от ранга.

«Мелкие рыбешки». Драск обдумал эту мысль, испытывая вину. Он видел, каким людям служат эти рабочие, даже сами этого не зная. Он не мог возложить на руководителя смены ответственность за действия человека из мелкой знати, сколь бы противной ни казалась ему медленная порча, вызванная вниманием Нэча.

Один из работяг прервал собственные раздумья и уставился на пробатора. Драск моргнул в ответ и отвел взгляд, смущенный тем, что его подловили, но состав уже с грохотом остановился. Кильон сошел и постарался не думать о длинной руке «Вранкса». Или Фемуса Нэча.

Сбежав по ступенькам, Драск вышел на улицу. Попробовал сосредоточиться, восстановить спокойствие, но хватался лишь за пустой воздух. Опустил руки, сжимая и разжимая кулаки, и поспешил вперед, в пробуждающийся город.

Горны и сигналы тревоги преследовали его по пятам. Варангантюа никогда не спал, да и будил определенно без вежливости. Драск пересекал улицу не глядя и резко повернул голову, когда раздался гудок автомашины. Извиняющимся жестом он поднял руку и убрался с дороги. Быстро, как испуганный фелид. Вскоре Кильон оказался в пределах видимости угрюмых серых стен Бастиона и под пристальным взором его управляемых сервиторами орудий и патрульных сервочерепов. Глаза лоботомированных и мертвых наблюдали за ним. Отслеживали его движения с гибкой, пустой легкостью. Он старательно не смотрел вверх, чтобы не привлечь внимания грозных оборонительных установок Бастиона.

Он поднял голопечать, подвергся сканированию сетчатки и анализу крови, а затем преодолел унылую однообразную вереницу охранных блокпостов. Санкционеры пропускали товарищей вперед или останавливали отдельных лиц для более тщательного досмотра. Нескольких штатских, ожидавших своей очереди, поспешно увели в боковые комнаты для дальнейших расспросов.

Не удостоив это вниманием, Драск прошел через блокпосты в сам Бастион с грацией того, кто имеет полное право здесь находиться, и быстро пересек главный зал — огромное помещение с каменными колоннами, заполненное деревянными скамьями и непрерывным стуком клавиш, посредством коих фиксировалась информация и переписывались отчеты. Расположенный между двумя широкими лестницами зал являл собой грубый овал непрерывной активности. Бьющееся сердце разведки и бурлящий тигель, из которого отбывали подразделения санкционеров, лязгая доспехами под грохот бронированных дверей. Драск обогнул кутерьму, взобрался по лестничному маршу и сел на свое место. Лениво поморгал, прокручивая данные радужки. Изображения всплыли из хранилища внезапным шквалом жутких крупных планов.

Больше всего на свете он хотел поместить эту информацию в контекст. Ему нужны были файлы Трала и Фарентиса. Чтобы их сопоставить, прощупать любые точки соприкосновения. Казалось, торгового функционера и уличного мошенника разделяет целый мир, но все-таки должно найтись хоть что-то… Драск сосредоточился, все еще неуверенный в том, как работает инфопелена, будучи состыкованной таким образом, и инициировал полную синхронизацию данных между его сохраненной информацией и существующим файлом по делу о двойном убийстве.

В поле зрения вспыхнули руны оповещения.

> Некогерентная Передача Данных. Файл не существует. Ступайте пред взором Трона и познайте чистоту надлежащей инфогигиены.

Драск моргнул, чтобы рассеять настойчивые прокручивающиеся сообщения. Он чувствовал, как за глазом нарастает боль, трепеща, пульсируя алым цветом слов, прожигая себе путь на сетчатку. Казалось, будто все глазное яблоко горит огнем, снова опутанное паутиной суспензорных жилок, только теперь раскаленных добела.

Кильон с трудом встал и нетвердой походкой направился к лестнице. Он сдерживал боль, изо всех сил стараясь казаться невозмутимым и неспешным.

Он спускался все ниже, ниже в недра здания — туда, где, как он надеялся, должна работать Амелья.

Если это ее смена.

Драск ворвался через двойные двери во флигель медике, бешено вертя головой из стороны в сторону в поисках Визарт. На мгновение он осознал, как нелепо, должно быть, выглядит. Полубезумный и дикий, челюсти сжаты от боли, глаза пылают. Он даже вообразил, что другие могут видеть багровый свет, раздувающий его глазное яблоко, пульсирующий, будто сигнал тревоги. Драск чертыхнулся себе под нос, споткнувшись и врезавшись торсом в один из хирургических кабинетов. Острые блестящие инструменты упали с края и загремели по полу. Он попытался заговорить, но не смог. Запертый в собственном теле, с парализованными мышцами, он силился произнести хоть одну связную мысль. Драск чувствовал, как в уголках его рта пенится слюна.

Визарт уже кричала, решительно входя в центральный зал:

— Что, во имя Трона, здесь происходит? Клянусь, я привлеку вас, кадетов, к ответственности, если вы хотя бы… — Она ахнула, увидев его. — Кильон? О Боже-Император.

Пробатор попытался дотянуться до нее. Его руки бесполезно стучали по столу. Она прижала к его горлу автоинъектор и привела в действие с гидравлическим шипением. Драску вдруг стало холодно. Внутри расползлось онемение, и тело перестало дрожать. Амелья подхватила Драска, когда он начал падать, помогла сесть на стол, а затем отвернулась, чтобы порыться в одном из многочисленных ящиков. Драск слышал лязганье металла и вой чего-то активирующегося, но звуки были негромкими. Как будто доносились издалека.

Он снова оказался в том холодном черном море. Той пустоте небытия, заползающей в каждую его клеточку, настолько плотной, что он даже не мог закричать.

— Держись, держись, — бормотала Визарт.

Амелья посмотрела на него сверху вниз, сосредоточенно нахмурившись, и прижала что-то к его виску. Он вообразил себе комковатую штуковину из холодной стали и липкой резины. Ощутил, как впиваются присоски, и почувствовал укусы крошечных иголок. Боль вернулась. Глубоко в нервах. Душевная мука, которая разорвала короткую передышку от анестезии в клочья и нырнула прямо к угнездившемуся в его глазнице клубку агонии.

— Осталось недолго, Кильон, — выдохнула медике. — Трон, я ведь предупреждала тебя — я предупреждала тебя — за ним следить. Что ты сделал с этой чертовой штукой?

Он попробовал объяснить, выдавить из себя хотя бы простейший ответ, но слова все равно не шли на язык. Горло сжималось, будто Драск тонул на суше, и он был уверен, что ощущает вкус крови. Что-то в его голове собиралось лопнуть. Он чувствовал запах гари.

— Я… — попытался сказать он.

Его опять поглотила тьма.

Пирамида, составляющая сердце главного комплекса «Вранкс», вблизи выглядела противоречиво. Полностью искусственная, созданная в прошлые века и обслуживаемая механически, она вызывала странно естественную симпатию у тех, кто на нее смотрел.

Огромные стеклянные панели диковинным образом ловили тусклый солнечный свет, сияя изумрудом давно исчезнувших лесов, сверкая глянцем патины и вызывая ассоциации с ярким буйством цветущей плесени.

Она казалась такой живой, не в пример опоясывающему ее округу. Другие здания были грубыми, готическими, украшенными лишь знаками упадка. Они выставляли напоказ граффити, структурные разрушения и свою серую бледность с какой-то нездоровой гордостью — как шрамы боксера, клейма бойца и воина, — но все же терялись перед царственным великолепием шпиля «Вранкс». В то время как Бастион-П выглядел приземистым и коренастым, уверенным в собственной мощи, штаб-квартира создавала ощущение силы в хрупкости. Шпиль не просто излучал власть. Он отражал ее.

При приближении Драска охранники в зеленой броне вскинули руки в латных перчатках. Пробатор спокойно сунул руку в карман пальто и достал голопечать. Вспышка его удостоверения отразилась на черных забралах шлемов, и, даже не видя лиц стражей, он знал, что те вытаращили глаза. Не в шоке, а с молчаливым раздражением оттого, что кто-то подверг их собственный авторитет сомнению. Вторгся на их территорию.

Он удостоил караульных отстраненной улыбкой и прошагал мимо, в элегантный блеск главного зала приемов.

Это было широкое открытое пространство, искусно оформленное и организованное. Драск двигался вдоль ряда золотых статуй — изображений человеческого тела в типично имперском вкусе: гибко-мускулистые, каждое в собственной позе — от спокойной ходьбы до стремительного бега. В идеализированных антраша они протянулись дугой по мраморным полам на подступах к стойке администратора. Драск закатил глаза, проходя мимо. А дальше вырисовывались еще более колоссальные фигуры — огромные каменные изваяния имперских героев, на плечах которых отдыхали херувимы, бормоча и воркуя перед новым взлетом.

При всех своих богатстве и власти торговые синдикаты существовали исключительно в тени воли Императора. Их сокровища и шик казались никчемными под холодным мрамором и железом имперского правления. В сравнении с ним позолоченные статуи выглядели почти комичными, как заблудившиеся детские игрушки.

И все же каждая из этих скульптур стоила больше, чем он и основная масса обитателей округа заработают или увидят за сотню жизней.

Мраморный пол приподнялся, превратившись в стойку из плит, за которой находились служащие в униформе, кивая и улыбаясь прохожим или отвечая на вопросы. Женщина с безупречно уложенными темными волосами просияла навстречу подошедшему Драску.

— Чем я могу вам помочь, сэр?

На таком близком расстоянии он увидел, что ниже талии она состоит из гнезда кабелей и поддерживающей пневматики. Вплетена в саму структуру торгового синдиката так же прочно, как и любой сервитор.

Драск снова извлек свою печать. На лишенном шлема лице дискомфорт отразился куда заметнее.

— Я пришел к Фемусу Нэчу, — заявил пробатор, а затем на мгновение замешкался. — Если он свободен.

Лицо женщины сморщилось, когда она пробормотала что-то в ответ. Столкновение с офицером Блюстителей явно не входило в программу начавшегося дня. Пальцы служащей казались размытым пятном на установленных перед ней рунических клавишах, и Драск разглядел отраженные данные, бегущие по ее глазам так же резво, как, должно быть, и на вид-экране. Она кашлянула, опомнилась и с застывшей улыбкой обратилась к нему:

— Извините, сэр, но он недоступен до особого распоряжения. Я могу организовать будущую корреспонденцию, но в настоящее время возможностей для диалога нет…

Женщина замолчала, поняв, что на самом деле пробатор не слушает.

— Сэр?

— Просто сообщи мне, где он сейчас. Благодарю.

— Боюсь, что это невозможно, как я уже сказала.

Драск заметил, как ее глаза метнулись в сторону, чтобы привлечь внимание службы безопасности. Охранники в простых зеленых бронежилетах — более изящных и блестящих, чем рухлядь, которую выдавали в Бастионе, — оглянулись, будто желая вмешаться. Шоковые дубинки висели наготове у них на поясах, как церемониальные булавы.

Кильон скупо улыбнулся и отступил. Он уже хотел развернуться и уйти, когда женщина опять наклонила голову. Она нахмурилась в раздумье, а затем вздохнула с чем-то похожим на раздражение. Служащая резко махнула рукой, и на этот раз один из стражей все же пришел ей на помощь, сжимая в пальцах шоковую дубинку, ища предлога пустить ее в ход.

— Простите меня, сэр, — сказала женщина. — Похоже, что лорд Нэч все-таки будет свободен. — Она вымученно улыбнулась охраннику. — Не мог бы ты отвести пробатора наверх, Лукиан[3]?

В сравнении с неброским, даже щадящим видом первых двух тел зрелище третьего стало сюрпризом.

Более не желая бросать жертву там, где ее настигла смерть, злоумышленник решил выставить труп напоказ. Прибыв на место преступления, Драск очутился перед неплотным полукругом вериспиков и санкционеров, с задранными головами взирающих на то, что осталось от человеческого существа.

— Спаси и сохрани нас Трон, — выдохнул Драск.

Тело было обмотано цепями, натянутыми на железный стержень люмен-столба. Драск стоял достаточно близко, чтобы видеть свирепые острия крючьев, пронзающих мертвую плоть. Кровь покрывала опору, подобно ржавчине. Даже на расстоянии Драск понял, что это не первая жизненная влага, запятнавшая поверхность столба. В нем укоренилась скверна, как будто эхо и естество убийства со временем просочились в металл.

Драск подумал о макроскотобойнях недалеко от места, где нашли первые тела. Представил вздернутые туши — обескровленные и подвешенные точно так же, как этот мертвец.

Но там было методичное промышленное действо, а здесь — нечто глубоко личное. Более детальное и скрупулезное членовредительство, чем предыдущие. Ниже талии не осталось ничего, лишь ужасная кровавая пустота. Свисающие обрывки раскромсанной кожи и мышц. Кишки и другие внутренности изъяли — и на сей раз вместо них не подложили в насмешку ткань. Драск глянул вниз, ища выпавшие потроха, но не увидел ничего, кроме медленно растекающейся по земле лужи крови. На этот раз убийца забрал больше. Органы и нижнюю половину тела.

Труп он оставил на всеобщее обозрение, прямо у входа в боковую улочку вдоль причала с полосой чахнущих, наполовину закрытых ставнями коммерческих владений и заброшенных складских помещений.

Драск протиснулся сквозь толпу наблюдателей, игнорируя ворчание и негодующие крики. Никто не подходил ближе. Вместо этого люди отступили назад, словно боясь того, что может произойти. В воздухе чувствовалось нервное напряжение, столь же ощутимое, как излучение реактора. Пробатору казалось, что он почти слышит щелчки дозиметра, как будто сам был всего лишь инструментом, орудием для обнаружения человеческой слабости. Прожить жизнь в качестве простого приспособления… И неважно, по милости Алексия или Константус. Нэча или Вранкс.

Бремя подобной ответственности могло утащить человека на дно. Ткнуть лицом в пыль и грязь большого города.

Сентиментальные мысли были ниже его достоинства. Кильон стряхнул их, обернулся и с облегчением увидел Олиар, которая преодолела толпу санкционеров и встала рядом с ним перед трупом. Она кисло улыбнулась Драску и протянула пару стандартных смотровых перчаток.

С резким щелчком пробатор натянул их, затем присел на корточки и осмотрел грязь у основания столба, заметив нечеткие пятна, которые могли быть отпечатками ног — примерно такого же размера, что и на месте обнаружения Фарентиса. Драск нахмурился: у него больше нет изображений в буфере, которые можно извлечь и сравнить. Он прибег к несовершенному инструменту памяти.

— Может, это и не добыча органов, — заметила Олиар возле него.

Парящий у ее плеча сервочереп уставился пустыми глазницами в землю. Казалось, даже святые мертвецы не хотят смотреть на это зрелище.

— Я и сам как раз об этом думал. Забавно, сколь многие находят согласие в очевидном. — Драск покачал головой. — Так кто обнаружил тело? Его явно оставили, чтобы привлечь внимание. Интересно, был ли у преступника кто-нибудь на примете, или он просто рисовался…

— Докер заканчивает смену и идет домой, — услужливо подсказала Олиар.

Она взглянула на висящего мертвеца. Кровь до сих пор стекала по столбу, минуя те участки, где она застыла и замерзла. Случайный порыв ветра привел тело в движение, и оно ударилось о столб со звоном цепей. Кто-то пробормотал себе под нос молитву. Другой изобразил знамение аквилы.

Драск отвернулся от коллеги и наклонился вперед, чтобы рассмотреть останки поближе. Он был так пленен очевидной бессмысленностью убийства, что не заметил ровной раны на горле мужчины. Разрез мясника. Полный презрения.

Убой. Вот какое слово пришло на ум. Более тщательные и жестокие увечья, нежели раны Меркуцио. Гораздо агрессивнее, чем осторожный и продуманный способ, которым убийца копался в Трале. В сравнении с этим убийство Хирама выглядело актом почтения. Любви. От внезапного осознания Драск закрыл глаза.

И снова их открыл.

— Есть виды гроксов, которых разводят в анклавах верхней части города, лелеют и холят. Ты знала об этом? Каждую их потребность удовлетворяют команды преданных сервов. Они ни в чем не нуждаются. А в конце их жизней, в определенное хозяевами время, этих существ приводят на убой.

— Это… достаточно трагично.

Олиар наморщила нос, опустившись на колени под телом и осматривая ближайшее пространство в поисках улик. Драск осознал, что на самом деле она не понимает. Возможно, и он тоже.

— Они проживают свои жизни, думая, что осенены благодатью, но в тот момент, когда высшая сила решает, что им пора страдать, они погибают абсолютно так же, как и все остальное. Я смотрю на мир и не уверен, завидовать ли этому невежеству или бороться с ним.

— Это имеет какое-то отношение к делу? — Замешательство Олиар усилилось. Ее глазные линзы щелкнули и перестроились. — Отступление и впрямь крайне интересное, но что-то я сомневаюсь, что это поможет жертве.

— Просто жизнь несправедлива, Олиар, — посетовал Драск. — И даже если ты считаешь себя в полной безопасности, конец всегда на расстоянии вздоха. Именно ты привлекла меня к этому делу. Я полагаю, не без веской на то причины? Независимо от драматичных отступлений?

— Совпадения говорят сами за себя, — ответила Олиар.

Она подняла руку, и сервочереп скользнул вперед. Волна зеленого света охватила место преступления, фиксируя подробности по мере обнаружения. Драск наблюдал, как луч переместился вверх и прошелся по трупу. В обновленном свете влажно заблестели свежие детали.

— Горло, перерезанное мясником. Изъятие органов. Значительное удаление кожи, мышц и костей. Это жатва. Не простое уличное убийство.

— Сделайте точное сканирование нижней части туловища, — приказал Драск.

Он поморгал, запечатлевая интересующие области, не без труда стараясь игнорировать постоянный зуд, сопровождающий пользование имплантатом. А это что такое?.. Драск наклонился ближе. В свете луча мелькнула более темная от кровоподтеков плоть. Он посмотрел на дугообразный рисунок ран.

— Сдается мне, тут следы укусов.

Олиар выругалась себе под нос и подняла взгляд.

— Ты уверен?

— Посмотри сама.

Олиар встала и, скривившись, вытащила пару подвижных проводов из основания сервочерепа, извивающихся, как механодендриты, в поисках интерфейса. Раздался щелчок и шипение, а затем вериспик откинула голову назад и обработала загруженные данные.

— Ax, — сказала она. — Ах да, я понимаю, что ты имеешь в виду. Очень похоже на следы укусов. Думаю, мы сможем сформировать гололитический компаратор. Идентификация зубов стала бы полезным инструментом для сужения круга подозреваемых. При условии, что у них есть недавние медике-сканы, мы сможем точно определить совпадение. Если, конечно, убийца — человек.

— Кто бы это ни был, он идет на больший риск. Становится безрассудным. Настолько увлечься своим преступлением, чтобы реально вонзить зубы в плоть…

Драск покачал головой и наклонился ближе, рассматривая тело под разными углами. Помимо изъятых органов и отсутствующих конечностей, на жертве имелись и другие хаотичные порезы. Но ни малейшего признака колебаний.

«Никаких трепетных сомнений или робости ума. Просто жажда, тяга, потребность убивать. Прожигающая его насквозь, как огонь, как кислота, как яд».

Пробатор с трудом сглотнул и заставил себя успокоиться. Смотреть на подобное зверство становилось все труднее. Он не мог воспринимать эту работу так же, как и прежде. Конечно, это никогда не было легко, но теперь скверна липла к нему. Он переходил от сцены к сцене, от злодеяния к злодеянию, и то, что он там подцеплял, как будто кралось за ним по пятам, шептало ему на ухо. Он чувствовал это, как хищную тяжесть. Саван, сотканный из криков и дыма.

Драск отступил, поморгал, сохраняя несколько финальных изображений висящего мертвеца, а затем махнул санкционерам:

— Снимите его. Давайте взглянем поближе.

Двое санкционеров положили останки на землю.

Промышленная цепь была толстой и прочной. Драск не увидел ни кузнечной метки, ни другого обозначения. Грубые крюки на конце предназначались для того, чтобы вонзаться в плоть и выдерживать вес тела. Таким цепям самое место на макроскотобойне: жестоко зазубренным, колючим, слишком примитивным для работ в доке. Выкованным не для того, чтобы впиваться в торс человека, скорее уж в гроксов и другие туши… Драск позволил руке скользнуть по всей длине цепи. Вообразил, что потребовалось бы, чтобы вогнать крюк в мышцы. Держать тело неподвижно, оскверняя его. Экспонируя.

— Крови немного, — заметила Олиар.

Череп завертелся вокруг нее, озаряя местность вспышками зеленого сенсорного света.

— Это означает, что тело, вероятно, перенесли из другого места, прежде чем подвесили, — сказал Кильон. — Меньше шансов, что преступнику помешают разделать жертву и забрать себе то, что он хотел.

Драск снова посмотрел на труп. Определенно эскалация. Излишество. Обычно в подобных случаях бывала передышка, «период остывания», что отличало такие убийства от бессмысленных действий запойного маньяка.

Драск глубоко вздохнул и позволил разуму сосредоточиться на деталях этого дела. Он оглянулся на столб, где еще недавно висела жертва. Представил себе…

Упругое тепло нетерпеливого дыхания, когда убийца с силой тянул за цепи. Не заботясь о том, что его увидят, или настолько смелый, чтобы не бояться. Напрягший мышцы в настойчивом порыве. Рисуясь. Пробуя кровь меж зубов.

Он перевел дух. Мир снова пришел в движение, и Драск увидел всё свежим взглядом.

Это утрирование было намеренным.

Совершенным напоказ. Пантомимой.

Убийца поступил так не потому, что должен был. Он это выбрал. Чтобы привлечь взгляд. Чтобы сделать акцент. Столь же ясный ход в игре, как перемещение фигуры по регицидной доске. Пробатор вздохнул.

— Я думаю, что это послание.

— Послание? — Олиар выглядела растерянной. — Я так понимаю, ты имеешь в виду что-то личное?

— Да. Верно. Послание для нас, отправленное тем, кто организовал убийство Меркуцио Фарентиса. Преступник жаждет нашего внимания. Достаточно заметный акт, чтобы привлечь наш взгляд и обратить к нему наши мысли. Кто бы это ни сделал, он хочет, чтобы мы осознали: он контролирует ситуацию. Он знает, что мы ищем, и подыгрывает. Возможно, он не желает, чтобы его нашли, но, клянусь Троном, он жаждет, чтобы мы поняли: он поблизости. Это предупредительный выстрел.

— Ты уверен? Наверняка это всего лишь предположение.

— Уверен, — тихо сказал Кильон. — Я чувствую это нутром. После всего, что случилось за прошедший день, это не может быть не чем иным, как холодным расчетом. — Он встал и огляделся. — Мне нужны пикты места преступления. Обеспечь нам физическую резервную копию и передай Визарт. Если возможно, вели ей проследить, чтобы некропсию провели в уединении. Вторичные копии всего. Проверь тут всё на предмет генов.

Его пальцы небрежно постукивали по кобуре пистолета «Царица».

Наблюдает ли убийца и сейчас? Из какого-нибудь укромного места? В этом городе тысячи глаз, и не все из них контролировались Блюстителями.

Драск огляделся. Район был не индустриальным, как первоначальные места выброса тел, но и не жилым. Несколько закрытых ставнями коммерций угрюмо таращились на пробатора. Верхние окна темны или занавешены плотными шторами, скрывающими свет. Древние береговые меры предосторожности… Он развернулся и посмотрел вдоль побережья, на туманные силуэты старых оборонительных орудий, которые все еще поддерживались в рабочем состоянии, но бездействовали на протяжении поколений. Воздвигнутые для войн, которые так и не начались.

— Драск? — спросила Олиар.

Он отмахнулся от женщины и, обогнув суматоху локалис сцелерис, двинулся по одной из боковых улиц. От края проезжей части, где нашли тело, этот проулок углублялся в гущу зданий. Пробатор засунул руки в карманы пальто и зашагал прочь от места убийства.

— Драск! — снова позвала Олиар.

— Дай мне пару минут! — крикнул он в ответ. — Я изучаю местность!

Если жертву убили в другом месте и переместили для омерзительной демонстрации, то это явно произошло на такой вот крысиной тропе. Отбросы и прочий мусор скопились по обеим сторонам, спаянные полузамерзшей талой водой. Они воняли хуже, чем флегматичный массив океана, и были почти столь же пусты. Драск перешагивал через кучи гниющих человеческих отходов, через пищащих и шуршащих грызунов.

Там и сям виднелись пятна — темно-красные, почти коричневые. На краю одной стены остался замерзший потек в полурастаявшем льду. Кильон поморгал, сохраняя изображения всего, что видел. Капелек, брызг, случайных пятен.

Он вытащил пистолет.

Тяжесть оружия в руке успокаивала. После пожара, инфогейста и насмешек безымянного убийцы так приятно чувствовать ее. Иметь контроль. Возможно, это просто паранойя, но Кильону было все равно.

Он посмотрел вверх. К стенам зданий льнули мостки, но все платформы и лестницы пустовали. Ни одна штора не шелохнулась. Ни одна темная фигура не вышла из тени со злобой в глазах.

Драск едва не рассмеялся. Он постучал пистолетом по бедру. Тук-тук-тук. Шум суеты на месте преступления долетал в переулок. Если бы он сосредоточился, то по-прежнему смог бы различить звон цепей, хотя их уже перерезали. Возможно, трюк ночи или его собственные воспаленные фантазии… Он отчетливо слышал свое громкое тяжелое дыхание, сопровождающее удары сердца.

Тени походили на живое существо, извивающееся в неверном свете города. Драск успокоил дыхание и развернулся, чтобы пойти обратно, к Олиар и остальным. Он не знал точно, что намеревался сделать. Чего надеялся достичь. Быть может, он все время обманывал себя мыслью о простых ответах. Что если он бросится во тьму, то найдет свою добычу. Что разгадка лишь в одной улице отсюда и что кто-то — что-то — наблюдает за ним.

Поворачивая, он едва не упустил знаки. Оглядываясь и скользя взглядом по стенам, он чуть не принял их за обычное граффити. Каракули банд, настолько распространенные в подобных местах. Зачастую аляповатые и вульгарные. Нарочито яркие, чтобы привлекать внимание как друзей, так и врагов, бросаться в глаза торговым баронам и запугивать простодушное население.

Эта надпись не была ни яркой, ни стилизованной. Она не выцвела и не потрескалась от старости. Ее нанесли твердым уверенным почерком, аккуратно, словно лазером. Высохшие чернила имели тусклый красновато-коричневый оттенок. Драск наклонился ближе и глубоко вдохнул. Ядовитая вонь мусора исчезла, сменившись медным запахом пролитой крови. Он с отвращением наморщил нос. И лишь тогда удосужился прочесть слова. Столь же категоричные и вызывающие, как любая трансляция на хамелеон-экране или храмовая клятва.

«ИБО ДЛЯ ВЕРУЮЩИХ БУДУТ ОНИ ЯСТВОМ И ПИТЬЕМ».

Кильон долго смотрел на эту фразу, медленно моргая. Теперь слова оседали у него в сознании. Они не принадлежали ни одному из известных ему катехизисов или религиозных текстов. Он рылся в воспоминаниях о юности, которую провел, уткнувшись носом в такие книги, но совершенно ничего не шло на ум. Его кожу закололо все то же предчувствие сектантства, которое он испытал в Доме Благодати. Чего-то низвергнутого, подкупленного и оскверненного. Слово «еретический» пронеслось у него в голове, сверкая ножами и отдавая смрадом костров, но Драск отверг его.

С такими делами ему возиться не пристало.

Пробатор поднял руки, дрожащие, несмотря на все его усилия, и сложил в аквилу. Это был почти непроизвольный, механический жест — простой оберег против страха и наползающей тьмы.

— Сюда! — позвал он.

В другом конце переулка повернулись головы. Санкционеры побежали к нему, грохоча ботинками. Он услышал шипение включенной шоковой дубинки и более тихое, едва уловимое потрескивание, когда кто-то активировал челюстелом.

Драск убрал пистолет в кобуру и указал рукой на стену. Он смотрел, как на каждом лице застывает конкретная эмоция. Растерянность. Отвращение. Человеческий опыт, раскрывшийся в полудюжине выражений, объединенных общей кровью и общим делом. Над ними кто-то издевался.

Он развернулся и пошел к месту преступления. Обдумывая свои варианты. Взвешивая возможности. Еще многое предстояло сделать. Но ему понадобится кое-какой совет. Альтернативное мнение.

Драск устроился в тесном пространстве станции отправки сообщений и взял писчее перо. Нацарапал тонким витиеватым почерком две записки, а затем, осмотрев обе, сложил и поместил в пневмотубусы, дожидавшиеся справа от него. Затем ввел первый набор координат и отправил капсулу с посланием в пронизывающие город трубы.

Она прибудет в Бастион, отмеченная приоритетом для внимания Амельи Визарт. Записка содержала подробности о том, чем занимался Драск, кого подозревал и куда собирался отправиться в итоге.

Второе письмо предназначалось старому осведомителю и указывало этому индивиду точное место, где будет Драск.

Он смотрел, как тубус умчался по сети, слышал глухое, равномерное лязганье-шипение транзита. Более надежный и трудный для перехвата способ, чем гонец, и менее отслеживаемый, чем инфопелена или вокс. Драск верил, что отправленные сообщения не попадут в чужие руки. Их прочтут лишь те глаза, для которых они предназначены.

Он представил себе, как послания несутся прочь — пылинки света в клубящихся нервах и железных костях мегаполиса. В грандиозном круговороте таких вещей его собственные действия выглядели всего лишь рябью. Он часто задавался вопросом, достаточно ли этого. Каждая жизнь была свечой во тьме. Даже такой огромный город, как Варангантюа, не может гореть слишком ярко.

Какой свет излучал в пустоту такой мир, как Алекто? Насколько ярко сиял Империум? Драск бродил по улицам Варангантюа достаточно долго, чтобы повидать пустотных матросов всех мастей, с их изможденными усталыми глазами, и знал, что опасности за покровом разреженной атмосферы, за пределами излучения их слабой звезды, были столь же насущными, а то и хуже.

Казалось, в нынешние дни пустотных матросов становилось все меньше и меньше. Драск размышлял над этим какое-то время. Миры жили и умирали в зависимости от торговых потоков. Точно так же, как они жили и умирали по своей вере или статусу десятины. Константам, пульсирующим под кожей мира. Но это были заботы губернаторов, бюрократов и далеких органов Администратума. Не пробатора с его повседневными хлопотами, преследующего убийц по убогим улицам и заброшенным районам Поляриса.

Он чувствовал, что так же далек от звезд, как и от своей добычи.

Драск помедлил. Сделал еще одну пометку на запасном куске пергамента, одновременно вызвав на радужку изображение странного религиозного граффити. Он скопировал ту надпись. Даже взгляд на нее внушал ощущение неправильности.

Пробатор вышел из будки и поспешил в сгущавшуюся темень. Улицы были пусты, и все же ему казалось, что за каждым его шагом следят чьи-то глаза.

Драск снова пересек город, оставив позади отголоски бесед с Роулом и Веланом. Эти двое были по-своему полезны, но их знания обжигали. Бегали по его коже и застревали в его душе.

Отзвуки прошлого, невнятные и сбивающие с толку. Обещание грядущего с кошмарной угрозой… Он знал, что делает ошибку, так откровенно провоцируя Нэча, пусть даже через посредника, но это было необходимое зло.

В его уме крутились противоборствующие идеи и теории. Первые две жертвы объединял способ расправы и связывала белая ткань. Она-то и привела Драска в Дом Благодати и к его главным покровителям, семейству Нэчей. Забава, в которую Фемус Нэч втянул пробатора, вывела его на орбиту самой Арасели Вранкс — женщины, с головой погруженной в историю и ведущей собственную неизъяснимую игру. Игру, заключавшуюся в том, чтобы дать ему намеки на малопонятные стихи из потрепанных томов и привлечь его внимание…

К чему? К древней истории и мрачным легендам. Нашептанным слухам и интригам, пропущенным через призму абсолютной власти. Арасели знала больше, нежели казалось, но Драск все еще не понимал, какова ее роль.

Его мысли прервались. Откровения Велана усугубили все, что он уже узнал. Рассказы о давнем каннибализме первопоселенцев… Драск никогда не задумывался, что город возведен на столь мрачном фундаменте. Смерть и лишения — безусловно. Но это было чем-то более темным. Оскверняющим душу.

И еще одно тело. Еще одно убийство. Более грубое, более хлопотливое. На этот раз преступник изъял больше. Органы. Плоть. Мясо. Намеки были ужасающими. И все же эти намеки — по настоянию Вранкс — привели Драска сюда, в место, якобы далекое от чудовищного.

Вдоль побережья, где сервиторы-чистильщики и сложные системы насосов превратили водосброс в нечто напоминающее ручьи, располагались жилклавы Тараска. Стены из белоснежного камня, украшенные стильными скульптурными композициями, возвышались оплотом чистоты. Кладка была покрыта резными именами героев и названиями далеких битв, отделана серебряными пластинами, уведомлявшими о фондах синдиката, построившего комплекс, и скреплена — как услужливо сообщала другая табличка — толчеными костями имперских святых.

Тараск сохранял блеск очарования, намек на более раннюю и полную надежд эпоху. Драск ненавидел его за это. Какую бы неприязнь ни питал он к собственному ветхому дому, тот хотя бы не маскировал разруху. Но в Полярисе место вроде этого было принципиально нечестным. Ложью, высеченной из камня, созданной, чтобы внушать массам пустые иллюзии. При наличии правильных возможностей и выбора кто угодно мог бы вести такую жизнь. Взобраться по горе трупов, оставленной синдикатами, и подняться на высоты — пускай не истинно золоченые, но хотя бы присыпанные роскошью.

Место, где обосновались такие люди, как Меркуцио Фарентис.

Несмотря на показное великолепие, Тараск не располагал мерами безопасности, присущими более респектабельным жилклавам. Драск выудил голопечать и прижал ее к панели охраны рядом с посеребренными воротами комплекса. Раздался мелодичный перезвон, и ворота, завибрировав, открылись. Пробатор шагнул внутрь и оглядел искусно подстриженный кустарник. Даже такое скромное владение тратило на один лишь полив этой растительности водные пайки дюжины малообеспеченных семей.

Если здесь и имелись охранники, ни один не дал о себе знать. Если и существовала автосистема обороны, она была незаметной. Драск ощущал испытующий машинный взгляд скрытых вид-пиктеров, следящих за ним, и все же никаких горнов не прозвучало.

От подобных роскошеств Драска тошнило. Истинные богачи — лорды и мелкая аристократия — обладали состоянием, делавшим их одновременно более и менее человечными. Эта промежуточная стадия праздности была всего лишь неподобающей.

Тараск представлял собой комплекс из трех или четырех приземистых белых зданий, расположенных параллельно друг другу среди наружных изысков. Драск еще раз сверился со своими записями, вошел в Тараск III через тяжелые двойные двери из темного дерева и поднялся по лестнице. Он шагал через две-три ступеньки за раз, желая поскорей покончить с этим. Домициль Фарентиса находился всего этажом выше. Не лучшее освещение или вид, но достаточно комфортно, чтобы гильдиец какой угодно масти мог наслаждаться жилищем и жаждать большего. Приверженность и преданность, порожденные этим существованием, могли подтолкнуть таких людей карабкаться выше — или заставить разбиться о скалы честолюбия.

Драск предположил, что Меркуцио Фарентиса убило не честолюбие.

Он задался вопросом, что ощутил этот парень в конце. Страх? Боль? Неподобающий способ умереть для большинства людей… За свою карьеру пробатор много раз видел смерть в ее кровавом ужасе и величии. Он встречался с ней лицом к лицу — достаточно близко, чтобы обонять ее могильный смрад. Этот запах никогда по-настоящему не ослабевал — вонь такого рода прилипала к одежде и коже и проникала внутрь, извращая то, что лежало глубже… Аналогичным образом цеплялась к Драску и память о смерти. Ночи напролет он скреб свою кожу, пока та не краснела и не начинала кровоточить, как будто на нем лежал позор отнятых жизней. Иногда, просыпаясь во тьме, он чувствовал вкус мяса на губах и зубах, ощущал его под ногтями — и плакал при мысли, что никогда не избавится от этой скверны полностью.

В прохладном, свежем воздухе лестничного колодца такие раздумья казались чем-то бесконечно далеким. Неуместным среди ухоженных живых изгородей или у водных объектов, что тянулись к бессолнечному морю. Это были мысли о заброшенных промышленных районах и агросекторах. Они проносились в его сознании, как дым, как пожар в Доме Благодати. Драск увидел себя в окнах, которые выстроились на его пути вверх.

На миг в ответ уставилась маска в виде морды зверя. Стилизованная и фигурная, как будто вырезанная из дерева. Твердая и неподвижная. Незыблемая в бликах огня.

Драск моргнул. Из отражения смотрел он сам. Бледный и опустошенный. Не чудовище. Всего лишь человек.

Он вышел на лестничную площадку и проверил дверь. Заперта, как он и предполагал. Драск вытащил из кармана взломную отмычку и приложил к механизму замка. Ее пытливая, агрессивная машинерия с лязгом активировалась, а затем смолкла. Раздался щелчок, следом чириканье подтверждения. Дверь скользнула в сторону, и Драск засунул устройство обратно в карман.

Жил-единица оказалась вдвое больше его собственной. И снабжена всем необходимым. Окна располагались высоко на стенах и отбрасывали слабые столбы света вдоль главной жилой зоны. Драск принялся мерить ее шагами, рассматривая убранство.

События развивались слишком быстро, чтобы произвести здесь настоящую разведку. Без вмешательства Арасели Вранкс пробатор, возможно, никогда бы даже не узнал о существовании этой квартиры. Создалось бы впечатление, что этого человека просто сбросили, доставив из какого-то невероятного далека. Возможно, из беспокойной пустоты за пределами мира.

Драск вытащил из другого кармана перчатки. Не медицинские, которые носили вериспики, а пару из хрустящей синтекожи. Достаточно, чтобы не оставлять отпечатков при обыске помещения. Он предполагал, что могут сохраниться какие-то частицы, генный след, но этого никак не избежать. Закончив осмотр, он сообщит о своих находках и своем присутствии. После этого его могут и выгнать. Сейчас же ему предстояла работа.

Это было чистое и упорядоченное пространство для жизни. По квартире было расставлено множество мягкой мебели, каждому креслу отводилась особая функция. Одно из них стояло возле стола, заваленного документами и папками. Драск подтолкнул одну стопку вытянутым пальцем и смотрел, как папки соскальзывают, распахиваются и извергают содержимое.

«Как выпадающие кишки. Как раскрывающиеся секреты».

Он наблюдал, как пергаменты, громоздившиеся на столе, опрокидываются, рассыпаясь по полу. Производственные отчеты. Квоты. Сверки. Паутина деталей, образующих узор, обнаруживалась в каждом документе, притягивая взгляд, побуждая Драска к пониманию. Может статься, именно это искал среди них Меркуцио…

Фарентис походил на человека, просеивающего древние потоки в поисках драгоценных металлов, извлекающего золото из породы. Вечно стремился к собственной выгоде, анализируя спрос и массовое потребление в поисках очередной продукции, сулящей выгоду торговым баронам, которым он служил. Драск взял один из листов и повертел в пальцах, стремясь к тому же пониманию. Но его не осенило. Хоть пробатор и обладал аналитическим умом, такое было выше его сил.

«Предугадывание души». Эта мысль удивила его своим происхождением и своей точностью. То, что Кильон все-таки понял, говорило о сокращении рынков и низкой доходности от орбитальной торговли. О нарастающем отчаянии.

Смысл крупного бизнеса заключался в том, чтобы внушать желания и потребности. Превращать их в товар и придавать им форму. Упаковывать и распространять их. Демонстрировать на хамелеон-экранах и на полках коммерций. Откармливать мир грезами, взятыми из его собственного бессознательного.

Драск уронил отчет обратно на столешницу. Было в этом процессе нечто паразитическое. Он задался вопросом, не в абстракции ли дело? Как пробатор, как истинный слуга Империума, он привык к идее рассматривать людские массы как простые цифры. Однако существовала огромная разница между восприятием других числами на бирке и сведением человеческих желаний к чему-то, что можно подержать, повертеть в золоченых руках, а затем выставить на всеобщее обозрение. Как панно со стен кабинета Арасели Вранкс.

Панно из плоти, костей и крови.

Драск проверил шкафы по всей комнате, вглядываясь в чужую жизнь, и начал понимать Меркуцио чуточку лучше. Он не походил на того прожженного уличного торговца, которого, как теперь не сомневался Драск, убил Фарентис, хотя и обладал толикой того же голода, что и Трал. Жадный и полудикий. Истинный зверь, чувствующий себя как дома в гуще скалобетонных джунглей. Однако его амбиции имели цель. Драск пролистал кипу рекомендательных писем — примеры того, что Меркуцио лез из кожи вон ради очередного мелкого преимущества. Другие бумаги были копиями его собственных посланий, в которых он пытался снискать расположение вышестоящих. Мольбы к Нэчу, к самой Вранкс — к любому, кто готов слушать. Подшитые как попало, отбракованные с явной злобой. Итак, Фарентис был гордец, как и многие в корпоративных эшелонах. Не желал спокойно смотреть, как его усилия пропадают даром, цеплялся за отвесные стены корпоративных анклавов.

Человек мог карабкаться вечно и все равно соскользнуть с этих стен. Все равно упасть и разбиться.

Возможно, это и стряслось с Меркуцио Фарентисом. Неужели его убийственную наклонность обнаружили коллеги? В таком случае приговор свыше оказался бы уместен. Даже самые растленные аристократы не осмелятся держать в своих рядах неразборчивого душегуба. Существовали отряды наемных бандитов и подготовленных — тщательно обученных — агентов и ассасинов. Благонадежных душ.

А может, жажду проливать кровь ему внушила специфика работы. Но это не объясняло ритуальный характер убийства. Большинство подобных преступлений, совершенных подобными людьми, диктовались шансом или страстью. Обычно все планировалось так, чтобы труп гарантированно не смогли найти. Если только нет причин оставить тело на виду. Эпатаж, личная месть… Это делалось нарочно. Это послание, брошенное в мир, без четкого указания на то, кому оно предназначалось.

Единственная ниточка, связанная с Фарентисом. Вранкс помахала ею у Драска перед носом так же, как и книгой по истории, а пробатор отчаялся настолько, что пришел по этой зацепке сюда. Чтобы увидеть Меркуцио Фарентиса таким, каким тот был при жизни, полной заблуждений и грехов. Воспринять его как человека.

Если здесь есть что-то способное пролить свет на роль Фарентиса и объяснить, что сделало его жертвой или преступником, Драск это найдет.

Он выдвинул ящик стола и порылся в очередных бумагах. Будь Фарентис дотошным архивистом, поиск не стал бы проблемой, но убитый копил документы без видимой причины. Мусор жизни, прошедшей в тени корпоративных шпилей.

Из жилзоны и кабинета Драск переместился в спальню. На удивление безликий дормиторий. Лишенный штрихов, свидетельствующих о благодатном обитании. На полу лежал ковер из бледной ткани неопределенного происхождения. Кровать поражала роскошью — как минимум сравнительно с уровнем привычного Драску комфорта, — хотя на ней, похоже, почти не спали. В гардеробе у задней стены висела одежда — ряды непримечательных корпоративных костюмов. Идеально чистых и отглаженных, как парадные мундиры Флота. Пробатор отодвинул их в сторону, выискивая что-нибудь подозрительное. Ничего не обнаружилось. Драск насупил брови.

Он развернулся и снова оглядел комнату. Присел на корточки, а затем опустился на колени, наклонившись, чтобы заглянуть под кровать. Ничего. Встав на четвереньки, всмотрелся повнимательнее. И заметил в ковровом покрытии грубый выцветший квадрат с краями, потертыми от частых прикосновений. Кильон обошел кровать и, сунув под нее руку, отдернул кусок ткани. Вместо голой плитки внизу зияла ниша, вырезанная в перекрытии здания. Драск нахмурился и, запустив в дыру пятерню, вытащил содержимое.

Коробка из черного металла оказалась тяжелой, несмотря на малый размер, и не имела ничего похожего на замок. Она была выкована так искусно, что Драск усомнился, есть ли вообще способ ее открыть. Не снимая перчаток, он стал ощупывать футляр, ища неровности, пока не услышал щелчок. Ящик открылся с шипением выходящего воздуха.

Кильон встал, поставил коробку на кровать и заглянул внутрь. Снова документы. Пригнанные точно по размеру, чтобы уместиться в хранилище. Каждый листок покрыт четким и убористым почерком Фарентиса. Драск пробежался по написанному, и его глаза расширились. Он читал списки.

Некоторые термины пробатор не понял, но в других узнал названия человеческих органов. И взглянул еще раз. Слова были не просто знакомыми. Они в точности соответствовали тем частям тел, которые отсутствовали у Хирама Трала. У самого Меркуцио.

Возможно, эти документы все-таки имели отношение к торговле органами. Побочному заработку, принявшему дурной оборот. Фарентиса могли прикончить его же сообщники. Изуродовали труп, чтобы послать сообщение другим. Возможно, ритуальный характер убийства объяснялся чувством вины, оскверненным верованиями высшей касты, которой тщился подражать Фарентис. Отсюда и замена изъятых частей белой тканью, столь излюбленной благородными домами. Связывание покойников теми же похоронными банальностями, за которые цеплялась семья Нэч.

— Безумие, — прошептал Драск себе под нос, — портит все, к чему прикоснется. Оно искажает и развращает все, до чего дотянется. Все, что существует вокруг, становится для него топливом. Обрывками бреда.

Он взял коробку и направился прочь из квартиры. Шагнул в коридор и повернулся, чтобы спуститься по лестнице и, выйдя в город, вернуться к Бастиону.

В коридоре послышались чьи-то голоса. Драск крепко сжал ящик и сдвинулся в сторону. Глянув вниз, он с удивлением увидел трех мужчин — более суровых, чем те, кого привечают в подобном жилклаве. Все трое носили черную синтекожу и отметки банд. В носу у одного красовалось грубое стальное кольцо, и он по-бычьи фыркал. У другого Кильон заметил свернувшуюся кольцом вокруг шеи змею — эмблему Сточных Гадюк — и по его бахвальству предположил, что это главарь. Изуродованное шрамами лицо мужика венчал неряшливый ирокез плохо выкрашенных зеленых волос. Бандит ухмыльнулся Драску, обнажив изобилие металлических зубов, в основном остро заточенных.

— Ты, — сказал вожак, и его ухмылка стала шире. — Ты тот, кого мы ищем.

Пробатор поднял свободную руку, а другой прижал коробку ближе к телу.

— Вообще-то, я так не думаю, — твердо ответил он. — И если продолжишь в том же духе, тебе несдобровать. — Драск повел поднятую руку к пальто. — Я сейчас достану мою…

Троица схватилась за оружие, но их быстрые, практичные движения в конечном счете были результатом инстинкта. Уличных драк и бандитских войн. Драск же тянулся не за печатью, а за своей пушкой и достал ее. Главарь вытаскивал короткоствольный пулевик. Один из двух его приятелей вынул клинок, и лезвие блеснуло в свете люменов.

Драск навел «Царицу» и выстрелил. Первая пуля попала главарю в плечо, и тот отшатнулся назад. Пробатор увидел кровь на синтекожаной куртке. Красные ручейки залили смятый материал, а шипы и заклепки со звоном посыпались на пол в дожде из крови и обрывков ткани.

Бандит с ножом рванулся вперед, намереваясь выпотрошить Драска одним ударом.

Пытались и более подлые люди, чем этот.

Драск врезал коробкой ему в лицо. Почувствовал, как удар отозвался в руке, как хрустнула кость, когда металл проломил врагу череп. Затем развернул пистолет и выстрелил. Шатающийся враг получил пулю в живот и рухнул в лужу крови.

Кольцо-В-Носу обогнул умирающего дружка и тоже взмахнул клинком. Тот рассек пальто Драска, заставив отпрянуть на шаг или два, и вонзился в плечо. Драск выругался. Руку пригвоздило лезвием, и он бессильно спустил курок. Первая пуля прошла мимо цели, и Кильон дернул рукой, стреляя снова, пока бандит колол его ножом. Он чувствовал, как пронзает боль, как сжимаются мышцы, когда их покидает кровь.

Он стиснул зубы и сосредоточился, прежде чем опять нажать на спуск. И на сей раз попал врагу в голень. Сначала ярко брызнуло алым, а затем белой расколотой костью: на таком близком расстоянии нога буквально взорвалась. Драск замахнулся и врезал нагретым стволом оружия бандиту по глазам. Тот закричал, царапая лицо.

Пинком Драск сбросил его с лестницы, через тело сообщника, и шагнул вслед за мужчиной. Главарь пришел в себя, поднял пистолет и выстрелил. Вонь фицелина заполнила лестницу, но пуля пролетела мимо. Видимо, рана в плече сбила бандита с прицела.

Драск преодолел линию огня прежде, чем вожаку выпал шанс снова пустить в ход короткоствольник. Небрежным ударом кулака пробатор отбросил врага к стене, сдавил горло и обездвижил, а затем сунул пистолет ему под подбородок. Драск дышал прерывисто, натужно. Он выдохнул, когда прилив адреналина угас и сердце перестало колотиться.

— Кто вас прислал? — спросил он. — Вы пытались убить пробатора. Кто. Вас. Прислал?

— Я… — выдохнул бандит.

Драск отвел пистолет в сторону и выстрелил в потолок. Идеально белая штукатурка, теперь почерневшая и размолотая в пыль, осыпала лестницу. Он смотрел, как главарь таращит глаза и борется. Он хотел избавиться от Драска и звона в ушах, от фицелинового смрада и угрозы смерти.

— Я не знаю. Они мне не сказали. Просто назвали место. Сказали, что ты будешь здесь в ближайшие несколько дней. Мы дежурили посменно. Мне просто… — Он умолк, горько рассмеялся, а затем посмотрел на Драска. Страх вернулся. — Повезло.

— Повезло.

Драск засмеялся. Он как следует врезал мужчине пистолетом в висок и позволил ему упасть. Затем сплюнул в сторону, очищая рот от пыли и крови, и посмотрел сверху вниз на бесчувственного громилу.

— Можно и так сказать.

Драск поморщился, когда холодные руки сжали его предплечье и игла пронзила плоть, медленно зашивая колотые раны.

Регистрация нападавших с лестничной клетки заняла несколько часов, но пробатор довел работу до конца. Сперва живые, а потом уж — мертвые. Единственный выживший оказался на удивление не расположен к беседе. Драск позаботился о том, чтобы набросать пометки для приоритетного истязания. В конце концов бандит окажется в тюремной камере, но перед этим его подвергнут беспощадному допросу. У Кильона Драска в долгу немало карателей — они постараются сделать побольнее. Но вдобавок тут вопрос принципа.

Никто не питал сочувствия к тем, кто поднял оружие против Лекса. В будущем этого парня наверняка ждет возмездие со стороны других Блюстителей.

В конечном итоге, взяв это дело под контроль, пробатор спустился на уровни медике, чтобы убедиться, что передача тел прошла по плану, и столкнулся там с Амельей. Один взгляд на его раны — раны, едва замеченные им самим, — и Визарт заставила его сесть и подвергнуться тщательнейшему осмотру.

— Если ты хотел провести здесь больше времени, Кильон, есть более простые способы, — рассмеялась Амелья. — Ты не появляешься неделями, месяцами, а теперь как будто преследуешь меня. С тобой определенно не соскучишься.

— Это… — Драск умолк и зашипел, пока она латала порез. Дело было не столько в боли, сколько в дискомфорте от монотонных, притупленных восприятием уколов, когда медике вонзала иглу в его кожу и стягивала края. — Это не тот выбор, который я бы сделал сам.

— Я же просила тебя быть осторожным, — укорила она. — Но ты не слушаешь, да, Кильон?

— Стараюсь, — возразил он, высвобождаясь из ее хватки. — А как насчет тебя? Ты слушаешь? Я отправил сообщение пневмопочтой и попросил Олиар передать прочие инструкции.

— Я получила и то и другое, — кивнула Визарт.

— Превосходно. Значит, есть дубликаты улик с последнего места преступления?

— Есть. — Она помолчала. — Хотя при их обработке… выявились определенные неправильности.

— Неправильности? — Драск изогнул бровь. — Что ты имеешь в виду?

Амелья вздохнула и, отойдя от места, где он сидел, задействовала когитатор мортуариума. Механизмы устройства дребезжали с каждым щелчком и стуком клавипанели, пока не ожил, замерцав, гололитический дисплей. Пробатор взглянул на него. Проекция развернулась в изображение дентальных снимков с тела. Человеческие зубы, воспроизведенные плененным, застывшим светом.

— Это снимки укусов на последней из обнаруженных тобою жертв. Ты надеялся использовать их в качестве идентификатора, и поэтому я сравнила их с существующими медике-снимками и стандартизированными зубоврачебными данными.

— Ну и как, успешно?

— В некотором роде.

Она нажала другую клавишу. Картинка сменилась. На прижизненный портрет Хирама Трала.

— Я не понимаю. — Драск в замешательстве нахмурился. — Почему я вижу его лицо?

— Потому что его зубы совпадают со следами укусов на последнем теле.

— Они… что? — Драск моргнул.

— Его зубы. Их удалили в качестве меры наказания за его прошлые провинности. Чтобы изготовить зубные протезы для болящих прихожан. Эти зубы. Эти же самые зубы, в точной конфигурации, использовали, чтобы нанести укусы жертве. Либо напрямую, либо с применением сторонней силы.

— Это… — Драск осекся, одновременно встревоженный и шокированный.

— Это, безусловно, уникальный автограф, — выдохнула она.

Иногда поведение коллеги пугало Драска. Это стремление посвятить себя настоящей жути, принять ее с распростертыми объятиями — на такое он был неспособен. Впрочем, даже интерес Амельи казался натужным. Возможно, наконец-то врезался в баррикаду, которую не смог проломить.

— Значит… — Драск ущипнул себя за переносицу, осмысливая информацию. — У нас есть Меркуцио Фарентис, гильдиец на службе Вранксов, который по неведомой причине решает убить Хирама Трала. Благоговейно снабдив его тело ритуальными атрибутами похорон знати, вырезав органы… лишь затем, чтобы его в свою очередь убил кто-то еще. В жестокое назидание другим. Удалив его собственные органы и плоть.

— В самом деле, — согласилась Визарт.

— А теперь ты говоришь мне, что отсутствующие зубы Трала, его заложенные паломникам зубы, кто-то использовал для того, чтобы оставить следы укусов на третьей жертве. — Он покачал головой. — Без такой детали я бы принял эту смерть за очередную изуверскую аномалию. И только. Зачем тому, кто это сделал, идти на такой риск?

— Не сомневаюсь, у тебя есть предположение.

— Убийца играет с нами. Это единственное разумное объяснение. Как он вообще узнал о зубах?

— Возможно, Трал вернул свои зубы через служение или нашел деньги, чтобы заплатить за них. Или же тот, кто убил его, имел средства разыскать их и включить в свою игру. Может статься, это не более чем извращенная забава — или демонстрация того, что существует взаимосвязь. Убийца хочет, чтобы мы знали.

— Это могло быть что-то личное? — поинтересовался Драск. — Что нам известно о третьей жертве?

— Самсон Кларн, — сказала Визарт, читая с инфопланшета. — Бригадир в одном из местных доков. Закончил смену примерно за три часа до обнаружения его тела.

Драск кивнул. Он посмотрел вбок, где все еще стояла коробка, развернулся и открыл ее.

— Все эти заметки касаются изъятия органов и прочей всячины, которую я не могу точно идентифицировать.

— Дай-ка взгляну. — Амелья взяла один из листков бумаги и быстро его просмотрела. Ее биологический глаз расширился. — Органы узнаваемы, да. Остальное — это особые куски мяса. То, что получается, когда гроксов отправляют на убой.

«Фарентис охотился на Трала. Кто-то еще охотился на самого Фарентиса. И неужели тот же самый человек затем обратил свой кровожадный взор на Кларна? Каждое убийство — с небольшими вариациями. Первое и второе напрямую связаны, но третье… Почему такая эскалация? Откуда эта внезапная дикость?»

— И есть ли практическое применение? — с надеждой спросил Драск.

Он почти не сомневался, что уже знает ответ.

«Вам следует ознакомиться с этой легендой. Думаю, вы нашли бы ее поучительной», — произнесла в его мозгу Арасели Вранкс, хотя казалось, прошла вечность с тех пор, как он стоял вместе с ней перед настенным панно и лицезрел «Стойкость Терры».

«Не было для них ни пропитания, ни помощи, и уподобились они диким зверям, поддавшись бессилию и Обычаю Пустоты», — прозвучали столь же непрошеные слова Велана. Драск почувствовал, как к горлу подступает желчь.

— Для этих конкретных порезов нет иного назначения, кроме разделки мяса. Если убийца изымает определенные куски, это предполагает опыт обращения с животными, возможно, в качестве сельхозработника.

— Это не просто средство убить и изуродовать труп, Амелья, — дрогнувшим голосом сказал Кильон. — Это маршрут. Столь же ясный, как у любой домохозяйки, отправляющейся в коммерцию. Конкретные запросы для специализированных перечней.

— Ты не можешь этого знать.

Голос Визарт тоже дрожал, руки непроизвольно сжимались и разжимались. Медике отвела взгляд от Драска и от мерцающего гололита. В холодных стенах мортуариума свет казался еще более чахлым.

— Органы и плоть — вот общие черты. Независимо от того, какие бесчинства совершает над жертвами преступник, он забирает части тел. Снова и снова. Сердце, легкие, печень. Плоть.

— Кильон, ты ведь не серьезно.

— Смертельно серьезно, — сказал он с усмешкой висельника. Сухой, выдавленной сквозь стиснутые зубы. — Это не послание. Это не просто убийство. Это жатва. Нечто извращенное и отвратительное. Это единственное, что имеет смысл.

— Но это же… — Она огляделась, и ее голос упал до шепота: — Это же каннибализм. Пусть даже чисто символический. Сама идея… Люди, которые питаются другими людьми, как мы питаемся скотом… Этот Меркуцио Фарентис убивал, чтобы обеспечить мясом одного или нескольких клиентов, утолить какой-то чудовищный голод или абсолютную нужду?

— Да.

— Тогда кто расправился с ним? Какой проступок мог обречь его на наказание среди монстров?

— Возможно, он был опрометчив. Лишился чьей-то благосклонности… Тот факт, что его умертвили, но убийства продолжаются, доказывает, что сюда вовлечены и другие силы.

Драск сглотнул внезапно вставший в горле комок. Даже погруженный так глубоко в свои догадки, он затруднялся представить, что могло вдохновлять подобный ужас. Если бы он был источником этого мерзкого злодейства, то не имело смысла так опрометчиво отсекать руку, которая кормила.

— Но кто?

— Может быть, кто-то из «Вранкса»? Я принял меры относительно Нэча. Если он замешан, то приведет нас к цели, а если нет, мы сможем убедиться, что он ни при чем. Возможно, излишне ретивый, не обязательно благонамеренный. Но не убийца. Не монстр. Я так чувствую.

— Трон, мы можем лишь надеяться. — Амелья покачала головой. — Дело плохо, Кильон. Как бы там ни было, дело плохо.

— Я знаю, — сказал он. — Все, что мы можем сделать, это следовать уликам. Они не солгут, и мы тоже. Что бы ни случилось, что бы ни произошло, мы найдем виновных.

Стук в дверь прервал их разговор. Обернувшись, пробатор и медике увидели, как двери распахнулись и внутрь прошествовали два бронированных санкционера. Они держали руки на шоковых дубинках. В полной готовности к насилию.

— Пробатор Кильон Драск?

В протяжном голосе женщины-санкционера звучала скука и незаинтересованность, но также и намерение применить силу, если он хоть на дюйм переступит черту. Он смотрел, как ее пальцы поглаживают навершие дубинки в форме орлиной головы, а затем взглянул женщине в глаза.

— Это я.

— Превосходно, — сказала она. — Мы должны сопроводить вас в кабинет старшего пробатора Константус.

Пробатор Драск!

Я уверен, ты простишь мне чрезмерно формальный язык, а также, не сомневаюсь, и вторжение в твое жилище. Уж какое ни на есть. Я бродил по этому городу, словно призрак, словно дух, и лицезрел его многочисленные убожества, но, боюсь, никогда прежде не сталкивался с чем-то столь досадным, как плачевное состояние твоего жилья. Вот на что уходит жалованье пробатора в наши дни? Я сидел за твоим столом, дабы оставить тебе это послание, и ты мне противен.

Можешь себе это представить, сэр?

Я многое повидал и сделал еще больше, но меня оскорбляет наглость вашего существования. Столько рабов делят с нами этот город, и мы вынуждены наблюдать, как вы ползаете и шныряете. Вы перемещаетесь по венам чего-то большего, чем вы сами, как корабельные паразиты. Крысы, готовые дать деру, и мы видим вас! По всему этому миру вы корчитесь и таращите ваши тупые гроксячьи глаза, и вы не понимаете! Это, пожалуй, самое худшее в вас. То, что перед вами лежит столько щедрот, а вы не можете себе представить, что с ними делать. Паразиты в клапанах двигателя. Насекомые на булавочной головке. Мы смотрим, как вы пляшете… и думаем, как с вами позабавиться.

Каково это — знать, что ты никогда меня не найдешь? Возможно, ты думал, что близок к цели, но эта игра никогда не была по-настоящему опасной. Даже когда горел Дом Благодати. Я ожидал, что ты бросишься наутек, как это свойственно животным. Видел когда-нибудь гроксов в паническом бегстве? Немногое с этим сравнится. Тупой, животный ужас, перерастающий в разумение, эволюционирующий по мере того, как зверьми овладевает страх.

Что увидят в твоих глазах, когда страх овладеет тобой? Я задавался этим вопросом на протяжении всей нашей игры. Я еще не решил, оставлю ли твои глаза в черепе.

Ты не можешь бороться с наследием веков. С начертанной историей. С кровью, плотью и голодом поколений. Другие пытались, и все потерпели неудачу. Я наблюдал, и я ждал. Ты не можешь себе представить, как долго. Традиция — это розга у нас за спиной, и это клеть, что сковывает нас. Я ждал и терпел так долго, потворствуя другим. Но теперь… теперь пора сбросить маски. Взглянуть свежим взглядом.

Мое время придет. Обагренное свежей плотью. Оно уже грядет к нам. Лжепророки не могут править сердцами верующих. Не путем полумер и сомнений. Я им покажу. Я разорву порочный круг заурядности.

Однажды ты поймешь. Ты увидишь — в первый и последний раз. А когда ты будешь просвещен, я одарю тебя величайшим даром из всех.

В тот день, когда я съем твое сердце, ты узнаешь истинный лик города.

Драск не пытался уснуть. Да и не смог бы, даже если б захотел. Взамен он таращился на простые серые стены жилища, словно из этого успокаивающего однообразия могла возникнуть какая-то деталь. Прошли часы. Весь цикл сна промелькнул у него перед глазами, пока он размышлял. Обрабатывал информацию. Обдумывал. Он сидел в кресле в гостиной, пристально глядя вперед. Не вниз, не на письмо.

Он усмирил охватившую его в душевой тревогу, похоронив ее под слоями осознанного долга, и сжал руками синтедерево стола. Все болело. Боль пропитала его, но Драск не желал компрометировать себя еще сильнее, потянувшись за бутылкой амасека или любым другим средством отвлечься.

«Еще многое предстоит сделать».

Эти звучащие в голове слова стали мантрой, бьющейся в такт его сердцу — вместе с тупой болью, пульсирующей внутри черепа. Он мог использовать это в собственных целях. Он мог собрать все свои травмы и неурядицы и утопить их в работе. Так было всегда. Во всяком случае, он пил дома, чтобы подавить эту атрофированную и увядшую часть себя. Непрожитая жизнь. Упущенные возможности. Неналаженные связи.

«Неужели это мои промахи? — задумался Драск. — Или просто твои отголоски и тени, окружающие мою жизнь? Где кончаются мои промахи и начинается твое наследие загубленных возможностей?»

Смеющееся эхо не прозвучало в его разуме. Были только тишина и монотонная серость жилища, уютные, как погребальный саван. Какими бы навыками и способностями ни обладал Драск, у него имелись ограничения. Люди не умеют разговаривать с мертвыми. Не могут выпытать у них тайные прозрения.

Драск поразмыслил. Моргнул.

— Но я могу, — прошептал он.

Затем, пошатываясь, встал и механически поплелся к одному из зачуханных шкафчиков, расположенных вдоль стен рефек-комнаты. Осторожно открыл его и запустил руку между коробок и жестянок с переработанным белком и углевод-батончиками. Ощутил пальцами кожаный переплет и потянул.

Книга выскользнула из своего тайника — вернее, узилища — с легкостью, неожиданной для ее веса. Она обладала силой. Во многих отношениях Драск уже давно считал ее более реальной, чем другие аспекты своей жизни. А когда-то даже верил, что в ней присутствует магия. Нашептывающая тайны, которые ему не полагалось знать. Глупость и наивность юности… В этих страницах не зашифровано ничего сверхъестественного — просто мудрость того, кто был ему наставником. Того самого, кто оставил ему рваный шрам на животе.

Блокнот Алексия Войхта неудобно лежал в ладони Драска, пока тот не вернулся к столу и не раскрыл обложку. Страницы из нежного бледного веленя, контрастирующие с темным деревом стола, были исписаны тонким, витиеватым почерком автора. В каком-то смысле Драск не воспринимал этот блокнот как настоящую книгу — и уж точно не такую, которая осталась мягкой, несмотря на возраст. Это был клинок, срезающий плоть настоящего и обнажающий влажную мускулатуру прошлого.

Прозорливость, отточенная до убийственной остроты.

Или, во всяком случае, так он думал раньше. Теперь он держал книгу в секрете, прятал — «с глаз долой — из сердца вон» — не потому, что боялся, что ее найдет кто-то другой, а скорее потому, что его бросало в дрожь при взгляде на нее. При мысли об Алексии и о временах, проведенных вместе с ним. Львиную долю начального периода его карьеры пронизывала скверна, и то, о чем когда-то другие просто шептались, превратилось в кладезь ядовитых сожалений.

— Одно дело — быть протеже упертого неудачника, — пробормотал он, — и совсем другое — побочным продуктом безумца и монстра.

Поэтому он скрыл книгу ото всех, даже от Амельи, поддавшись стыду и боли от воспоминаний о своем увечье.

Он пролистал страницы. Мышечная память направила его пальцы к отрывкам, касавшимся Саргаса Гилата и бессвязных размышлений Алексия об убийце по кличке Серебряный Грош. Драск проигнорировал их. Боль все еще была слишком сильной, а кроме того, эти заметки бесполезны для нынешней задачи.

Наверное, все это бессмысленно. Копание в прошлом ради поиска секретов. Жажда понимания. «Разве не это значит быть пробатором? Ты научил меня этому. А теперь научи меня снова. Не упырь из кошмара, но друг и наставник».

Книга совсем не выглядела особенной или внушающей страх. Стандартный блокнот, какие выдавали в Бастионе. Обложка выцвела и потрепалась от времени, уголки страниц загнулись от постоянных касаний. Но все равно книга излучала мощь, которую он не мог объяснить.

Прошлое обладало достаточными весом и силой, чтобы управлять даже самой твердой волей, а воля Драска со временем подточилась. Даже если он больше не тянулся к бутылке, повинуясь инстинкту, укорененному как рефлекс, у него по-прежнему оставались слабости. Пороки. Трещины в моральной броне, неизбежно умалявшие его.

«Даже крепчайшие соборы могут обрушиться из-за прогнившего фундамента».

Его отец всегда любил так говорить. Наслаждался этим высказыванием, как будто оно оправдывало сломанную жизнь, которую тот влачил, следуя мечтам других или пытаясь воплотить собственные мечты с помощью тех, над кем, по его мнению, имел власть.

«Опасно, — подумал Драск, — заблудиться в чужих грезах. Или использовать власть, которой, как тебе кажется, ты обладаешь, против тех, над кем ты хотел бы ее удержать…»

Он водил пальцем по строчкам, быстро читая, совершенно без труда разбирая лаконичные заметки Алексия. Наставник широко забрасывал сеть и зорким взглядом постоянно высматривал диковинки. Любопытные дела. Закономерности в процессе следствия.

«Достаточно лишь пристально вглядеться в глаза преисподней, и ты узнаешь, в какие игры она играет. Сможешь отличить первые шаги начинающего душегуба от прозаических убийств из ревности. Ненормальные отсвечивают, если у тебя хватит ума это заметить, и в конце концов ты сможешь настроить свой разум на то, чтобы видеть их. Вот почему я так широко сопоставляю, Кильон. Вот в чем все дело».

Конечно, попадалась и шелуха — провальные версии расследований и навязчивые поиски смысла там, где его не было. Поперечный разрез Поляриса и Варангантюа, совсем как шмат мяса из отходов скотобойни.

Его палец замер. Глаза Драска расширились, и расцвела слабая надежда.

«Изъятые органы. Вторичные увечья, несовместимые с…»

Он постукивал под каждым словом, следуя по ним от мысли к мысли.

Старые преступления кружились перед его глазами. Алексий был достаточно наблюдателен, чтобы разглядеть взаимосвязь. После такого трудно видеть что-то еще. Серия жестоких убийств с изъятием органов, кульминацией которых стало ужасно изуродованное тело, брошенное в районе Нуль.

«Ты не можешь бороться с наследием веков. С историей, как она начертана. С кровью, плотью и голодом поколений. Другие пытались, и все потерпели неудачу. Я наблюдал, и я ждал. Ты не можешь себе представить, как долго», — говорилось в письме. Упырь, пробравшийся в его жилье, аккуратно и решительно записал эти слова на пергаменте. Неважно, был ли его разум помутнен и паршив, а если не разум, так душа, — он двигался определенным курсом. С историей. Наследием. Такое случалось и раньше. С незапамятных времен.

Без ресурсов Бастиона способность Драска разгребать архивы прошлого была ограниченной, но не сошла на нет. Оставались пути, неведомые злоумышленнику.

«Как много ему известно обо мне? Достаточно, чтобы попасть сюда. Чтобы понять меня как человека, выслеживающего преступников и монстров. Знает ли он об Алексии? Амелье? Олиар? Трон, знает ли о Варнаве и мерах, которые тот принял для слежки за Нэчем и другими подозрительными членами АТК «Вранкс»?»

Драск потянулся за ножом для пергамента, который держал на письменном столе, чтобы вырезать из блокнота соответствующие страницы и сохранить в качестве улики, но, пошарив по столешнице, не обнаружил его. Он посмотрел вниз, почти удивленный отсутствием ножа. Он что, передвинул его? Тот обычно лежал на столе, ожидая, когда пробатору понадобится вырезать листы из раздобытых заметок и вещдоков, и никак иначе не использовался. Он бы не стал его перекладывать. Ведь так?

Кильон обхватил голову руками. Дыхание стало прерывистым. Грудь тяжело и быстро вздымалась под рубашкой. Он чувствовал себя скованным. Ему казалось, будто весь мир, жилище, комната — это клетка. Прутья, смыкающиеся вокруг него. Челюсти огромного зверя, готовые захлопнуться… Он подавил ядовитую мысль, рвущуюся на поверхность, — сухое и часто повторяемое наблюдение Алексия. Словно заевший вокс в голове:

«Этот город…»

— Нет, — произнес Драск, и это слово удивило его самого.

Он встал, забарабанив кулаками по столу. Нож был забыт. Неважно. Он возьмет пергамент, отправит еще одно сообщение Амелье. Он попытается уснуть, а затем выйдет в город. И двинется на юг.

Он найдет то, что ему нужно.

Край округа напоминал край света.

С течением времени холодные просторы Поляриса охватили множество различных отраслей. Начиная с разрастающихся доков и сокращающихся траулерных маршрутов и заканчивая кочевыми экспедициями, что двигались на юг в поисках мерзлых богатств и погребенных запасов прошлого. Однако на краю округа хозяйничали владельцы рудников. Не самых глубоких и не самых прибыльных — те располагались в других местах и принадлежали благородным домам. Синдикатам и картелям. Здесь же шахты были примитивными. Нерегулярное и сумбурное погружение в земную кору сформировало изломанный ландшафт. Смерти стали обычным делом. «Несчастные случаи» по большому счету, но под поверхностью того, что назвали Краем Шлака, скрывалось вместилище злобы.

В нем-то и угнездилась импровизированная таверна «Яма». Реликт прежних времен, когда она служила чем-то большим, чем просто местом, где шахтеры могли утопить свои печали. Стены были выкованы из старой полированной стали и помечены лезвиями кирок, созданные мелтами и руками давно умерших. В самой структуре заведения было высечено своеобразие. Нечто взывающее к тем, кто отказался умирать, кто боролся и выстоял ради мечты о лучшей жизни.

«Однажды я покину это место, — говорило оно. — Однажды я уйду отсюда с высоко поднятой головой, и впереди меня будет ждать лучшая жизнь».

Драск повидал в Полярисе больше местечек, взыскующих такой же свободы, чем мог сосчитать.

«Яма» ничем не отличалась. Коротконогие столики стояли под угнетающе низким потолком, люмены качались на цепях, опасно обмотанных проволокой, незаконный алкоголь варился в самодельных чанах и бочонках. Потолок украшали старинные созвездия — рука какого-то доморощенного художника начертала их на фальшивом небе золотом дурака и серебром лжеца.

Честность и порядочность давно смылись отсюда. И это отвечало цели Драска.

Он сел у бара, не обращая внимания на дилеров, толкавших «черный лед» парой сидений дальше, и заказал выпивку. Дженеза была успокаивающе темной и крепкой, словно отражая атмосферу таверны. Он поднес кружку к губам и сделал большой, долгий глоток. Вытер пивную пену тыльной стороной ладони.

Здесь, на дне мира, царило спокойствие — Кильон Драск это знал. Если бы он и вправду захотел, то мог бы выбросить всё из головы. Расслабиться. Улечься в теплую топь. Отдаться течениям, которые тянули бы его и неминуемо выбросили где-то на подобном берегу. Варангантюа был усеян трупами павших и опозоренных пробаторов и санкционеров. Как там звучало в старой поговорке? «У орла два лика». Он засмеялся в свое пиво, чем привлек внимание дилеров — очевидно, те сочли его поддатым, или рехнувшимся, или иным образом дискредитированным в их глазах.

Возможно, так и было. Возможно, Варангантюа наконец-то получил свое. Наелся досыта.

Он стиснул пальцы в кулак и ударил по барной стойке.

— Нет, — сказал он уже самому себе. С уверенностью и со смыслом. — Не сегодня. Если бы таков был план, то я бы этого не делал. Не сидел бы здесь. Это не конец.

— Однако это вполне может быть началом чего-то пагубного, — раздался голос позади него.

Драск повернулся на стуле и кротко улыбнулся. Амелья Визарт улыбнулась в ответ.

— Я знаю из надежных и профессиональных источников, Кильон, что говорить с самим собой — ранний признак безумия. Мне было бы невыносимо думать, что ты спятил.

— Не сильнее, чем обычно. — Драск пожал плечами. — Присаживайся.

— С удовольствием, хотя мы ждем кое-кого еще.

Амелья расположилась на стуле. Как и пробатор, она оделась просто — в темное практичное подобие рабочей униформы. Толстое пальто из некой разновидности синтекожи являло резкий контраст с одеждой медике, которую Драск привык видеть на ней.

— Кое-кого еще? — переспросил он.

Прежде чем Визарт успела ответить, появилась Олиар, протискиваясь сквозь растущую толпу. Она улыбнулась и покачала головой при виде Драска, а затем огляделась. Отмахнулась от облака наркотического дыма, вежливо кашлянула и села рядом с Амельей.

— Она сочла, что мое присутствие будет нелишним в силу того, что я контролирую работу с доказательными аспектами расследования. — Вериспик склонила голову набок. — Полагаю, мне следует поблагодарить тебя за это. Дело оказалось в высшей степени… увлекательным.

Драск кивнул.

— В любом случае я рад, что вы обе здесь. — Он указал на грубо сколоченный деревянный бар. — Хотите чего-нибудь?

— О нет. — Амелья покачала головой. — Мне нельзя.

— Я тоже не пью, — сказала Олиар. — Что вынуждает меня спросить: почему здесь? Есть множество неприметных захолустных таверн да кабаков, где мы могли бы встретиться. Что заставило тебя забраться так далеко на юг, в место с откровенно дурной репутацией?

— История, — ответила Визарт и постучала себя по носу. Заметив недоуменный взгляд Олиар, она сухо усмехнулась. — Кильон уже приходил сюда однажды. Очень давно. Работая над делом о… — Медике осеклась и вздохнула. — Бывают тени, из-под которых мы не можем выбраться. Но что еще хуже, бывают тени, из которых кое-какие люди не желают выходить.

— Ты права, — произнес Драск. — У меня чересчур сентиментальный взгляд на прошлое. На моего учителя.

— Учителя, настолько изъеденного безумием и одержимостью, что это поглотило его жизнь и чуть не оборвало твою.

Драск вытащил из объемистого кармана блокнот, положил на стойку и постучал по нему пальцем в перчатке.

— Он до сих пор полезен. Его озарения… Прошлое играет двоякую роль, Амелья, и я намерен воспользоваться этим в полной мере, пока могу.

— О, ради святого Трона, — выдохнула Амелья. — Все еще носишь эту чертову штуку при себе, как талисман. Я ожидала лучшего, Кильон.

— И мне жаль тебя разочаровывать. Это все еще… — Драск глубоко вздохнул, обдумывая следующие слова. — Это мне еще пригодится.

Он открыл книгу. Его палец вновь двинулся вдоль строчек, следуя путями, знакомыми ему, но представлявшими чужую территорию для его коллег.

— Вот. Алексий отслеживал как будто бы повторяющиеся вспышки убийств с сопутствующей кражей органов. — Он снова постучал по странице, и обе женщины наклонились, чтобы взглянуть. — Каждый раз, когда это происходило, расследование заминали сверху. Передавали с недействительными ссылочными номерами, спихивали одному пробатору за другим. Постоянно спускали по цепочке, пока высшее начальство не отправляло эти дела в архив к другим нераскрытым случаям незаконной торговли органами. Или дилерам ювената, какой-то специализированной формы цитослива. Иногда грешили даже на торговцев дурью. Модифицированные наркокурьеры с полостями вместо органов… Каждый раз есть оправдание для такого же дела, с таким же почерком. Никто этого не замечает, а если и замечает, то предпочитает игнорировать. Всегда с тем же оправдательным нисходящим давлением. Каждый раз глядя одним глазом вверх в ожидании суда, который может нагрянуть… Однако Алексий увидел закономерности. Уходящие как минимум на двадцать лет назад в его карьере. Каждые два года — череда из трех-шести преступлений, которые заканчиваются зверством в Полярис-Нуль.

— Значит, теперь это сговор? Какие-то происки кастеляна и старших пробаторов? Это, безусловно, поможет в твоем деле, Кильон. «О нет, конечно, я не сумасшедший, ваши светлости, просто есть обширная и всеохватывающая интрига для…» Для чего, Кильон?

— Что бы это ни было, оно уходит корнями в старые истории о Первых Высадках.

— Это история, которая мертва уже больше десяти тысяч лет, Драск, — перебила Олиар. — Одни только запросы основных источников будут ни много ни мало астрономическими. У тебя ограниченный объем информации, неопределенный круг подозреваемых — один из которых уже на столе патологоанатома, — и, помимо этого, остаются лишь предположения. Ты гоняешься за призраками, силишься поймать духов, и это причиняет мне боль. Вериспику больно смотреть на такое. — Она покачала головой. — Столь многое в моей жизни я основываю на подобающем анализе данных. Собирая доказательства и рассматривая их, помещая их в верный контекст и экстраполируя надежные теоремы. И обычно я могу обосновать логические прыжки, что совершают пробаторы. Ты бродишь в умах преступников так же легко, как шагаешь по улицам города. Ты бесстрашен. Ты и сам полубезумен. Это меня пугает.

— Иногда это пугает и меня, — произнес Драск. — Но я устал бояться того, что знаю и что могу себе вообразить. Алексий научил меня превращать собственный разум в оружие. Чтобы упреждать и предсказывать действия противников. Чтобы идти во тьме, уподобив свою волю факелу. — Он сделал краткую паузу и дал Олиар перевести дыхание. Не дождавшись ответа, пригубил еще пива и вздохнул. — Это не просто праздная догадка. Я не вытащил ее из ниоткуда. Это то, что имеет наибольший смысл и основывается на том, что я заметил. Каким образом убийца продолжает ускользать от нас… Все это сошлось воедино, когда я получил его письмо.

Даже в суматохе бара Драск ощутил, как воцарилась тишина. Он посмотрел на Олиар и Визарт, которые воззрились на него с удивительно схожими выражениями лиц, разинув рты.

— Ах, — спохватился он. — Я не упомянул об этом, да?

— Его письмо? — рявкнула Амелья. — Он написал тебе письмо? Просто отправил почтой? Оставил на крыльце твоего дома?

— На моем столе, — пробормотал Драск, снова погружая губы в свой напиток.

— На твоем…

Теперь Амелья брызгала слюной, ее гнев нарастал, а Олиар просто наблюдала, и линзы щелкали, расширяя поле фокусировки. Чтобы лучше обобщать. Чтобы, не сомневался Драск, попытаться игнорировать апоплексический удар Амельи.

— Он был в твоем жилище? Трона ради, Кильон! Ты не можешь просто мириться с этим. Ты не должен находиться здесь, рассказывая нам это, ты должен вернуться в Бастион! Отдайся на милость Константус, воспользуйся защитой, и, возможно, беда обойдет тебя стороной. Ты можешь пережить ее и в конечном итоге, вероятно, сохранишь карьеру… не говоря уже о жизни.

— Так просто, да? — Он покачал головой и пододвинул стакан ближе к бармену. — Закрыть глаза на зло, чтобы мы могли жить? Мы дали клятву всегда противостоять его проявлениям. Есть Лекс Алекто, и есть безумие за его пределами. Преступность, рецидивизм, беззаконие. Но, кроме этого, человечеством по-прежнему управляют низменные страсти. Жадность и похоть. Влечение к насилию. Мы видим их каждый день и терпим, оправдываем… используем. Взгляните на тупые методы и острые ножи, с помощью которых мы держим оборону, связываем подобное с подобным, сдерживая тьму огнем гнева и ненависти. Швыряя столько злобы в лицо другим.

Он обхватил голову руками.

— И от меня ждут, что я буду играть свою роль. Я выношу приговор. Я пытаюсь извлечь выгоду. Именно я вынужден устанавливать эти связи, проникать в головы убийц и не допускать повторение злодейств. Я так долго боялся этого и боролся с этим. Воспринимал этот дар как черную метку, клеймо, стигму, но он показал мне, как его применять. Мой дар может быть скальпелем, проникающим в самое сердце зла. В свои лучшие дни он, по крайней мере, научил меня этому. Я ношу шрамы от его уроков точно так же, как и шрамы от неудачного потрошения. — Он подавил смешок. — И мы идем все дальше и дальше. Я здесь, чтобы искать ответы. Чтобы постичь истину. Мне нужна ваша помощь.

— Ради любви к… — начала Амелья, но затем осеклась.

Жестом подозвала бармена, заказала напиток — опаловое вино — и, вздохнув, сделала долгий глоток. Молчание затянулось, и Драск уже собирался заговорить снова, когда она продолжила:

— Я помогу тебе, Кильон. Даже не имей мы общей истории боли и потерь, твои доводы слишком занятны, чтобы отводить взгляд.

— Прискорбно типичная совокупность обстоятельств, как ты хорошо знаешь, — сухо усмехнулся Драск. — Не окажись я замешан в этих делах, сомневаюсь, что ты оставалась бы со мной так долго. Не только из сентиментальности.

— Считай это нездоровым любопытством, — сказала Визарт. — Одни люди выбирают эту службу по благородным причинам, которые ты отстаиваешь. Другие — ради власти и влияния или удовольствия, которое получают от хруста костей о скалобетон и дубинки о кость. Я? Мне небезразличны люди, как ты хорошо знаешь, но в то же время… в уродстве этого города есть особая красота. У Варангантюа много лиц. Голодная тварь. Жестокий и коварный зверь, во многих смыслах, но способный на такие чудеса… Такое странное и ужасное разнообразие… Вот что держит меня в фокусе, вот что позволяет мне выполнять мою работу и сохранять интерес к твоей.

Она сделала еще один глоток.

— Спасибо, — ответил Драск и повернулся к Олиар. — А как насчет тебя? Готова ли ты мне помочь? Даже если это значит, что я буду работать вне компетенции Бастиона?

— Я сделаю что могу, — согласилась она. — Ты высказал обоснованные аргументы, которые я хотела бы рассмотреть. — Вериспик подалась вперед, и ее глазные линзы щелкнули, жадно вращаясь и перестраиваясь. — Я признаю, что ты меня заинтересовал. Особенно учитывая то, что мы нашли в Бастионе.

— А что вы нашли? — спросил Драск, переводя взгляд с Визарт на Олиар и обратно.

У Амельи хватило порядочности выглядеть смущенной, когда она вновь отставила стакан.

— Ты не зря настоял на том, чтобы мы сохранили физические копии улик. Вскоре после того, как тебя увели, по указу сверху была проведена зачистка данных. Большинство наших файлов перемещены, запечатаны или полностью стерты.

— Прокляни их Трон, — буркнул Драск. — Ничего не осталось?

— Кое-что… — Амелья потерла виски. — Большую часть накопленных нами связующих гипотез удалили, но следы остались. Например, я смогла продолжить инфопрозрение обстоятельств касательно зубов Хирама Трала.

— И что ты нашла?

— Поразительно немногое. Зубы не были выделены конкретному паломнику обычным способом, их приобрели в рамках крупного заказа для «благотворительных целей». Вздор на самом деле, — фыркнула медике. — Числится в перечне закупок одного субсиндиката. Сама компания реально существует лишь на бумаге. По сути, несомненно, это своего рода подставная организация. Кто бы ни позаимствовал эти зубы, он владеет огромными ресурсами. К сожалению, учитывая круги, в которых вращался Фарентис, это значит, что кто угодно из высокопоставленных руководителей «Вранкса» мог быть замешан в преступлении.

— Это предполагает, — сказал Драск, — что виновный на самом деле кто-то из «Вранкс».

Амелья поколебалась.

— В третьем убийстве нет никаких ниточек к этой компании. Оно наводит на мысль о случайном преступлении или о мотиве, который мы пока не понимаем. Кларн был бригадиром докеров. Не связанным напрямую ни с одной из других жертв или с кем-нибудь из высших эшелонов «Вранкса».

— Это мы еще увидим.

— Ты думаешь иначе? — спросила Олиар.

— Да. Или как минимум рассматриваю такую возможность. — Драск постучал пальцем по подбородку, а затем жестом попросил еще дженезы. — Корпоративная борьба за власть часто купается в крови, ничем не отличаясь от интриг аристократии. В этом есть некий символизм. Нечто древнее и глубинное. Одна книга, «Предостережения и сетования о доимперском расселении», рекомендованная… — Он осекся, не желая посвящать коллег в детали больше, чем необходимо. Не теперь, когда он превратился в изгоя. — Одним моим ученым знакомцем, хотя, если честно, дорогу проложил кое-кто из гораздо более высокого социального слоя… Эта книга отсылает к Первым Высадкам здесь, на Алекто. Семьи, унаследовавшие этот мир, происходили с тех первых звездолетов. Как и все их амбиции и пороки. Все их недостатки. Такой яд может просачиваться из поколения в поколение. Может поглощать целые родословные.

— Ты думаешь, здесь есть точки соприкосновения? — вмешалась Амелья. — Думаешь, это ходы в какой-то игре вендетт, длящейся тысячелетиями?

— Я думаю, что мы играем на краю глубинной власти, — сказал Драск. — Там, где ходят «золоченые», расцветают козни, а когда они решают убивать… то всегда делают это в тенях. Здесь, по другую сторону денег и престижа, они следуют иной логике.

— Верно, — сказала Амелья, покрутив свой бокал, а затем допила остатки содержимого. — Очень верно. Со своей стороны, я вернусь к работе, используя ту информацию, что у меня осталась.

— А я продолжу сопоставлять генные и материальные доказательства, полученные вериспиками. Я позабочусь, чтобы расследование продолжалось, насколько это в моих силах, — проговорила Олиар. — К сожалению, до сих пор нет убедительных доказательств, связывающих какую-либо внешнюю сторону с гибелью Фарентиса. Этот человек, несомненно, сам был причастен к убийству Трала. Хотя, конечно, сейчас данный факт — простая формальность для того, кто займется этим делом.

— Если вообще кто-то займется, — проворчал Драск.

Он пригубил свой напиток и бросил на стол несколько планшей. Бармен поглядел на них, затем вновь на Драска и, что-то проворчав себе под нос, сгреб монеты. Драск проигнорировал его.

— Эти дела улетучатся, совсем как те, прошлые. Начальство сделает вид, будто их никогда не было. В противном случае убитых выставят очередными жертвами борьбы синдикатов. Приемлемые жертвы ради прибыли. И кому какое дело? Это были всего лишь мошенник, шныряющий в канавах, бригадир докеров и гильдиец среднего звена.

— Справедливое замечание, в точку. — Амелья попыталась, но не сумела скрыть ухмылку. — Но если никому не будет дела и эти убийства все равно скроют, зачем напрягаться?

— Ты это не серьезно, — сказал Драск.

— Может, и нет, Кильон, но все равно спрашиваю. Я должна. Если ты намерен это сделать, то должны быть верные причины.

— Потому что так будет правильно.

Драск перевел взгляд с одной коллеги на другую, а затем обратно на грубую деревянную стойку бара. Его глаза отыскивали узоры в текстуре, следуя дорожками, созданными природой в сговоре с ремеслом. Это был его дар. Видеть закономерности по мере их появления. Гнаться за ними до их неизбежного конца. Вот что держало его в тонусе все эти годы балансирующим на лезвии таланта. Следовать, но никогда не падать. Никогда не отдаваться во власть того, что он видел или находил.

Драск оперся рукой о стойку и растопырил пальцы.

— Я не могу сидеть в стороне, пока «золоченые» плюют на Лекс. И не буду. Эти преступления продолжаются слишком долго, и не было сделано ничего, чтобы их остановить. Поэтому я задействую все, что в моих силах, чтобы не дать им повториться. Я найду нужные нам подтверждения и разберусь с тем, кто виновен в этих убийствах.

— Благородная цель, — заметила Амелья. — Но как ты намерен ее осуществить?

— У меня есть свои методы. Парочка неучтенных активов. — Драск усмехнулся и отхлебнул пива. — Пока вы двое продолжаете свое расследование, я с ними свяжусь. Кроме этого, у меня лишь одна просьба.

— Конечно, — сказала Амелья. — Все что угодно.

— Мне нужно прокатиться.

Драск попросил Амелью остановиться рядом с его жилклавом, но достаточно далеко, чтобы та не увидела, как он пошел в обход.

Скромный серый автомобиль преодолел путь без происшествий. Консервативная модель полностью соответствовала невзрачному транспорту в этом районе. Щегольство здесь было редкостью. Даже величественные владения знати выглядели блеклыми и потускневшими. Как пикты дворцов на далеких мирах, выцветшие от старости.

Драск почувствовал разобщение, когда помахал машине вслед и, развернувшись, зашагал по холодным и пустынным улицам. Резкий свет люменов сделал все неестественно монохромным, черно-белым, одновременно знакомым и чужим. Драск пробирался по холодным улицам, мимо утренних скопищ торговцев, которые готовились выставить свои товары. Так непохожие на чумазых и забитых рудокопов, эти люди прозябали в тени гигантских механизмов, которые могли — в любой момент — начисто их уничтожить. И все ради того, чтобы втюхать скудный запас украденной или добытой на помойках еды или кустарных изделий. Резные безделушки из костей, принадлежавших обитателям ядовитых океанов. Грубые ткани с имперскими аквилами и геометрическими узорами, характерными для округа. Цвета варьировались от тускло-серых до сдержанно-синих, отражая приглушенную палитру жизни в Полярисе.

Ассортимент негустой, но, похоже, достаточный, чтобы продавцы могли заработать немного планша и не умереть с голоду.

В Варангантюа зачастую не хватало честной работы. То, что оставалось, представляло собой неустойчивую смесь возможностей. Преступность и нищета были двумя бедами, от которых страдали столь многие районы города. Все, что можно было сделать, — это пережить бури, искать возникающие шансы или сдаться, утопив разочарования и горести в пьянящем обилии пороков. Драск видел, как люди сходят с ума на «топазе» или «черном льду». Наблюдал, как они напиваются до беспамятства, подобно тем жалким отбросам в «Яме». Для таких индивидуумов отсутствовала всякая надежда.

Это напоминало плавание в бурлящем море. Поддаться течению равносильно смерти: тебя затянет в почти бесконечную черноту, где ты станешь пищей для тварей внизу. Их пропитанием была капитуляция другого существа. Конец одной жизни — продолжением другой.

Кильон вытряхнул эту мрачную и пустую поэтику из головы.

Он завернул за угол, и взору его предстал храм Церасты. Флегматичный. Серый. Приземистый. Как и прежде, вселяющий спокойствие и ободрение. Драск подошел ближе, отметил отсутствие толпы — типичное для столь раннего часа — и, толкнув дверь, переступил порог.

Возможно, у Велана и не имелось нужных ему ответов, но проповедник был самым близким подобием саванта на подхвате у Драска. Человеком, сведущим в истории, а также фолиантах, ей посвященных. Он уже помогал раньше, и ответы, извлеченные из этих книг, укоренились в уме пробатора. Велан сумеет помочь снова. Драск это знал.

Внутри храма было светлее, чем раньше. На концах каждой скамьи горели свечи, и стекающий по деревянным столбикам алый воск походил на толстые пальцы. Это неряшливое, беспорядочное дополнение противоречило незатейливому декору церкви. Пробатор сморщил нос. С запахами дыма и фимиама он уловил еще один. Медный и приторносладкий.

— Проповедник Велан? — позвал он, продвигаясь дальше в храм. — Это Кильон Драск. У меня еще несколько вопросов о ранней истории Алекто. Вы не могли бы выйти, сэр?

Что-то случилось. Он чуял это нутром. По коже ползли мурашки. Рука метнулась к отсутствующему пистолету, действуя на заезженном инстинкте, ставшем бесполезным в силу обстоятельств. Драск вполголоса ругнулся и продолжил идти.

Он увидел священника, миновав колонну на полпути по центральному нефу. Велан сидел в стороне, будто вежливо отодвинувшись, спиной к пробатору. Казалось, он пристально смотрит на алтарь, словно в созерцании или, возможно, в молитве. Драск ускорил шаг, чуть не поскользнувшись, когда ступил во что-то мокрое.

Первой мелькнула мысль о пролитом масле или, может, талой воде, натекшей из трещины в дряхлеющем фасаде здания. Наверное, проповедник не заметил влагу. Или устал, пытаясь вытереть лужу. Велан все-таки был стар.

Драск посмотрел вниз.

Ботинок испачкала кровь. Она растеклась неровно, распалась на отдельные капли и пятна, неумолимо ведущие к сгорбленной фигуре священника. Слишком холодной. Слишком тихой. Слишком неподвижной. Как будто позирующей… Драск приблизился и ощутил, как пересохло во рту. Пальцы сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки. Он перевел взгляд на ужас, в который превратился проповедник Велан. Рука тотчас взлетела ко рту.

— Во имя всей милости Трона, — выдохнул Драск.

Велан был не просто мертв. Его разделали. Обезобразили с жуткой дотошностью. На месте глаз в черепе чернели дыры, все еще покрытые засохшей кровью и слизью. Нос отсутствовал, губы были срезаны, а горло рассечено. По-мясницки.

Кровь насквозь пропитала одежду старика, залив тело и дерево скамьи. Драск опустил взгляд. Отрубленные у запястий руки покоились, разделенные блестящим куском кости, на скамье перед Веланом. Каждый палец был отсечен. Драск пытался хранить самообладание, обозревая полный и абсолютный кошмар, учиненный над проповедником. Глазные яблоки лежали рядом с кистями, а подле них — вырванный язык.

Это было до омерзения кропотливое смертоубийство. Оно потребовало времени, стараний, уединения и чего-то сродни любви. В этом членовредительстве ощущалось грубое благоговение, и Драску тошно было на него смотреть. Особенно тут. Есть священное, и есть мирское. Чистое и нечестивое. Здесь он столкнулся с преднамеренным, уродливым богохульством, вырезанным на лице мира со всей злобой фанатика.

Драск отшатнулся, все еще прижимая ладонь ко рту. Ощутил, как зубы прокусили перчатку до пальцев в ответ на ужас перед ним. Он чуть не поскользнулся и не упал в кровь, покрывающую пол. Кильон вытянул руку и схватился за один из столбиков, чтобы удержаться на ногах.

Больше всего на свете он хотел сбежать. Закричать. Поднять тревогу. Его человеческая часть яростно сопротивлялась узам долга. Но пробаторская выучка скомандовала остаться. Стоять. Наблюдать. Даже теперь его глаза не прекращали двигаться. Он случайно моргнул, запечатлев изображение, и стиснул зубы от сопутствующей вспышки тошнотворной мигрени. Картинка застыла в буфере, не сохранившись как следует.

Драску потребовалось мгновение, чтобы заметить наконец финальные издевательские штрихи. Он до того зациклился на чудовищных увечьях, что полностью проигнорировал объект, аккуратно размещенный перед трупом Велана, рядом с его жестоко расчлененными руками.

Книга.

«Предостережения и сетования о доимперском расселении».

Она лежала открытой, как будто Велан собирался произнести проповедь по материалам этих страниц. Похоже, том выдержал бурю насилия с удивительно малым ущербом. Страницы не порваны, не раскромсаны, и брызг крови практически нет. Только алая полоска там, где…

У Кильона перехватило дыхание. Он взглянул на предмет, который удерживал разворот открытым, который лежал в центре книги и придавливал ее. Он узнал эту вещь. Даже скользкую от телесных жидкостей, с налипшими кусочками мяса, он ее узнал.

Это был нож. Больше того, Драск узнал этот нож. Его нож. Нож для разрезания пергамента из его жилища. Тот самый, который Драск счел утерянным. Здесь, посреди резни.

Украден. Испоганен. Пущен в ход ради цели, о которой Драску было гадко даже думать, — столь же отвратительной, как и третье убийство, с такими же багровыми увечьями и мясницким голодом. Кильон обдумал это, дыша прерывисто и затрудненно. Лезвие было достаточно острым, чтобы резать пергамент, но плоть и кожу рассекло явно с трудом. Драск не мог представить, как оно скребется о кость, производя этот звук, похожий на скрежет зубовный.

Он протянул дрожащую руку, но затем передумал, наклонился ближе и прочел слова на странице. Драск поднял голову, проследив, куда обращены изувеченные глазницы убитого. Висящая над алтарем аквила пристально глядела вниз, как будто разделяя ужас и досаду. Единственный тусклый глаз орла был опущен, словно от стыда.

А под ним, поперек тела, были кровью написаны слова:

«ИБО ОНИ — МОИ ЯСТВО И ПИТЬЕ».

Драск уставился на фразу. Он уже видел подобную. На месте обнаружения Кларна. И в книге… Руки наконец прервали бездействие, и он схватил том, проигнорировав лязг ножа, который упал и, кувыркнувшись, ударился об окровавленные каменные плиты.

Драск побежал.

Трон свидетель, он помчался так, словно злодей все еще находился в храме, словно мрачная фигура преследовала его по пятам. Он вспомнил черный, грозный силуэт, пронесшийся сквозь дым в Доме Благодати. Хищный убийца. Изводящий тьму, город, а теперь и самого Драска… Он задрожал при этой мысли. Быть настолько оголенным, чтобы враг использовал даже самые мимолетные связи… Велан был отголоском его прошлого, более похожим на фантом памяти, чем на человека, и все же краткий миг их воссоединения неумолимо привел к смерти священника.

Болезненный груз ответственности уподобился жернову на шее Драска. Он не хотел оглядываться на изувеченное тело, на издевательский кошмар, созданный его врагом. Послание впечаталось ему в разум и ошеломило чувства. Кильон добежал до середины центрального нефа, когда еще один укол боли проник в глаз. Он моргнул, пытаясь выбросить это из головы, и увидел другое — более настойчивое — сообщение.

> Вы в опасности. А. В.

Драск едва успел осознать сообщение. Он не остановился, а повинуясь инстинктам, снова быстро двинулся по проходу. Обогнув кровавую лужу, Кильон поспешил к двери. Но когда открыл ее и в лицо ударил стылый воздух, пробатор чуть не врезался в закутанную в шаль женщину, ожидавшую входа. Та выругалась. Драск уклонился, выкрикнув извинение, и припустил прочь от церкви. В горле саднило. Боль, скорбь и ужас боролись в нем. Лишая голоса. Раня душу.

Крики позади, из самого храма, достигли его ушей несколько мгновений спустя.

Драск замедлился, чтобы перевести дух, и свернул в ближайшую узкую аллею. Привалился спиной к влажной кирпичной стене, стукаясь затылком о камень и повторяя снова и снова:

— Глупец. Глупец. Такой глупец. Мне следовало догадаться. Мне следовало подготовиться. Мне следовало сделать хоть что-то! — рявкнул он наконец.

И сгорбился, чувствуя, как боль в кишках и легких становится невыносимой. Он уперся руками в колени, а затем выпрямился и поднял руки к лицу, закрыв ладонями глаза и запустив пальцы в волосы. Он позволил себе отдышаться. Боль — кислотное жжение израсходованной энергии и переутомленных мышц — растворилась в тупой ломоте изнеможения.

Он должен двигаться. Остаться на месте — значит быть пойманным. Быть пойманным — значит умереть. Теперь он понял это с абсолютной ясностью. Он больше не контролирует ситуацию. У него нет власти. Есть лишь уверенность в том, что он такое. Добыча. Жертва.

Кильон оттолкнулся от стены и уже шагал дальше по проулку, когда они нашли его.

Кулак врезался в лицо. Драск почувствовал, как чьи-то руки схватили его, оттащили назад, припечатали к стене. Он попытался дать отпор, но был в меньшинстве. Двое мужчин набросились на него с кулаками, а затем один достал из кармана пальто черный мешок и нахлобучил на голову Драска. Его поглотила тьма.

Он почувствовал, как они придвинулись, беря его под руки. Они выволокли его из подворотни, и все, что он мог сделать, — обмякнуть.

Все, что ему оставалось, — сдаться.

Его бесцеремонно втолкнули в тесное пространство. Маленький отсек содрогнулся и затрясся от шума заработавшего двигателя, и Драск понял, что его запихнули в багажное отделение автомашины. Он стал непокорно брыкаться, пытаясь понять размеры своей темницы.

Криками делу не поможешь. Он мог стучать и вопить сколько угодно, но шансы на то, что его услышат, невелики. Шум города заглушал все звуки, а апатичность его жителей порождала равнодушие.

Даже если бы он привлек внимание, никто не стал бы тратить время или жизнь, чтобы вмешаться.

И поэтому он ждал. Пытаясь регулировать дыхание. Остановить беспощадный бег мыслей. Он не знал, кто его похитил. Драск сразу понял, что это не действия санкционеров, хотя он все еще мог оказаться в другой клетке вроде той конспиративной квартиры, где побывал.

Это мог быть тот, кто охотился за ним… Руки Драска сжались в кулаки во тьме. Возможно, теперь его убьют в назидание. Разделают. Выставят на обозрение. Едва он об этом подумал, как живот скрутило.

То, что его схватили так быстро после зверства в храме, подразумевало, что за ним наблюдали, следили. Это наводило на мысль о тщательно сработанной ловушке. Если уж на то пошло, его везли к тому, кто организовал все эти убийства.

Он чувствовал запах несвежей кожи и старой гнили. Это говорило о плохом состоянии транспортного средства, отсутствии ухода со стороны владельцев. Драск повернулся налево, затем направо, пнул стенки. И снова лег ничком.

Драск знал, что нужно сосредоточиться. Быть готовым. Он не мог раздумывать о том, как много других людей оказались в такой ситуации. Лежа в собственных нечистотах, ожидая гибели, с одним лишь плачем за компанию. Сколькие из них выбрались наружу только затем, чтобы напороться на ножи похитителей? Осознали ли они, хотя бы в те последние мгновения, чем заслужили такую участь?

«Не я. Не сегодня».

Он цеплялся за эти мысли. За мантру непокорства. Другие, возможно, поступали так же… Пока его ноги скребли по бортам отсека, Кильон задавался вопросом, сколько пятен въелось в ткань обивки. Сколько следов сопротивления выдолблено или нацарапано на стенках? На полу?

Он уже начал теряться в размышлениях об этом, тонуть в умозаключениях, когда мир снова содрогнулся. Машина остановилась. Он услышал приглушенный щелчок, когда открылись двери. Стук шагов по скалобетону.

Раздался новый щелчок, и багажник распахнулся. Драска схватили под мышки и, вытащив наружу, поставили на ноги. Он пошел вперед, зажатый между двумя мускулистыми громилами. Почувствовал твердую тяжесть пушки, упершейся дулом в ребра, и подчинился указанию.

Они направились прочь от холодного химического зловония улиц. Постоянный промышленный скрежет и смог Поляриса остались позади, сменились неумолчным боем барабанов. Музыка зазвучала вокруг Драска, танцуя и колыхаясь в воздухе, словно гибкая извивающаяся тварь. Запах химикатов уступил место пряному цветочному аромату. Драска окутало теплом, и он уловил мигание огней, проходя под ними. Один из бугаев-похитителей вытянул руку и стащил с головы пленника мешок.

Глаза Драска расширились. Какие бы зрелища он ни рассчитывал увидеть, это не было одним из них.

Освещение вспыхивало в унисон музыке яркими пятнами цвета; импульсы теплых тонов расцвечивали воздух, а затем растворялись в фоновом оттенке. Все блестело и мерцало отраженными, преломленными лучами. Глаза пленника метались, сбитые с толку и прельщенные сенсорной стимуляцией. Так непохоже на улицы снаружи с их угрюмыми серыми стенами, вечным пронизывающим холодом округа и жутким голодом города. И мира.

Это был мир в себе. Пространство буйного разгула и услад. Еще одна золоченая клетка, сулящая приют — или неволю.

Это веселый дом, понял Кильон. Улыбашки порхали туда-сюда, исполняя прихоти клиентов. Напитки лились рекой, и Драск слышал смех и непристойную болтовню, доносящиеся из-за тонких шелковых занавесок. Ему не представилось возможности как следует вникнуть в антураж — проблески прогнившей роскоши, чересчур нелепой позолоты и изящных фресок. Все это были поверхностные детали, словно представление ребенка о том, как должна выглядеть нарядность.

Совсем недавно Драск ходил по залам власть имущих. Золото и стекло штаб-квартиры Вранксов были для него как другой мир, но Кильон обладал достаточно хорошей выучкой, чтобы распознать обман, столкнувшись с ним. Все это место не более чем красивая иллюзия для тех, кому нечего терять и есть что отдать.

Его отвели в приватную боковую комнату, подальше от глаз работников и посетителей, и усадили в кресло. Весьма удобное — плюшевое, с теми же завитушками из липового золота вдоль подлокотников, — но Драск все равно не смог расслабиться. Он озирался вокруг дикими глазами, быстро моргая, пока не обнаружил, кто сидит перед ним. Пробатор нахмурился и покачал головой.

— Что все это значит? Ты конченый ублю…

— Осторожно, — проворчал Варнава Роул. — Будешь и дальше понтоваться, Драск, — навредишь сам себе.

Даже такому влиятельному человеку, как Варнава, потребовался почти день для организации встречи.

Коротая время в ожидании, Драск оценил размеры территории Роула. Она являла собою лабиринт туннелей и вспомогательных коммуникаций, который простирался под значительной площадью района. Отсюда Варнава мог путешествовать по любым из своих владений и координировать посреднические сделки с информацией.

Драск прошелся мимо десятков инфовентилей, подключенных к свернутым в кольца пучкам проводки и кабелей. Живые люди с мечущимися, будто во сне, глазами анализировали поступающие в черепные гнезда данные и прогоняли их через свои постоянно движущиеся руки — вбивая в рунические клавиатуры или вписывая строку за строкой витиеватого текста в быстро заполняющиеся тетради.

В другие комнаты приходили граждане, чтобы огласить свои показания. Древнее регистрирующее оборудование щелкало и запиналось, пока они обменивали клочки знаний или параноидальные обрывки новостей на еду, деньги, услуги.

И они, по крайней мере, были надежными.

Подобного рода средства и возможности — это все, чем располагали некоторые. Это были трещины в фундаменте города, где, словно плесень, пустили корни всякие странности. Ползучие лишайники, которые со временем могли бы расколоть и сами камни. И все же Драск не сумел заставить себя возненавидеть это. Он восхищался этой эффективностью. Странной и противоречивой чистотой, в ней проявленной.

Город слишком часто игнорировал нужды и потребности людей. Он заглатывал такие мелочи, пережевывал их и выплевывал кости. Мегаполис был голодной тварью, заселенной ненасытными. Отчаявшимися. Жестокими. Эта игра велась на всем континенте с одинаковым исходом. Точно так же, как и в звездном небе.

Здесь, в костях Варангантюа, теплилось нечто вроде надежды. Заляпанной грязью и прогнившей насквозь, но все же какой-то уверенности в завтрашнем дне, пусть и едва заметной. Тут, на самом дне, оставалась возможность. Шанс жить и даже процветать, скармливая секреты голодному подбрюшью города.

Некоторое время Драск наблюдал за процессом, сидя на низкой железной скамье и размышляя о том, каким курсом пошла его жизнь. Она и раньше не отличалась ни простотой, ни легкостью, но Кильон Драск имел гарантию цели. До того как разразилось дело Фарентиса и поглотило все, он цеплялся за несомненность Лекса. Это был его компас. Самой истинной верой, какую он когда-либо питал, была вера в незыблемость имперского закона.

Он увязал в одном злодеянии за другим, и каждое смертоубийство выглядело гротескнее предыдущего. Но все они вели спиралью к неумолимой истине. Торговля человеческой плотью и органами. Убийца, повернутый на каннибализме.

Драск вновь нашел книгу — ее подобрали во время похищения пробатора и в итоге вернули ему — и начал читать. Это оказалось нелегко при слабом освещении, которое отбрасывали мерцающие вид-экраны и горстка неисправных гололитов. Свет подполья окутывал Кильона, когда он погрузился в древние грезы, спустившиеся с небес.

Эмоциональный текст питался легендами и догадками, наросшими вокруг прошлого на манер коралловых рифов. Они образовывали странные узоры синтаксиса и языка, делавшие повествование почти мифическим.

Огромные космические корабли, словно глубоководные левиафаны, пересекали океан звезд в эпоху, что предшествовала свету Императора. Деталей было негусто. Капитана «Стойкости Терры», который столкнулся с ужасающими лишениями, сопровождавшими экипаж сквозь пустоту, звали Вэнс. Подробностей об этом человеке обнаружилось крайне мало. Почему он допустил такой кошмар? Возможно, Драск никогда и не узнает — имперские хронисты, составившие текст, на самом деле заботились лишь о том, чтобы безумства прошлого никто не смог употребить как оружие против них самих.

«И в ту гладную пору была Великая Охота во чреве корабля. И те, кто не подчинился стойкости закона, были съедены, дабы их господа могли жить», — прочел Драск. И представил эту сцену: безумие и хаос, люди преследуют друг друга в жаркой зловонной тьме под блоками двигателей, напоминающими деревья древних лесов. Ножи блестят в тенях, а зубы — еще ярче…

Он сморгнул и отогнал видение. Поселенцы времен Долгой Ночи были безрассудными. Подверженными заблуждениям. Хотя их выжило достаточно, чтобы построить этот мир и иже с ним, они всегда были замараны тенями. Доколе — гораздо позже — на Алекто не снизошло просвещение. Планета пела от ликования, и с тусклым светом, под которым томился ее народ, было покончено.

Кильон Драск не был ученым. Он мало что мог понять из текста, но знал, чувствовал глубоко в душе, что в нем кроется часть большей тайны. Иначе зачем понадобилось оставлять ему книгу? Зачем наводить его на эту мысль с помощью…

Драска осенило. Он нахмурился.

— Арасели Вранкс, — выдохнул он. — А. В.

Она предупредила его. Она знала. Каким-то образом. И каким-то образом сумела оставить ему послание.

— Но почему? — задался он вопросом.

Игры торговых магнатов казались ему столь же непостижимыми, как и давно исчезнувшее прошлое, над чьими загадками он сейчас корпел. От таких запутанных проблем его отделял целый мир. И все же, стоило ему вцепиться в небеса, как те сжалились над ним. Как будто существовал покровитель, спасающий от худших проявлений бури, что настигла Драска.

Он подумал об Амелье и Олиар. В надежде, что их не захлестнула та же штормовая волна. Последнее, что обеим нужно, — чтобы Константус дышала им в затылок…

Драск помедлил. С трудом сглотнул. Хуже этого, хуже любой кары, что мог обрушить на них Бастион, была мысль о том, что враг осведомлен о его коллегах.

Как Варнава опасался, что его людей разделают и выставят как на столе морга, в назидание другим, так боялся и Драск. За своих оставшихся друзей и союзников. Что последние из тех, благодаря кому он держался на плаву, угодят под нож его противника.

— Хотел бы и я обладать твоей бесстрастностью, — выдохнул он, закрывая книгу. — Хотел бы отринуть боль и сомнения. Сжечь все это дотла, пока не останется лишь отточенность. То, что ты делаешь, отвратительно, но в этом есть чистота цели. Как только я пойму, как только призову тебя к ответу… возможно, тогда все закончится. Может быть, наступит мир.

— Драск? — позвал чей-то голос, вырвав его из раздумий.

Он поднял глаза и различил неуклюжую тень Клауса.

— Босс говорит, все готово.

Варнава высадил его в паре улиц от подозрительного места, а затем умчался в зябкую серость ночи, оставив Драска лишь с ножом и пистолетом для защиты. Люмены по краю тротуара натужно потрескивали. Этот район умирал. Нуль всегда пребывал в упадке: его доки принимали все меньше и меньше грузов, у поставщиков оставалось все меньше товара. Здесь, на окраине города, царило постоянство нужды, лишений и медленного распада социума.

Звезды давали меньше и брали больше, да и то исключительно из плоти и мозга костей мегаполиса. Дальше к северу стационарные суборбиталы переправляли ресурсы вверх, за пределы мира. Полярис всегда служил вспомогательным звеном этого процесса, вторичной системой подачи — доставляя нефтепродукты с минералами к центру Варангантюа и выуживая плоды моря. И хотя гиганты, подобные «Вранксу», вливали в округ новую жизненную силу, даже у них имелись ограничения. Большие городские агломерации не были созданы равными, и даже старания самых могущественных синдикатов не могли ослабить напряжение.

Идя по улице, Драск задался вопросом, как Арасели Вранкс видит мир через эти фильтры из кристалфлекса и золота. Мир, так непохожий на его собственный, столь же недосягаемый, как солнце или еще более далекие звезды. Между ним и женщиной вроде нее пролегало такое же осязаемое расстояние, как между Алекто и Террой. Во всяком случае, так он себе представлял.

«Здесь не обитает благодать».

В трущобах Поляриса мертвые тела на улицах не были редкостью. Еще не обобранные до нитки мусарями и не переданные надлежащим властям. Несметное количество убийств оставалось без внимания на протяжении дней и недель потому, что о них не сообщалось, или потому, что окружающие не знали о них, слишком привычные к тому, что их соседи попросту сдаются и умирают в подворотнях. Топливных пайков не хватало, и поэтому все, что можно было сжечь, сжигалось ради любой крупицы скудного тепла.

«Сперва не хватает работы, — подумал Драск, — а затем людей». Скоро их останется так мало, что Гадюкам будет не на ком паразитировать, а Варнаве — некого использовать. В конечном итоге все системы клонились к распаду и краху. Когда преступники наконец покидали какое-либо место, это был верный знак того, что оно мертво. Безнадежный случай. Просто еще один округ праха и отголосков — такой же давно забытый и окутанный мифами, как ледниковые ульи с их посулами сокровищ.

Истории. Надежды. Мечты. Все они сминались под безжалостной поступью прогресса и потребностями города, мира, Империума.

Иногда, в тишайшие минуты своего ужаса, Драск ненавидел всю эту конструкцию. Ее холодная тяжесть давила на него с неумолимостью гравитации. Загоняя все глубже в мерзкую грязь до тех пор, пока он больше не видел и не ощущал на вкус ничего, кроме ее дерьма и отбросов. Этот мир убивал его, убивал их всех постепенно. Может прийти время, когда все, что останется Варангантюа, — переломать оставшиеся кости и высосать их досуха.

Драск уже давно предположил, что умрет еще до того, как наступит этот день. Он мелок и ничтожен. Он сгинет из этого мира — и из истории — на дне бутылки, под лезвием ножа или дулом пистолета. Неважно, погибнет ли он на верной службе или с позором — он все равно дрогнет и падет задолго до того, как город или мир вконец захиреют.

Возможно, когда эта работа будет сделана, когда его последняя миссия завершится, он и вправду сможет отдохнуть. Улечься и оставить все как есть. Его карьера, возможно, уже непоправимо разрушена. Дружеские связи, какие ни на есть, упущены или растрачены в борьбе. Мысль о том, как прошла его жизнь, раздражала Драска. Ничего нового. Он чувствовал боль недовольства дольше, чем хотел бы признать.

Он уже стар. До всех этих событий он цеплялся за свой долг, но теперь… теперь он хотел отдохнуть. Хотел, чтобы это закончилось.

— Слишком много боли, — пробормотал Кильон. — Слишком много шрамов.

Он потянулся к пистолету и ощутил его успокоительную тяжесть. Он чувствовал и нож, пристегнутый к бедру. Возвращенный в привычную компанию оружия, Драск вновь стал чем-то вроде самого себя. Он не наслаждался причинением насилия, ибо столько выстрадал от него сам, но оно напоминало ему о том, кто он такой. Каким он должен быть.

В оружии была заключена праведная ярость. Драск погладил пистолет еще раз, на удачу, а затем сунул в кобуру. Вышел из-под света люменов и обогнул их кромку под черно-серым небом — закутанный в тени.

Здание оказалось куда менее устрашающим, чем ожидал пробатор. Оно имело все признаки довольно стандартного жилблока, но, впрочем, Драск хорошо знал: внешний вид бывает обманчив. Многочисленные конспиративные квартиры Блюстителей на территории Поляриса выглядели столь же неброско. Здание отличалось тщательно культивируемой убогостью — того рода запустением, которое отваживало всех, кроме самых любопытных. Драск вообразил, какие байки про это место рассказывает ребятня в окрестностях. Несомненно, ворох легенд окружал этот дом. Где нашли «тело», где водятся духи, где живет кто-то ужасный.

В каждом городе, в каждом округе, в каждом околотке стояло такое здание. За каждым углом и за каждой дверью, казалось, подстерегали чудища. Когда-то, без сомнения, это был прекрасный дом, который намеренно превратили в развалину. Теперь каждая его часть выглядела покосившейся и жуткой. Окна вываливались из рам и наклонялись к улице под странными углами. Свет играл в них таким образом, что мнилось, будто внутри шевелятся твари. Драск покачал головой от наивности этой мысли. Единственными монстрами, которых он когда-либо имел несчастье встретить, были люди.

Изуродованные химией черты лица Алексия исказились в ухмылке безумца. Кровь капала с ножа в его руке. «Мальчик…» — прошептал он из вакуума памяти и ненавистной боли сожаления.

Драск нервно сглотнул. В этот момент он скучал по выпивке так сильно, как никогда раньше. Он хотел утопить прошлое. Похоронить его под бессмысленным пьянством и жаждой мести… Чувствуя, как дрожат руки в карманах, Кильон зашагал вперед. Вдоль трассы и дальше, пробираясь в переулки за зданием. Если с обратной стороны есть дверь, он мог бы…

— Ах, — прошептал он себе под нос.

За следующей дверью все выглядело иначе.

Подобно снятой маске, фальшивое убожество исчезло. Стены из чистой стали и ухоженного кирпича. Четкие отметины на полу там, где сервиторы прокладывали себе путь, чтобы тщательно протереть каждый миллиметр поверхности. Кильон остановился на мгновение сразу за порогом, чтобы насладиться свежим воздухом. Вперед, сквозь шкуру мира, вел длинный коридор.

Здесь не пахло гнилью и ржавчиной, не мучило тревожное ощущение крови под ногтями. Драск медленно сжал и разжал пальцы. Он восстановил дыхание, которое задерживал с тех пор, как пристрелил Кирала. Если парень еще не умер, то это случится скоро.

Справа располагалась ниша, и Драск обнаружил, что изучает ее содержимое. С крючка свисал единственный алый балахон, а на полке слева от него лежала вычурная лакированная маска. Кильон взял ее и повертел в руках. Отчасти она напоминала боевую личину, которую носил зверь, но имела гораздо более скромный вид. Ее изготовили для обывателя, подумал Драск. Она наводила на мысль о вьючном животном — тупой, плоской морде скотины, взирающей на мир с абсолютным раболепием.

Именно такую носил бы парень вроде Кирала. Личина излучала чувство безмолвной покорности, выбивающее Драска из колеи.

Он вздохнул и сбросил пальто. Затем снял мантию с крючка и облачился в нее. Алая ткань казалась высококачественной, несмотря на то, что балахон явно предназначался для раба или просителя. Кильон поднял и надел маску. Та плотно обхватила голову. Драск услышал собственное дыхание, отдающееся в ушах. Он развернулся и зашагал по длинному коридору вперед.

Несмотря на свет и чистый воздух, Драску все еще казалось, будто он тонет в непроницаемой тьме под городом.

Это не было мясо и кости Варангантюа — Драск оказался в самой его сердцевине. Петляющей сквозь город, прежде чем наконец явить свою тайную душу. И здесь, под колоссальным весом такой власти, пробатор сумел понять, как люди наподобие Кирала запутывались в ней. Становились так же неотделимы от нее, как и от своих синдикатов или корпораций. Империум порождал ручные гегемонии — властные структуры, сопряженные с ним через пропасть меж звезд и систем. Но подобные конструкции могли быть разрушены алчными и завистливыми супостатами. Проповеди всегда призывали остерегаться ксеноса, мутанта, еретика. Тех сил, что жаждали утопить сей мир в потоках крови, огня и рецидивизма.

«Но что, если им не нужен этот мир? Что, если они готовы ждать? Проникая сквозь плоть города, как инфекция? Как убить то, что вплелось в корни и ветви самого древа власти?»

Желудок Драска скрутило — и от этой мысли, и от беспокойного осознания, в какую передрягу он попал. Кильон держал руки перед собой, сцепив под широкими рукавами мантии. Непрестанно заламывая их, будто скорбящий, и потирая пальцы. Все, что ему осталось, — это смотреть, как далеко удастся зайти.

В пробаторе поселился страх. Нарастающий, жаркий и резкий. Его не было, когда Драск сражался с Киралом и когда убил его. Вместо этого были жесткость духа и огонь адреналина вроде тех, что движут санкционерами на улицах. Инстинкт и побуждение, скрытые за каждым щитом для беспорядков и каждой шоковой дубинкой — а помимо этого, за каждой голопечатью и каждой пушкой.

Он чувствовал себя наиболее живым как охотник на людей. Уничтожитель преступников. Твердый и непоколебимый объект, который приподымает занавес мира и заглядывает под него. Но Кильон не был арбитратором и не принадлежал ни к одной из теневых организаций, которые, по слухам, существуют еще выше. До того как эти события одолели его, Кильон Драск вел скромную жизнь на скудные средства, примечательный лишь своей аурой неудачи да позором ожиданий.

Ожиданий, что он дрогнет. Сломается. Падет.

Как долго он боролся с издевками Константус или недоверием кастеляна, имея опорой только друзей-до-первой-беды? Призраки былого преследовали его так же неотвратимо, как и проблемы живых. Вот и все, что поддерживало его изо дня в день. Он часто думал о том, что его жизнь может просто оборваться. Он может открыть не ту дверь, и его настигнут клинок или выстрел. Он станет жертвой убийства, которое мог бы совершить в его квартире зверь.

Нет.

Он понял, что не желает умирать. Он зашел слишком далеко для этого. Его огонь не притушило ни презрение коллег, ни нож Алексия, ни любой из мириад ужасов, с которыми он сталкивался. Он смотрел в лицо убийству и безумию, не моргая.

Он сражался за город, где людей вроде тех, что ему противостояли, можно будет привлечь к ответственности.

Кильон ждал у двери, прижав к ней ухо, прислушиваясь к движению. Он поднял руку, останавливая подошедшего Анатолия.

Он замедлил дыхание, делая глубокие вдохи и задерживая их, — как, по его мнению, действовали бы снайперы-Пантеры, элита санкционеров. Он цеплялся за то немногое спокойствие, что было ему доступно, — чтобы в случае необходимости превратить его в дубину.

То, что произойдет дальше, потребует сосредоточенности. Самообладания. Сохранения того малого контроля над обстоятельствами, который у него оставался.

— Нам нужно действовать быстро, — заметил Драск.

Анатолий кивнул. Этого парня перенесенные муки если и не сломили, то подавили. Он был согласен ждать и повиноваться. Вот и хорошо. Это обеспечивало больший контроль. Давало больше шансов на успех.

Впервые с тех пор, как Драск вошел сюда, он чувствовал уверенность. Ясность цели, которая давно покинула его или, по крайней мере, позволила атрофироваться воле.

«И все, что для этого потребовалось, — это оружие в моей руке и жизнь, зависящая от меня… — Пробатор едва не рассмеялся. — Вот что такое долг. Будь что будет, свой я выполнил».

Быть может, он умрет здесь — позабытый, неоплаканный, — но умереть на службе Империуму и его гражданам было величайшей честью. Всех — от ничтожнейшего из рабов до самых могущественных слуг Трона — связывала эта исключительная мечта. Умереть во служении. Оставить след в истории, просто послужив Ему.

Проповедники, несмотря на все их преувеличения, говорили, что такие личности восседали одесную Императора. Люди, подобные Велану и его отцу, цеплялись за это обещание, а люди вроде Нэча игнорировали. Или, что еще хуже, извращали.

— Я ничего не слышу, — сказал Драск.

Даже отдаленный гул кутежей звучал тут приглушенно. Казалось, еще слишком рано, чтобы нечестивый пир подходил к концу.

— Мы выйдем и повернем направо. Я пришел другой дорогой. Если есть выход, то, скорее всего, он где-то в той стороне, вверх и наружу. Мы пойдем быстро. Мы обездвижим любого, кто нам попадется. Вверх и наружу. Вот наш путь. А если пути нет, мы проложим его. Мы найдем санкционеров. Мы обрушим на это место гнев Трона. — Драск перевел дыхание. — Есть ли какой-то способ связаться с Варнавой, как только мы выберемся? Какие-нибудь тайные каналы?

Анатолий кивнул:

— У меня есть способ.

— Тогда это наша цель.

— Звучит хорошо. — Анатолий вздохнул. — Хотя не знаю, насколько я буду полезен.

— Не бери это в голову. Главное, чтобы мы вытащили тебя отсюда. Вверх и наружу. Запомни это. Мы идем вверх и наружу.

— Вверх и наружу, — повторил парень шепотом.

Его губы продолжали двигаться, беззвучно твердя эту фразу. Мантры обладали силой. Удовлетворившись тем, что дал одну такую Анатолию, Драск снова, подняв к свету, проверил оружие — прежняя выучка незаметно вернулась. Он все еще не свыкся с этим пистолетом, его весом и мощью, разницей в захвате. Более тяжелый, чем «Царица», автопистолет уступал ей в надежности. Старая модель «Кастор», практически ручная пушка.

— Мы выходим, — снова сказал пробатор. — Откуда ты пришел?

Анатолий указал в том же направлении, что и Драск, позволив составить более четкое представление об их ориентирах и плане.

— А после мы обойдем главный зал. Судя по всему, их не очень много, так что нам это на руку. Думаю, их внимание отвлечено спектаклем. Это наше преимущество. Мы постараемся шуметь как можно меньше и уйдем.

«Сейчас или никогда».

Драск отворил дверь и высунул голову в коридор.

Пусто.

Он жестом велел Анатолию следовать за ним, и вместе они вышли в прохладный коридор. Внезапно холодный и относительно стерильный воздух стал глотком свободы после тесноты узилища. Прежний гвалт исчез. Не приглушился и не стих — абсолютно пропал.

Драск решил не обращать на это внимания.

Они пошли вдоль стены, следуя за ее изгибом вправо. По сравнению с первой вылазкой Драска в коридоры здесь было гораздо больше прикрытых и вовсе запертых дверей. В окружающую обстановку снова возвращалась роскошь. Стены украсили золотые ползучие лозы, выложенные мозаичной плиткой. Извивающиеся рисунки в проходе еще сильней навевали клаустрофобию. Драск игнорировал их, насколько мог. Он останавливался у дверей и слушал, а затем шел дальше. Беглецы двигались быстро, плавно и тихо. Не отрывая ног от каменного пола, чтобы заглушить шаги, Драск и Анатолий осторожно пробирались вперед, все время забирая направо и плавно вверх. Наклонный пол поднимался кверху вдоль внешней границы большого зала. Сквозь каменную кладку Драск улавливал ритм собрания, наводивший на мысль о примитивном племени, — он рокотал то громче, то тише. Казалось, переходы огибают главный зал — огромные, широкие коридоры, соединяющие верх и низ встречными дугами. Кильон проверял двери, мимо которых шел, но все оказывались запертыми. Он продолжал попытки, ища любой явный признак выхода. Лестницу или другое указание на более крутой подъем.

Ничего не попадалось на глаза.

Учащенное дыхание Анатолия сопровождало их шаги, но Драск почувствовал, как на него снисходит необычайное спокойствие. В этом было что-то высвобождающее. Понимание того, что все уже пошло наперекосяк. Свобода, которая ощущалась как падение. Неважно, выучится ли он летать или ударится о землю, в этом освобождении присутствовала красота.

Прежняя скребущая тревога, казалось, отпала, забытая в пылу момента. Наползающее, давящее осознание того, что пробатора выслеживали как добычу, здесь, в логове зверя, исчезло, замененное квинтэссенцией выживания. Необходимостью.

Он уже собрался двинуться дальше, когда тишина оборвалась.

И раздались крики.

Драск бежал.

Коридоры превратились в размытое пятно. Со стен смотрели осунувшиеся и вытянутые лица — создаваемые год за годом портреты бывших корифеев культа. Они гордились своей историей, возвышая ее над всем остальным. Расплывчатые детали сливались, когда двое мужчин мчались вверх, но Драск был уверен, что резкие черты Нэчей мелькали по всей процессии веков.

— Не останавливайся! — рявкнул он.

Анатолий не нуждался в понукании. Он знал, на что способны их преследователи. Драск бросал взгляд на его раны, на изуродованный обрубок руки. Парень страдал — и, возможно, более тяжко, чем Кильон мог себе представить. Пробатор задался вопросом, что еще сделали культисты, чтобы сломить Анатолия, обесчеловечить его и низвести до простой вещи, которую можно использовать в своих целях. Безликой, словно грокс. Личной собственности.

Но теперь, на бегу, Анатолий вновь обретал себя прежнего. Он двигался быстро и решительно, с энергией, что выдавала в нем уличного курьера и бойца. Старые инстинкты всплыли на поверхность. Его манера держаться изменилась. Даже страдая, он не терял боевого духа.

Путь становился все круче. Они поднимались вверх по лестничным колодцам и коридорам доступа, ведомые лишь безрассудством своего бегства. Окружающая пышность иссякла, сменившись стоической функциональностью. Место буйной роскоши занял имперский стандарт. Беглецы приближались к поверхности.

Как только мрак рассеяли небольшие, расположенные высоко на серых стенах окна, освещенные светом люменов снаружи, Драск понял, что у них с Анатолием есть шанс выжить. Что бы ни творилось внизу, этот раздор позволил им выйти на поверхность без помех. Но Кильон знал, что будет дальше. Какой бы охраной ни располагали культисты, все они находились в главном зале. Но, как только Нэч узнает об их присутствии и побеге, начнется преследование. На них откроют охоту.

Все, что оставалось, — это вывести Анатолия на улицу и отдать в руки санкционеров или вызвать Варнаву. Если удастся доставить парня к ближайшему блокпосту или убежищу, появится надежда.

Эти мысли гнались за ним из темноты, разгоряченные и злобные. Он почти не мог в это поверить. Убийства. Поджог. Всё — на службе этому безумию. Ужасы наслаивались друг на друга ради цели столь эгоистичной, что это делало ее равно отвратительной и смехотворной. Все это — чтобы царствовать в аду.

— Ты помнишь что-нибудь из этого? — спросил Драск, тяжело дыша, позволив себе остановиться на секунду.

Он посмотрел на Анатолия, но тот покачал головой.

— Они привели меня через туннели из другого места. Я ни разу не был так высоко. Ничего этого не видел.

— Попробовать стоит, — со вздохом сказал Кильон.

— Ты сказал, — прохрипел Анатолий, — ты сказал «вверх и наружу». Мы идем вверх, пока не найдем выход. Мы уже так близко.

— Да. Еще чуть-чуть.

Драск попробовал открыть одну из дверей — тяжелую, глубоко вделанную защитную дверь в боковой части комнаты, где они оказались, — и решил, что это запасной выход. Люк для техобслуживания или поставок.

Заперто. Драск подергал тяжелую щеколду. Ударил рукой по металлу, холодному и неподвижному. Прижав к нему голую ладонь, Драск почувствовал груз обстоятельств. Это место — клетка, тюрьма, загон для скота.

Он вскинул пистолет, перевернул его в руке и выстрелил в замок. Тот разлетелся на куски дождем шрапнели.

Неподалеку надрывался горн. Сначала Драск подумал, что вой резонирует снизу — что наконец сработала тревога, — но чем больше прислушивался, тем больше убеждался, что доносится тот снаружи. Звук был знакомым. Отголосок из прошлого, который он затруднялся угадать. И выбросил его из головы.

Драск с усилием открыл дверь под скрежет разблокированной гидравлики. Он снова почувствовал холодный химический воздух Нуля и невольно рассмеялся. Ему потребовались все силы, чтобы не упасть на колени и не зарыдать от облегчения.

Шаг за шагом. Одна нога перед другой.

— Давай же! — крикнул Кильон, волоча Анатолия за собой.

Они завернули за угол и вышли из-за торца здания. Через стальные ворота, вделанные в высокие стены из камня, — и на улицу.

Она пустовала. Окрестности выглядели покинутыми, заброшенными. На открытом воздухе и за пределами комплекса горны звучали громче. Звук раздавался не из здания, откуда только что сбежали Драск и Анатолий, а отовсюду. Транслировался в открытое пространство, чтобы его могли слышать все.

— Что происходит? — спросил Анатолий, склонив голову.

Горизонт исчезал.

Открыв рот, Драск смотрел, как далекие огни большого города начали гаснуть. Земля дрожала, даже здесь.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет.

Огромные штормовые заслонки закрывались. Весь район запечатывали, закутывали в адамантий. Даже на таком расстоянии Кильону показалось, что он видит движущиеся на стенах крошечные фигурки — санкционеров, спешащих обеспечить блокировку территории. Воздух был чистым. Шторма не предвиделось. И тем не менее округ изолировали. Они с Анатолием сбежали из тюрьмы лишь для того, чтобы одна кошмарная реальность исказилась в другую.

— Учебная тревога? — спросил Анатолий.

Драск покачал головой.

— Нам нужно идти дальше. Нельзя оставаться здесь.

Пробатор лихорадочно осмотрелся, затем схватил Анатолия за плечо и потащил его вперед, в лабиринты переулков, которые тянулись через весь город.

В охотничьи угодья.

Они покинули лабиринты узких улочек и притихших жилищ, миновали заброшенные мануфакториумы и пустые склады и вышли на безлюдный пустырь у окраины района.

Это была мертвая земля. Бесполезная и обреченная, оцепленная в качестве буферной зоны между стенами и окраинными зданиями. Изуродованная противотранспортными ямами и надолбами, вырезанными из скалобетона или возвышающимися над землей стальными шипастыми выступами.

Отсюда, через полтора километра взрытой земли и разрушенной каменной кладки, Драск видел движущиеся лучи люмен-прожекторов.

Он прислонился к холодной скалобетонной стойке и обвел прищуренным взглядом лежащую перед ними ничейную землю.

— Тебе нужно бежать.

— Что?

Драск посмотрел на Анатолия.

— Тебе нужно бежать. Ты должен уйти. Это твой шанс. Ты прорвешься через кордон, а я удержу их на расстоянии.

— Ты это не всерьез.

— И не хотел бы, но что поделать.

— Ты сумасшедший.

— Знаю, слышал. — Драск горько рассмеялся. — Я устрою им веселую охоту. Ты подберешься достаточно близко, чтобы привлечь внимание стражей на стене. Санкционерам придется как минимум обработать твои раны.

Анатолий кивнул:

— Спасибо тебе.

— Рано меня благодарить. Просто иди. Если увидишь Варнаву… если послание дойдет и он тебя отыщет, расскажи ему все. Он сумеет все уладить. Пусть считает, что это расчет по нашим взаимным долгам.

Кильон понятия не имел, действительно ли Варнава получил сообщение, в пути ли он уже, и есть ли вообще хоть какая-то надежда. Но хватило и упоминания о ней — мимолетного проблеска, чтобы направить парня. Чтобы он благополучно достиг цели.

Анатолий кивнул и выскочил на открытое пространство, к стенам. Драск провожал его неотрывным взглядом, пока беглец не превратился в далекий мазок на серо-коричневом шламе кордона.

— А теперь мы ждем.

Он позволил себе откинуться на противотранспортную баррикаду. Он даже мог закрыть глаза и отдохнуть. Если он это сделает, все будет кончено, так или иначе. Мысль почти прельщала. Он чувствовал боль, пронизывающую плечо, влажную струйку крови, стекающую по боку и спине.

Правосудие свершится, если у него хватит воли завладеть им.

Одна пуля.

Один шанс.

Драск закрыл глаза и стал ждать.

Восстановление давалось не так легко, как раньше.

И хотя нынешние обстоятельства казались зеркальным отражением, шуткой жестокой судьбы, это было куда менее благостное выздоровление в стенах Бастиона.

Он не видел ни Визарт, ни Олиар. Ни даже Константус. Вместо них его постоянно навещал черномундирный офицер Адептус Арбитрес по имени Гелерт[4]. Спокойный и сдержанный, он записывал все, что удавалось прохрипеть Драску, в маленький черный блокнот. Он говорил прямо и по сути. Драск, вопреки себе, проникся к нему уважением. Впрочем, он знал, что этот человек — его дознаватель и в некотором роде тюремщик. Отсутствовал Гелерт, лишь когда требовались самые неотложные из медицинских процедур.

По мере прогресса в исцелении Драск обнаружил, что снова может дышать свободно. Он был напичкан бактерицидами, обмотан контрсептиком и исколот болеутоляющими. Он давно уже потерял счет времени в недрах Бастиона, но думал, что прошло как минимум несколько дней.

— Расскажи мне еще раз.

Гелерт поскреб небритый подбородок и посмотрел Кильону прямо в глаза. Будто спохватившись, передал маленькую металлическую чашку с водой. Драск принял ее, задумчиво взвесил и сделал глоток.

— Я же говорил вам, — сказал он. — Я расследовал…

— Взял на себя смелость расследовать.

— Взял на себя смелость расследовать дело человека, который вторгся в мое жилище и убил проповедника Велана, Меркуцио Фарентиса и бесчисленное множество других.

— Это ты так говоришь.

Голос Гелерта звучал ровно и спокойно, но с оттенком едва сдерживаемой жестокости. Он разбирался в окружающей обстановке гораздо лучше Драска. Несомненно, арбитратор был осведомлен о каждой потенциальной точке входа в отсек медике, близости каждого самодельного оружия и быстроте, с которой опальный пробатор мог подобраться к любому из них. Вернее, мог бы, не будь его движения ограничены. Он сидел прикованным к стулу, так же как в остальное время был прикован к кровати — и накачан морфолоксом. Кроме того, он вовсе не горел желанием драться с арбитратором или с кем-либо еще.

— У вас есть тела. Есть показания Анатолия под присягой. Он же попал на стену, да? Уверен, вы упоминали это раньше.

— Да, у нас действительно есть тела отца и сына Нэчей, и мы также подвергли допросу твоего сообщника.

— Он не мой сообщник. Он был пленником. Жертвой. Был…

— Деликатесом? — осведомился Гелерт. — Он поведал целую историю, твой Анатолий. Каннибалы во тьме, люди с лицами зверей. Избавление из ниоткуда.

— С ним все в порядке?

— На данный момент он жив. Очень интересный человек. Ты когда-нибудь видел бой, Кильон?

Драск рассвирепел из-за такого употребления своего имени, но пропустил мимо ушей.

— Лично — нет, не видел.

— Лично нет. Конечно. Но ведь это Империум, да? Каждый знает кого-то, кто участвовал в бою. Каждый знает кого-то, кто страдал. Мой отец, упокой Трон его душу, рассказывал мне истории о бесконечных войнах за пределами нашего мира. О том, что каждый знал ветерана, который сражался за Трон и получил увечья. Он рассказал мне, что большинство тяжелораненых людей, особенно стоящих на пороге смерти, просто сдаются. Утрата половины конечностей, столь внезапная и столь жестокая, — это такой шок, что организм просто сдается. Твой друг, знакомый, сообщник — называй его как хочешь — подвергся длительным издевательствам. И хотя он вынослив телом, его рассудок покрыт шрамами не меньше. Раненый ум часто создает приятные фантазии, дабы защитить себя.

— Вы думаете, он лжет?

Гелерт фыркнул.

— О, совсем наоборот.

Арбитратор невесело улыбнулся. Драск поразился темноте его мундира и волос на фоне чистой белизны медицинской палаты. Его лоснящийся жизненной энергией румянец отражался в кафельных стенах и металлических шкафах с гораздо большим динамизмом, чем приглушенная бледность самого Драска. Кильон сделал еще один глоток.

— Так почему я все еще здесь?

— Как для твоей собственной защиты, так и для защиты других от тебя, — ответил Гелерт все с той же пустой улыбкой. — Если хоть что-то из рассказанного тобой правда, значит, кто угодно из выживших причастных может искать твоей смерти. Мужчины и женщины, наделенные властью и престижем. Смотри, как они пляшут, пока можешь. Нечасто случается, чтобы человек твоего положения получил такую власть над аристократией. Или спровоцировал столь существенную реорганизацию в рядах действующего синдиката.

— Вы имеете в виду «Вранкс»?

— Да. Агроторговая компания «Вранкс» пережила целую череду исчезновений и смертей. По сути, ты можешь подтвердить свою историю, просто указывая на пробелы, оставшиеся в реестре. Дамуазель, управляющая «Вранксом», оказалась весьма любезна. И очень откровенна. Видимо, она просто благодарна за то, что хищничества… как она выразилась… губительной и злодейской клики в рядах корпорации прекращены. Она просила меня передать самые искренние соболезнования.

— Добрый жест.

— Весьма любезный. Нечасто небеса улыбаются тебе в ответ. Ты должен ценить это чувство. Может статься, это все, что защитит тебя в предстоящие дни.

— Зловеще, — признал Драск, медленно кивнув и скривившись. Он снова отхлебнул воды и подержал ее во рту, прежде чем проглотить. — Все настолько плохо?

— Могло быть гораздо хуже. Арасели Вранкс поручилась за тебя и открыла офисы подозреваемых — задержанных и не только — для внимания… сторонних организаций. Благородный жест, породивший изрядную благосклонность в отношении твоего дела. Как и заявление старшего пробатора.

— Константус?

— Она была счастлива рассказать, как Фемус Нэч настаивал на улаживании вопросов, касающихся убийств, в более приватном порядке. Согласно ее объяснению, он уверял, что это неурегулированная корпоративная война. Приятная выдумка сравнительно с тем, что обнаружил ты.

— Нэч. — Драск сглотнул. — Он был чудовищем.

— Да. Мир населен чудовищами. Иногда они рыщут по улицам, а иногда держат города на своих плечах. Это не значит, что они достойны восхищения, отнюдь нет. Это лишь доказывает, что их еще сложнее остановить.

Драск ничего не сказал.

— Тебе нужно больше времени на размышления. — Гелерт улыбнулся и встал со стула, убирая блокнот и вытирая ладони о бедра. — Я вернусь. Ты должен отдохнуть. Подумай о том, что мы обсудили.

Ночи Драска не обходились без сновидений.

Его всегда мучили кошмары, но он надеялся, что наркотические средства медике хотя бы приглушат их.

Сон, который отыскал Драска в этот раз, был заострен, разрезан на странные, живописные формы химпрепаратами и травмой, так что ум его лихорадочно пытался извлечь хоть какое-то подобие связности из этой кутерьмы.

Боль пропитала дух Драска и покрыла шрамами разум. И хотя ее изгнали из тела, пробатор все еще чувствовал ее фантомные отголоски, сухое, нашептанное воспоминание о ней. Это заставило Кильона подумать об Анатолии и его собственных украденных ощущениях.

Мысли потащили Драска вниз, в удушливую тьму забытья. А затем. А затем…

Первой, кто посетил Драска после напряженного допроса, оказалась Константус. Слова лились из нее потоком желчи и упреков, клеймя Драска за глупость и самонадеянность. Он вытерпел это. В конце концов, это его епитимья.

— Только дураки и психи делают то, что сделал ты, наглый чертов идиот! — рявкнула Марита. — Неужели ты думал, что выйдешь из этого чистым? Что уцелеешь, сохранив хоть какое-то подобие своей жизни в неприкосновенности? О чем ты только думал?

— Я не думал, — ответил Драск. — Если честно, я не думал. Меня потрясло то, что меня отстранили, в мою квартиру вторглись и одного известного мне человека умертвили. Причем таким образом, чтобы повесить это преступление на меня. Я не убивал Велана. Олиар и Визарт могут засвидетельствовать мое местонахождение непосредственно перед тем, как было обнаружено тело.

— Обнаружено, как мы теперь понимаем, тобой. Перед тем как некий гражданин донес, что ты в потрясении сбежал с места убийства. — Она засмеялась и покачала головой. — Не буду лгать, Драск, твое положение было скверным до того, как мы нашли тебя среди груды тел в Нуле, а уличный бандит, у которого не хватало руки, подтвердил, что ты спас его из кромешного ада… от аристократов-каннибалов.

— Как я уже сказал. Стоит помнить, что это не я так жаждал угодить Нэчу, что проигнорировал всякий протокол и всякие приличия.

— Осторожнее, Драск. — Глаза Константус сверкнули сталью. — В то время я руководствовалась здравым смыслом и трезвым расчетом. Нэч имеет власть. Вранкс имеет власть. Эта власть с незапамятных времен господствовала над Бастионом как в их, так и в наших интересах. Мы нуждались в них. О, если бы округ, не говоря уже о городе, держался только благодаря Лексу… Но это не так. Сомневаюсь, что тебе хоть когда-то приходило в голову, что приходится делать, чтобы ты и дальше мог разыгрывать из себя героя.

— Я сознаю, на что приходится идти, просто никогда не хотел в этом участвовать.

— Боюсь, такой роскоши у тебя больше нет, — со смешком заметила Константус.

— Что ты имеешь в виду?

— Леди Вранкс очень великодушна в своей поддержке и откровенности. Она считает тебя самой пострадавшей стороной во всем этом.

— Мнение, которое ты не разделяешь.

— Мнение, которое я совершенно точно не разделяю, Драск.

Опираясь на локти, пробатор приподнялся в кровати.

— Как бы то ни было, — продолжила Константус, — если только мы не хотим, чтобы все обернулось против нас, мы вынуждены вступить с тобой в открытый и справедливый бой.

— Я польщен.

— Не ехидничай, Драск, — прорычала она. — То, что ты сделал, возымеет последствия — не сомневайся в этом, каких бы друзей ты ни завел на высоких постах. Впрочем, я солидарна с тобой. По крайней мере отчасти.

— Рад, что ты это признаешь.

— Во всяком случае, я довольна, что влияние Нэча ликвидировано. Это не значит, что прямое вмешательство Вранкс более желанно, но ощущается оно… иначе.

— Могу себе представить, — осторожно заметил Драск. — От нее веет большей властью. Чем-то более укоренившимся. Чем-то древним.

— Безусловно, — сказала Марита.

Намек Драска не нашел отклика. «Хороший знак, — подумал Кильон, — если уж на то пошло».

— Насколько понимаю, она хочет встретиться с тобой. Услышать из твоих собственных уст, какие жуткие вещи совершил Нэч и какой ущерб это наносит ее репутации. Жаждет заверить нас, что совершенно непричастна ко всему этому и всецело сотрудничала с тобой.

— Так и было, — признался Драск. — На самом деле она безмерно помогла. Жду не дождусь новой беседы с ней. Уверен, ее корпоративная информированность окажется весьма полезной.

— Это правда?

— Думаю, да.

Больше всего на свете Драску хотелось посмотреть этой женщине в глаза и увидеть, что обитает внутри. Поначалу он счел ее просто скучающей и пресной, болезненно любопытной, как и Амелья, но теперь… обладая знанием… он хотел увидеть ее во плоти. Увидеть, по-прежнему ли она ходит, как смертная женщина, сквозь пожары и бедствия мира.

— Тебе что-нибудь еще от меня нужно?

— Нет, — сказала Константус, прищурив глаза. — Ничего срочного. Тебя допросили. Мы продолжаем сопоставлять относящиеся к делу свидетельства. Тебя продержат здесь некоторое время, но я вполне уверена: ты не в том состоянии, чтобы представлять опасность для себя или для других. — Она провела рукой по коротким светлым волосам и вздохнула. — Не заставляй меня сожалеть об этом допущении.

— Этого не случится. Даю тебе слово, Марита. — Драск кивнул. — Мы никогда не сходились во взглядах, и я никогда не смог бы делать то, что делаешь ты… но я уважаю твою работу. Ты заслужила свою должность. Моя же карьера… — Он сухо рассмеялся. — Ее потрепали руки судьбы и дурные знакомства. Призрак старика.

— Призрак старика, — согласилась Константус. — А если и не призрак, то его тень. Мы ценим тебя, Драск. Нам пригодятся острые умы… — Она помолчала. — Моя роль во всем этом будет подвергнута столь же тщательной проверке. Так или иначе, грядет расплата, и мы почти ничего не можем сделать, чтобы помешать ей свершиться.

— Если возможно, — рискнул Драск, — я был бы признателен, если бы смог повидать Олиар и Визарт.

— Разумеется, это можно устроить.

— После этого, думаю, я буду готов поговорить с дамуазелью Вранкс.

— Конечно. — Марита встала и отряхнула руки. — Я всегда ненавидела спускаться сюда. Мне казалось, будто всякий раз я прихожу, чтобы подписать контракт очередного убитого пробатора или санкционера. — Она нахмурилась. — Ответственность имеет последствия, Драск. Столько последствий, что ты и представить не можешь. И это всегда тяжело.

Теперь, после всех мытарств и предательств, собственная берлога казалась чужим миром, и Драск с трудом осваивался в нем.

Драск прошелся по небольшому помещению, оглядел унылые стены и скудную мебель и сел за рабочий стол. Он сделал несколько долгих, медленных вдохов и выдохов — практиковать это его научили в палате медике — и прижал руки к синтедереву.

Он жив. Это все, что имеет значение. Это больше, чем могут похвастаться иные. Под оком злобной силы, располагающей всеми ресурсами крупного торгового синдиката, подозреваемый коллегами, постоянно боящийся втянуть союзников в это дерьмо…

Более слабые могли бы сломаться. Даже его старый наставник, как доказала история, не выдержал бы такого напряжения. Но Кильон Драск не Алексий. Он сам себе хозяин. У него собственная прозорливость, собственный метод и собственные планы.

Драск выдвинул ящик стола и, покопавшись в нем пару секунд, нашел то, что искал.

Ей насчитывалось несколько десятилетий, но он всегда знал, где ее найти, потому что не прятал как диковинку или компромат, в отличие от блокнотов Алексия. Она была чиста. Эта книга принадлежала ему. Подарок от Алексия, такой давний, но так и не использованный. Он делал заметки вразнобой, на клочках бумаги, или приобретал другие блокноты. В этом подарке чувствовалось нечто сакральное, пусть он и являл собой поначалу лишь источник стыда.

Кильон раскрыл обложку и взял писчее перо. А затем с величайшей бережностью начертал вверху страницы одно-единственное слово:

Вранкс.

Эта книга проделала долгий путь от замысла до завершения и, пожалуй, родилась из запроса на рассказ, который я получил по электронке, когда ехал в автобусе в Северной Ирландии. Я хочу поблагодарить Ника Кайма и Ричарда Гартон-Уиллса за предоставленный Кильону Драску шанс, Криса Райта и Гая Хейли за роль первопроходцев, открывших для нас Варангантюа, и всех остальных, кто продолжает создавать этот замечательный гобелен города.

Моей жене Анне-Софии за постоянную поддержку и моим друзьям Гарету, Марку-Энтони, Крису, Дэниелу, Джеймсу и Шону — вы, ребята, олицетворяете собой все хорошее в этом хобби и побуждаете меня совершенствоваться как писателя.

Писатель-фантаст Марк Коллинз живет и работает в шотландском Глазго. «Мрачная трапеза» — его первый роман для издательства Black Library. Он также является автором рассказов «Железные призраки» (Ghosts of Iron), «Конец покоя» (Respite’s End) и «Все — чемпионы» (Champions, АН) в рамках вселенной Warhammer 40,000 и «Замороженные дела» (Cold Cases) для серии Warhammer Crime. Пробуждаясь от грез о далеком будущем, Марк трудится врачом-лаборантом в Национальной службе здравоохранения.

«ЕГО ДЛАНЬ» — обычное приветствие между блюстителями, подразумевающее святую волю и правосудие Императора

«ЗОЛОЧЕНЫЕ» — класс аристократов (жаргонное слово)

«ОПЛОТ» — бронированный фургон блюстителей

«ПРЕГРАДА» — бронеавтомашина блюстителей

«ЧЕРНЫЙ ЛЕД» — нелегальный наркотик

БАСТИОН — опорный пункт и оперативная база блюстителей, как правило, по одному на округ

ВЕРИКВАРИЙ — контейнер или шкатулка для улик

ВЕРХНИЙ КЛАВ — часть города с более качественным жильем и общим уровнем жизни

ГИГИЕНИЧЕСКАЯ КАМЕРА — санузел

ДОМ РАДОСТИ — логово порока, где клиенты вкушают плотские удовольствия

ЖИЛКЛАВ — городской округ

ИНФОПЕЛЕНА — система архивных файлов, доступная любому человеку с аугментацией радужки

КАРАТЕЛЬ — специальный дознаватель блюстителей, призванный вытягивать информацию из арестантов

КАСТЕЛЯН — командир Бастиона

КИБЕРМАСТИФ — кибернетическая собака, используемая преимущественно для розыска и досмотра, но также и в роли компаньона

КЛАВИПАНЕЛЬ — устройство для ввода данных, по сути, руническая клавиатура

ЛОКАЛИС СЦЕЛЕРИС — место преступления и любые собранные там улики

МАКРОСКОТОБОЙНЯ — гигантский мясоперерабатывающий завод

МАГ-ТРАНС — магнитная транспортная магистраль

МОРТУАРИУМ — медицинское учреждение, где хранятся трупы и проводятся вскрытия

ПНЕВМОТУБУС — контейнер для сообщений, используемый для связи по городу

ПРОБАТОР — ранг сыщика

ПРОБАТОР-СЕНЬОРИС — опытный сыщик высокого ранга

РЕФЕКТОРИЙ — общественная закусочная

СИНТЕКОЖА — дешевый синтетический материал

ТРУПНЫЙ ПОКРОВ — материал, которым накрывают убитых граждан во избежание публичного внимания

УЛЫБАШКА — блудница, куртизанка