Умирающая тварь взвизгнула, скребя когтями по воздуху.

Сестра Ишани раздавила ее кулаком, впечатывая насекомое в дерево, пока оно не перестало дергаться. Еще одна яйценосная личинка. И почему только братья никак не могли удержать этих Троном проклятых тварей от побега? Размером с детскую ладонь, личинка перевернула чернильницу прямо на рукопись, в попытке уползти, оставив за собой след из черных точек. Ишани снова ударила по безжизненному насекомому. Личинка уже полностью созрела для снятия урожая и, скорее всего, сбежала где-то по дороге к ячейкам переработки. Богатые белком яйца брызнули в чернила — крохотные луны в черном море.

Схватив тряпку, Ишани вытерла остатки насекомого с кулака, затем тщетно попробовала спасти испорченные страницы, плод двух часов кропотливого труда. Выругавшись, она смяла их в ком и швырнула его в дверь своей кельи. Следом она бросила табурет и услышала, как он с треском разбился. Ишани ухватилась за край своей кафедры; ее дыхание туманило воздух облачками пара. Она плотнее укуталась в грубую ткань рясы, чувствуя, что босые ноги мерзнут на плитах пола. Все тело ныло, измученное недостатком сна. Еще один тяжелый удар сотряс потолок. Свечи, сгрудившиеся в стенных нишах, задрожали. Черная силовая броня задребезжала на подставке — безголовый призрак, повисший подле алтаря.

«Еще неделя, и мы выйдем из метеоритного поля, — подумала Ишани. — И всего час до утренней службы». Она выругалась снова.

Рукопись была испорчена, но у нее по-прежнему оставались заметки. Ишани собрала их с полки над кафедрой. Страницы покрывали строки небрежного почерка, нацарапанные при свете свечи сразу после пробуждения.

Последний из снов явился к ней месяц назад, хотя до сих пор не поблек в ясности. В этот раз небо было черным от дыма. Горизонт полнился врагами — еретики-Астартес, воющая орда цвета крови и бронзы. И снова Сестры Битвы стояли рядом с ней, и лица их пылали восторгом, а голоса взлетали в молитве. Враг встретил их, как случалось всегда, и последовало славное сражение. На сей раз оно завершилось взмахом топора, и Ишани проснулась от смерти вновь, тяжело дыша, вся в поту, полная восхищения. Видения были часты среди сестер, посещая их наяву или во сне, но Ишани никогда не слышала, чтобы другие упоминали о столь детальных картинах, какие приходили к ней. Делая записи, она обнаружила, что может вспомнить незнакомые имена, целые гимны, места битв, что отгремели многие века назад. Библиотека станции состояла в основном из сельскохозяйственных гримуаров и каталогов урожая. У нее не было возможности проверить, соотносились ли имена из ее записок с какими-либо событиями, зафиксированными в истории.

Ишани прошептала:

— Рука моя в Твоей руке, и так перейду я море, над коим нет мостов. — Она перебирала низку четок на поясе, пока не нащупала на розарии медальон — символ ордена госпитальеров. — К каждому указующему знаку повеления Твоего, пусть даже глаза мои вынут из глазниц, я не останусь слепа.

Ишани подобрала свой альманах с постамента, где прежде поместила его между двумя свечами. Она надеялась провести полчаса перед noctis precatio, последней ночной молитвой, подшивая в переплет листы рукописи, сделанные утром. Вскоре книга будет готова для того, чтобы отправить ее на Офелию VII, в либрариум Апостолика — библиотеку Конвента Санкторум.

Пусть альманах Ишани настолько мал, что умещается в поясном кошеле, когда-нибудь сестры орденов-диалогус перельют вино его мудрости в огромные тома, украсят каждую страницу позолоченными маргиналиями. Копии разлетятся по мирам Галактики, по далеким полям битв. Подобная слава, несомненно, обеспечит автору книги новое назначение — туда, где ее таланты используют к наибольшему благу Сестринства.

Наслаждаясь гладкостью кожаной обложки, она открыла титульную страницу.

«Видения сестры Ишани».

Она проследила завиток, который образовывал основание буквы «И». Изгибаясь, он переплетался с хвостиком буквы «н», а затем спускался серией изящных петель, на которых покоилось ее имя.

Ишани услышала гул приближающегося гравимотора и сунула книжицу в карман рясы. Она убирала заметки в сумку, когда Борво влетел в келью через сочащуюся влагой трубу в стене. Киберхерувим нес деревянный поднос, уставленный позвякивающими флаконами, принесенными из формуляриума. Он опустил поднос перед инструментами ее хирургеона и поклонился; под голубиными крыльями на его спине жужжал крохотный мотор.

— Борво, attendos[2]! — скомандовала Ишани.

Херувим повернулся, блестя линзами на пухлом личике.

— Что-то рано ты вернулся. Ты доставил формулы этой недели мастерам угодий, как я приказывала?

Он кивнул, сверкнув лысиной между медовых кудрей, затем принялся облетать келью в поисках следующей задачи.

— Борво, ты не должен быть при мне каждую проклятую секунду каждого дня. Надо убрать этот твой сенсор наведения. Когда техножрецы будут в следующий раз освящать твой когитатор, я попрошу их… Эй, оставь! — Ишани отогнала херувима, пытающегося убрать скомканный пергамент на полу. — Борво, desist[3]!

Херувим послушно вернулся в темный угол под потолком. Он ухватил раздавленные остатки личинки крошечным кулачком и принялся разглядывать их под гудение мотора.

— Борво, брось это! Somnos[4], мелкая ты зараза! Somnos!

Раздавленное насекомое плюхнулось в кувшин с водой, а Борво спустился в нишу над кроватью. Угнездившись там, он сложил крылышки и скрестил пухлые ручки на груди в знаке аквилы, превратившись в подобие гаргульи. Ишани подумалось, что он наверняка был здесь, когда умерла предыдущая сестра-госпитальер. Она вообразила херувима в нише над кроватью — как он воскуряет над своей хозяйкой дымок благовоний и проигрывает шипящие записи гимнов из вокс-динамика в животе, наблюдая за последним вздохом, покидающим сморщенные губы предшественницы Ишани.

Она схватила том «Имперского компендиума о питании и здоровье» и швырнула в херувима. Книга ударилась о его череп с железным лязгом.

Еще один метеор прогрохотал в милях наверху, затем еще один. Пыль, шипя, сыпалась с потолка.

В комнату ворвалась сестра Хаманда:

— Тебя вызывают, сестра-госпитальер. С отцом Толлундом беда!

Ишани подняла взгляд от мертвеца. Она сидела лицом к ветру, и ее покрывало хлопало, точно флаг, пока сервотележка неслась по тоннелю. Госпитальерка перебирала четки на поясе, бездумно глядя на поток белых люменов, извивающийся над головой. Мимо проносились суровые лица — железные изваяния героев флота, давно уже мертвых. Когда-то они хмурились вслед экипажам кораблей Навис Империалис, которые спешили по этим переходам века назад, задолго до того, как базу флота переделали в агростанцию.

Хаманда нахмурилась:

— Похоже, вокс не работает. — Она постучала по передатчику в ухе. — Опять!

С ворчанием старшая сестра поднялась со скамьи в задней части тележки. Борво, неразборчиво бормоча молитвы, сидел над укутанным телом отца Толлунда. Хаманда перегнулась через херувима и рявкнула приказ однозадачному сервитору, установленному на месте водителя. Тележка замедлилась и остановилась возле пары машиновидцев в красных мантиях. Они согнулись в боковом проходе, деловито изучая внутренности вскрытой панели управления. Хаманда окликнула их, стоя у бортика тележки:

— Скажите мне, что сделали механикусы на этот раз, чтобы обидеть машинных духов?

Машиновидцы, сгорбленные под весом своей аугментики, уставились на нее. Хаманде пришлось прикрикнуть:

— Вокс, разрази вас гром! Когда снова заработает вокс?!

— Старшая сестра, — с присвистом ответил один из машиновидцев, — машинный дух Персепии-Солитарис эксцентричен в крайней степени. Он общается на столь редком и древнем диалекте, что даже мы с трудом понимаем его.

Хаманда застонала.

— А что с воксом?

— Основной блок-передатчик на первом уровне отключен, — прогудел второй машиновидец. — Ожидается, что коммуникации по всей станции останутся выключенными минимум на еще двенадцать часов. Следует отдать приоритет ремонту авгур-систем дальней дистанции.

— Авгуры тоже не работают?

— Повреждения, вероятно, вызваны астероидной бомбардировкой.

Хаманда повесила голову.

— Значит, мы сидим тут под землей, слепые ко всему, что происходит на поверхности, и нам предстоит кувыркаться в метеоритном поле еще неделю! Превосходно!

— Базилика держит все под контролем, старшая сестра.

— И я уверена, они уже напомнили, что это случалось не меньше двух раз за прошлый оборот. Неужели у вашего жреца до сих пор не нашлось времени умилостивить дух машины?

— Техножрец Рел-Фи-ноль-один сейчас в паломничестве к восточному генераториуму, — сказал второй машиновидец. — Ожидалось, что он вернется два цикла назад.

— И, надо полагать, именно мое отделение пошлют на его поиски. — Хаманда подала знак сервитору-водителю ехать дальше, оставив машиновидцев продолжать свою работу. — Честно говоря, даже не припомню, когда хоть что-то на этой Троном проклятой станции работало как надо за все время, пока я здесь.

Тоннель задрожал. Ишани сморгнула с ресниц пыль.

Они миновали колонну земледельцев, следующую к колодцам с питательным раствором. Их наставник поднял посох, увитый лавром, — бронзовые листья блеснули, точно звезды, когда тележка пронеслась мимо.

Сестра-госпитальер вспомнила вид из транспортного корабля — казалось, это было так давно. Через иллюминатор она видела три луны цвета кости, своих новых соседей. Каждая выглядела безымянной пустыней, ничем не выдавая кипящие жизнью имперские станции, скрытые глубоко под их камнями:

Персепия-Примус, Персепия-Секундус и Персепия-Терциус. Ее транспорт оставил их далеко позади, направляясь к планетоиду на переднем крае солнечной орбиты. Там, глубоко под каменистыми песками этой отдаленной луны, располагался пункт назначения Ишани: Персепия-Солитарис.

Она вспомнила, как впервые увидела причальный ангар, стазис-контейнеры и машины для сборки урожая, позолоченные солнцем, окутанные ароматным ветром. Скрытые двери ангара были все еще распахнуты в пустыню, впуская прямоугольник мерцающего света, который медленно исчезал, пока она опускалась в лифте в глубины своего нового дома.

— Как долго ты пробыла здесь, Хаманда?

— Что? — Старшая сестра задумчиво почесала шею. — Не знаю. Чуть больше стандартного года, наверное. Но я не уверена. Здесь становится сложно это определить.

— Ты скучаешь?

— По полю боя? — Зубы Хаманды блеснули в усмешке. — Ну еще бы, скучаю. Мы Сестры Битвы, разве нет? Каждая женщина в этой дыре предпочла бы быть там, сражаясь рядом со своими сестрами. — Она хмыкнула. — Никто и не подумает винить тебя за то, что ты хочешь разрубать врагов человечества, а не вскрывать чирьи на седалищах братьев.

— Сестра Хаманда, ты забываешься. — Ишани коснулась мертвеца.

Хаманда кивнула и наклонилась:

— Равно как никто не станет винить тебя за то, что ты не смогла спасти человека, который так старался умереть.

— Довольно, сестра!

Хаманда откинулась назад.

— В монастыре все чаще говорят о твоей склонности к меланхолии, сестра-госпитальер. Боюсь, орден Доблестного Сердца плохо на тебя влияет.

Ишани коснулась розарием лба и прошептала молитву.

— Скоро ты от нас избавишься, сестра-госпитальер, — сказала Хаманда. — Скоро прибудут корабли, чтобы забрать урожай. Они доставят новости о твоем следующем назначении, я уверена. В конце концов, вряд ли наша канонисса Хильда забыла женщину, которая спасла ей жизнь.

— Гавань Скупцов была так давно. — Ишани хмуро взглянула на Хаманду. — И что же, мне следует ожидать награды за то, что я просто делала, что должна была? Канонисса Хильда сочла нужным ходатайствовать о моем назначении сюда, и я довольна, исполняя свой долг. Я слежу за нуждами Адепта Сороритас и братьев Санктус Лауреа, дабы наш урожай мог питать войска Бога-Императора по всему сегментуму. Я не желаю уходить, сестра Хаманда. Я не испытываю эгоистичного стремления к действиям. Я довольна тем, что служу так, как предписано мне.

Хаманда усмехнулась; ее лицо исчезло в тени, когда они свернули под арку и оказались в восточном приделе базилики. Едва миновало утреннее бдение, но ряды были уже заполнены людьми. Сервиторы, переваливаясь, ступали следом за спешащими мастерами угодий, большинство из которых успевали еще и препираться со стражницами-Сороритас. Трансмеханики толпились вокруг наполовину разобранных панелей управления. Сервочерепа и киберхерувимы клубились под потолком, сжимая свитки и инфопланшеты.

Тележка Ишани резко повернула, чтобы избежать столкновения с машиновидцем, несущим охапку механических внутренностей. Закутанное в мантию существо зашипело им вслед на двоичном языке, но они уже проехали следующую арку, ведущую во внутренний двор.

Пара сервиторов вышли из арок по обе стороны от дверей госпиталя. Ишани жестом приказала им подождать.

— Старшая сестра, выслушаешь ли ты мою исповедь?

Хаманда немедля взяла ее ладонь в свою. Они попрежнему сидели на скамьях в задней части тележки, сжав руки над телом отца Толлунда.

— Между нами лежит повесть моих ошибок, — сказала госпитальерка.

— Продолжай, сестра.

— Я шагала по этой станции, словно призрак, будучи здесь и все же не здесь, поглощенная эгоизмом. Мое сердце было в иных местах. — Ишани хотела рассказать об альманахе, хранимом на поясе, о его страницах, что были результатом часов, проведенных в потакании тщеславию. — Я была словно мертва. — Ее слезы капали на рясу отца Толлунда. — Я была слепа, но теперь прозрела. Свет Бога-Императора пронзил эту толщу камня и восстановил мое зрение.

— Да славится Он, — добавила Хаманда.

Ишани убрала руку, и лазерный резак на ее запястье отсек медальон госпитальеров с низки бусин на поясе. Взяв руку отца Толлунда, она сжала его хрупкие пальцы на металлическом символе и сложила обе его руки на груди.

— Сервиторы! — окликнула она. — Проследите, чтобы отец Толлунд был погребен с этой вещью. — Она обернулась к старшей сестре. — Этот символ я должна заслужить заново.

Хаманда кивнула, стиснув пальцы Ишани:

— Ты прочитала послушникам хорошую проповедь, сестра. Не забывай следовать собственным словам. «Вопреки смерти, болезням и соблазнам надлежит стоять несокрушимо».

Госпитальерка кивнула:

— Да, сестра. Какая бы судьба ни постигла меня, я отдам ей все свои силы. Если мне и придется остаться на Персепии-Солитарис навсегда и превратиться здесь в старуху, я все же пребуду маяком поддержки для братьев и сестер моих. — Она прикрыла глаза и процитировала строки из клятвы медике: — Я — сестра-госпитальер. Я — источник веры непоколебимой и силы несокрушимой. Посему пусть жизнь моя будет свидетельством этому моменту.

— И пусть долг наш сделает мучеников из всех нас, — завершила Хаманда.

Ишани улыбнулась ей в ответ, затем обернулась к послушнику-медике, который стоял возле тележки, неловко переминаясь с ноги на ногу:

— Спасибо за терпение, брат.

— Преподобная мать, прошу прощения, но меня только что известили, что братья Механикус нашли своего техножреца.

— Великолепно! — сказала Хаманда. — Вдруг он наконец заставит хоть что-то здесь работать.

— Старшая сестра, я боюсь, что это невозможно.

Либрариум госпиталя находился в небольшой комнате, примыкающей к главному залу. То, что было ремонтным цехом во времена пребывания здесь Имперского Космофлота, стало теперь маленьким лабиринтом железных полок, заставленных тяжелыми книгами. Библиотекаря нигде не было видно.

— Ишани, — сказала Хаманда, — я должна знать, что происходит! Не пора ли поднимать тревогу?

Сестра-госпитальер держала огромный том: «Коварные ксеносы и их нечестивые методы». Она быстро листала жесткие страницы. Статьям недостает деталей, иллюстрации чересчур причудливы. Эта книга немногим лучше детских сказок, но, возможно, ее будет достаточно, чтобы подстегнуть память.

Хаманда выхватила у нее книгу:

— Ответь мне, сестра! Что ты ищешь?

— Некое существо, — пояснила Ишани. — Анатомический набросок, который я видела много лет назад. У этого существа были щупальца вместо рта. Оно использовало их, чтобы пробивать насквозь череп и пожирать мозг жертвы. Насколько я помню, это был вид-разведчик. Нечто вроде шпиона, диверсанта. У него еще были огромные крюки за спиной, точно фермерские серпы.

Она забрала книгу обратно и продолжила торопливо просматривать страницы, тогда как Хаманда отстранилась, мрачнея с каждой секундой.

— Ишани, наш вокс и авгур-системы не работают последний час. Ты предполагаешь, что это вовсе не обычные неполадки?

Сестра-госпитальер кивнула. Хаманда выругалась и поспешила прочь, передергивая на бегу затвор болтера.

Ишани все еще листала пыльные страницы, скользя глазами по тексту, но воспоминания уже захватили ее. Она была уверена, что это существо славится именно склонностью пожирать ткани живого мозга. Такое специфическое поведение в сочетании с его ролью организма-разведчика могло означать, что существо питается подобным образом с определенной целью: чтобы впитывать информацию. Возможно, это существо способно каким-то образом синтезировать уникальную электрохимическую карту каждого мозга. Оно знает все, что знает его жертва. Эта теория звучала пугающе знакомо. Ишани точно помнила, что все особи этого вида, название которого столь отвратительно, что она не могла заставить себя произнести его даже мысленно, соединены некоей формой психической связи: разум улья, холодное и чуждое сознание, столь непостижимое, что само его присутствие отбрасывает тень в имматериуме.

Госпитальерка похолодела, словно обратилась в лед. Что, если измученные астропаты станции неверно интерпретировали явление, затуманившее их разумы? Что, если связь с другими станциями оборвалась вовсе не из-за варп-шторма? Что, если беспокойство и кошмары среди братьев вызваны чем-то большим, чем нехватка сна?

Она перевернула страницу, увидела заголовок, и книга выскользнула из обессилевших рук. Фолиант ударился о пол, все еще раскрытый на главе «О зловещих эффектах тени в варпе».

Ишани ухватилась за полку, чтобы удержать равновесие, глядя в никуда, пока вопросы теснились в ее разуме. Что, если уникальный ландшафт и особенности Персепии-Солитарис — причуды ее технических систем, слабость ее астропатов, приближающееся метеоритное поле — зафиксированы и каталогизированы с тщательностью, достойной насекомых? Что, если ксеносский шпион уже передал информацию своему родительскому виду, и теперь они используют эти особенности, чтобы скрыть наступление до момента, когда можно будет захлопнуть ловушку?

Еще один астероид прогрохотал где-то за много километров наверху. Железные полки затряслись: вибрации передавались глубоко.

Ишани задушенно ахнула:

— Они могут быть уже здесь!

Она отошла от полок и хотела выбежать из комнаты, но вдруг остановилась. Хаманда стояла возле так и не открытой двери, как-то странно глядя на госпитальерку через плечо. Глаз старшей сестры смотрел куда-то в сторону, едва не выкатываясь из глазницы.

Нечто огромное и невидимое пожирало ее мозг.

Болт-пистолет Ишани возник в руке будто сам собой, и она выстрелила, не дрогнув. Существо, стоявшее между ней и дверью, убрало кровавую бахрому щупалец от черепа Хаманды и подняло бронированный корпус, чтобы защититься. Выстрел пришелся в плечо твари, и вспышка осветила извивающуюся башню шипов и щупалец. Тело старшей сестры рухнуло на пол, а второй выстрел уничтожил полку с книгами у дальней стены, наполнив воздух пылающими обрывками пергамента.

Ишани осознала, что тварь сумела увернуться и теперь несется между полками прямо на нее. Она была размером с сервотележку; белая плоть, похожая на рыбье брюхо, мелькала между панцирем-хамелеоном, который словно сливался с окружающим полумраком.

Сестра-госпитальер поспешно отступила назад, стреляя, и в третий раз ей удалось выбить фонтан ихора. Тварь всхрапнула, едва замедлившись, но Ишани уже обогнула угол. Напрягая сервомышцы в плечах, она обрушила на ксеноса железные полки, погребя его под лавиной книг.

Спотыкаясь о кожаные переплеты, она бросилась к оброненному болтеру Хаманды, который лежал в самом конце прохода. Зазубренное копье с визгом пробило книги под ней, едва не перерубив сестре ногу под коленом. Что-то скользнуло по спине Ишани, когда она спрыгнула на пол и побежала. Заскрежетал металл — опрокинутая полка за ее спиной согнулась и отлетела в сторону.

Еще два шага, и сестра-госпитальер нырнула за болтером.

Она подхватила оружие, щелчком сняв предохранитель, перекатилась и выстрелила. Огонь ушел в пустоту, но Ишани это не волновало. Ее палец застыл на спусковом крючке, и она на мгновение забылась в вихре света и грохота.

— Я — вера непоколебимая! — выкрикнула Ишани. — Сила несокрушимая!

Она остановилась, отпустив спусковой крючок. Пятясь вдоль стены, сестра-госпитальер высматривала любой намек на движение, отстреливаясь по флангам. Суматошный ритм сердца вторил грому болтера. Обрывки тлеющего пергамента порхали вокруг, точно снег. Дым от болтера тянулся тонкими извилистыми струйками, его запах вызывал у Ишани воспоминания о том, как она разносила на куски ухмыляющихся врагов на улицах Гавани Скупцов.

Ее линза сканировала обломки, переключаясь между спектрами. Тепловые показатели. Движение… Ничего.

Хаманда лежала неподалеку, и ее голова напоминала миску расплескавшейся питательной смеси. Ишани чувствовала присутствие мертвой сестры, точно якорь глубоко в своих внутренностях. Но, как ни мучительно было оставлять оскверняющие остатки твари неочищенными, а святотатство, совершенное над сестрой, неотмщенным, Ишани следовало предупредить станцию.

— Клянусь слезами Люции, — выговорила она сквозь стиснутые зубы, — клянусь твоим священным болтером, твоя кровь породит кровь, сестра! — Ишани снова просканировала помещение. Детектор пульса. Сканер костей. По-прежнему ничего. — Да примет тебя Трон, Хаманда.

Она пробиралась к двери, когда вдруг увидела что-то на полу. Разорванный кожаный пояс. Ишани протянула руку к своему альманаху. Сенсоры на кончиках пальцев нащупали лишь борозды в броне там, где пояс, удерживавший книгу, был перерезан. Она поспешила подобрать книгу и услышала далекие крики. Мужские голоса, пронзительные от ужаса.

Подхватив разорванный пояс, сестра-госпитальер успела краем линзы заметить, как нечто появляется из сломанной вентиляционной решетки.

Вспышка выстрела осветила огромного бледного паука, разворачивавшего лапы, чтобы схватить ее. Тварь извернулась, уходя от огня, но Ишани успела отбить ее рукой. Мелькнули клинки из зазубренной кости — невозможно длинные. Наточенное острие блеснуло рядом с ее глазом; второе лезвие рассекло щеку. Сестра почувствовала, как коготь царапнул о ее зубы, и ослепляющая боль прошила челюсть.

Теплая кровь заливала рот, и она бросилась к двери, захлебываясь. Что-то схватило ее за ногу и дернуло, и она упала в застывающую лужу, натекшую из черепа Хаманды. Болт-снаряды задребезжали по плитам пола. Ишани потянулась к оружию, второй рукой крепко прижимая к груди кошель с альманахом. Но нечто не отпускало ее ногу и тащило назад. Пальцы соскользнули с болтера, прежде чем она успела схватить его. Хаманда лежала рядом на полу, один ее глаз вывалился из глазницы, рот был раскрыт в ужасе.

Ишани извернулась и увидела, как тварь поднимается во весь рост. Ее сегментированный панцирь шелестел, подстраиваясь под мускулатуру, которая сдвигалась, компенсируя рваную рану в бедре. Щупальца из плоти тянулись из ребер твари, обвив щиколотку сестры. Они сокращались, притягивая свою жертву в зону досягаемости изогнутых, будто серпы, когтей.

На наруче Ишани взвыла ампутационная пила, и щупальца отдернулись, рассеченные, истекая ихором. Она повернулась, едва не падая на скользком красном камне, ощущая, как когти нависают над ней, готовые пришпилить ее к полу.

Ксеносская тварь хотела сохранить Ишани в живых, чтобы ее щупальца могли проскользнуть мимо глаз в мозг и пожрать все, чему Империум научил Сестру Битвы.

Женщина увернулась, и коготь вонзился в камень рядом с ее ногой, расколов плиту. Упершись ступней в застрявший коготь, Ишани оттолкнулась, отдернув руку в ту же секунду, как второй коготь метнулся к ней. Отстраненно она отметила, что в какой-то момент схватки двери либрариума открылись. Снаружи мелькали чьи-то силуэты.

Чудовище булькало и визжало позади нее, собираясь для смертельного броска.

Ишани услышала звук бьющегося стекла: тяжелой бутылки, брошенной с изрядной силой. Последовал булькающий рев, и знакомая аммиачная вонь иерохлорида заполнила воздух. От паров у сестры выступили слезы на глазах, но она наконец-то схватила болтер, повернулась и выстрелила.

Борво увернулся от снарядов, ударивших в стену, тварь убегала, белый дым химического ожога тянулся за ее головой. Болтерные выстрелы ударили вслед, но существо исчезло в сточной трубе, невозможно узкой для чудовища таких размеров.

Ишани закашлялась; крылья Борво обмахивали ее лицо. Мертвые черные глаза херувима скользили по ней, сканируя на предмет ранений, и его защитные протоколы были полностью активированы. Сестра-госпитальер сплюнула натекшую в рот кровь. Либрариум дрожал, словно бы станцию терзало землетрясение. Неподалеку грохотали раскаты болтерного огня. Она отыскала альманах, чудесным образом оставшийся неповрежденным, и сунула его в пустой кошель.

— Борво, attendos… — Из-за раны в щеке Ишани говорила неразборчиво. — Забери боеприпасы сестры Хаманды и следуй за мной.

Она побежала в направлении криков.

Бритоголовый монах врезался в Ишани, стоило ей шагнуть наружу. Он тут же подобрался и поспешил мимо, шмыгая разбитым носом. Дюжины его собратьев-пациентов в серой больничной униформе бежали по широкому коридору к воротам, ведущим в базилику. Их босые ноги шелестели по плитам пола, словно дождь. Некоторые поддерживали раненых, другие оттирали их в сторону; кто-то сжимал капельницы, все еще подсоединенные к их венам. Борво парил над их головами, указывая в том же направлении, куда торопились братья.

Ишани побежала в противоположную сторону — к грохоту болтерного огня. Она двигалась вплотную к стене, изо всех сил стараясь, чтобы ее не затоптала напирающая толпа. Воздух холодил язык. Рану в щеке следовало зашить, но это могло подождать.

В битве в Гавани Скупцов друкари не сумели добраться до госпиталя. Ишани стояла уровнем выше, среди своих сестер, и встретила врагов верой и огнем. Вместе они уничтожили этих пляшущих и смеющихся чудовищ и загнали остальных назад в их нечистую Паутину.

— Обучением моим я благословлена. Обучением моим изгнаны мои страхи. — Эту молитву Ишани не читала уже давно. Сладкая дрожь адреналина стряхнула прошедшие годы. — Обучение сделало меня оружием. Я выкована заново, сердце мое холодно, и разум мой остер. Я — стена, на которой страх не найдет ни единой опоры. Я — благословенный болтерный патрон. Вместе с сестрами моими я готова к выстрелу. Рукою Твоей мы направлены. Волею Твоей освобожден наш гнев.

Она хотела было поцеловать розарий, но обнаружила лишь нить бусин. И ощутила утрату символа госпитальеров так болезненно, словно отсеченную конечность. Ишани ускорила шаг.

— Я буду стоять несокрушимо. Я не дрогну, — сказала она себе. — И так я буду возрождена.

Вспышки выстрелов мелькали на противоположной стене. Ишани внутренне собралась и принялась безжалостно проталкиваться через толпу. Она слышала, как сестры кричат в ярости и как в ответ визжат ксеносские твари, точно тысяча клинков скребет по листам металла. Этот звук заполнял каждый уголок зала. Между тел бегущих монахов она различала железные двери в крипту Доминики. Они были полуоткрыты, приглашая ее присоединиться к полыхающему хаосу внутри. Раздался беспомощный крик. Кто-то из тех, кого Ишани меньше часа назад клялась защищать ценой собственной жизни.

Она тяжело дышала, отплевываясь кровавой слюной на бегу и не обращая больше внимания на монахов, которые ушибались о ее броню. Страдание тяжелыми кольцами обвивало ее душу при мысли о том, что делают с людьми за этой дверью; она скалилась улыбкой хищника, предвкушая воздаяние, которое принесет их мучителям.

Ишани ударом распахнула железную дверь и вскинула болтер.

Своды Доминики были одним из самых больших помещений в госпитале. Когда-то здесь находился склад боеприпасов, но теперь каждый альков заполняли больничные койки, предназначенные для монахов и работников монастыря, нуждавшихся в долгом лечении. Чаще всего речь шла о сломанных костях или изнурении от усердного исполнения долга. Теперь эти койки были покинуты или же осквернены. Три Сестры Битвы отстреливались из укрытий по обе стороны зала, их болтеры били по валу бело-пурпурных чудовищ, напиравших из ворот в противоположном конце. Стрекочущие ксеносы размером с человека были безрассудны, а может, и вовсе не имели разума. Они пробирались через еще дергающиеся тела собственных предшественников, расталкивая их изогнутыми когтями, — только затем, чтобы выскочить в зону поражения и быть разорванными на части, а дюжина следующих тварей промчалась по их останкам. Киберхерувимы с мертвыми глазами носились между сестрами, поднося обоймы с патронами, но воительницы в черном не могли стрелять достаточно быстро, чтобы остановить поток вторжения. Существа рвались к ним, подпрыгивая и дрожа, словно им не терпелось добраться до добычи. Прикрывая друг друга, сестры отступали от одного алькова к другому.

Ишани шагала между рядов коек, чтобы присоединиться к ним, наслаждаясь холодной яростью, что вздымалась внутри нее. Она впитывала зрелище каждой оскверненной иконы, каждой растоптанной реликвии, каждой окровавленной постели, и все это распаляло ее ненависть. Десять минут назад в этом зале царили тишина и спокойствие, как и во всем госпитале. Теперь он превратился в поле боя. А вдруг все это лишь кошмарный сон? Что же еще предположить? Как иначе Солитарис могла оказаться столь слепой, чтобы не заметить приближения врага? Ишани больно было думать о том, какую лепту в эту катастрофу внесли ее собственное пренебрежение ситуацией, ее желание находиться где-то в другом месте.

Выкрикнув благословение праведной ярости, сестра-госпитальер открыла огонь из болтера Хаманды. Она двинулась к врагам, слыша, как Сестры Битвы рядом присоединяются к ней в песне, меняя позиции, чтобы прикрыть ее. Зал был истинным пиршеством целей: ксеносы бежали и прыгали, сами подставляясь под болтеры, дабы священный огонь оборвал их нечестивые жизни. Ишани наслаждалась местью, и разрывные снаряды разносили тела на части, будто переспелые плоды.

— Я — госпитальер!

Вся ее доброта ушла, все милосердие исчезло, каждая унция сострадания преобразилась в ярость и яд. Прежде она шла здесь, останавливая инфекции эликсирами, исцеляя раненых молитвами; теперь же она очищала нечистое с псалмами ненависти на устах и болтером своей павшей сестры в руках.

— Во имя святой Люции! — выкликали сестры Доблестного Сердца в сверхъестественном единстве. — Да падут они!

Ишани отбросила пустую обойму, и лязг металла по каменным плитам напомнил ей улицы Гавани Скупцов. Она выхватила новый магазин у череполицего херувима и, прошептав молитву, перезарядила болтер. Вдвинув магазин до упора, она послала в ствол первый патрон. Стук металла о металл, лязг, сухие щелчки: давно забытая мелодия. Плясали вспышки выстрелов. Враги Бога-Императора кричали.

Борво потянул ее за покрывало достаточно сильно, чтобы сбить прицел. Его глаза ритмично вспыхивали в просьбе отступать.

— Desist! — отмахнулась Ишани. Скрежет ксеносских когтей стал громче. — Мы — вера непоколебимая! — выкрикнула она, не обращая внимания на рассеченную щеку.

— Мы — сила несокрушимая! — откликнулись ее сестры, воспрянув снова.

Ишани словно вновь очутилась в Гавани Скупцов; сестры были рядом с ней, госпиталь, полный раненых, — за их спинами. Она стояла среди Сестер Битвы, став символом веры, воплощением праведной ярости, подобно святым, чьи доблестные деяния так вдохновляли ее в детстве. Тощий воин-друкари спрыгнул с гравибайка и ударил канониссу Хильду отравленным клинком. Болт-пистолет Ишани уничтожил ухмылку врага, пока она бежала к канониссе. К тому времени как сестра-госпитальер очистила рану и ввела противоядие, они обе оказались отрезаны от прочих. Узкие злые лица окружали их, ухмыляясь и раздумывая, с каких пыток лучше начать. Канонисса потеряла сознание, ее телохранительницы погибли, а у Ишани не было ничего, кроме молитвы на устах и священных болт-пистолетов в каждой руке.

Борво потянул снова. Ишани отпихнула его взмахом руки. Ксеносы были совсем близко.

— Сороритас! — вскричала она. — Стена веры нерушима вовеки!

Она пошатнулась — задрожало все здание. Тварь, похожая на клубок когтей, бросилась на нее и отшвырнула назад. Ишани рухнула на пол, глядя в распахнутую пасть, полную игольчатых зубов.

Она ухватила тварь за раздутую белую голову, отразив костяное копье своим наручем. Рот был полон крови, и она едва не захлебнулась, но ее большой палец вошел в глазницу ксеноса и выдавил глаз, что позволило крепче ухватиться за череп. Тварь задергалась, скребя когтями по нагруднику сестры, вырываясь с нечеловеческой силой. Ишани полоснула ампутационной пилой по горлу твари, а затем рассекла голову, ослепляя себя чужацкой кровью.

Она отшвырнула труп в сторону, чувствуя отвратительный горький вкус ксеносских жидкостей.

— Преподобная мать! — Одна из Сестер Битвы, темнокожая и зеленоглазая, подхватила Ишани и выстрелила очередью, сбив троих ксеносов в середине прыжка.

Теперь зал дрожал постоянно; по каменным стенам потянулись трещины. Ишани и ее спасительница отступили в следующий альков, продолжая стрелять. Ишани заметила, как одно из существ выпрыгивает из укрытия с другой стороны зала. Она попыталась подстрелить тварь в воздухе, но только выбила крошку из стены. Существо приземлилось на одну из Сестер Битвы, суматошно ударяя когтями. Ишани снесла ему голову.

— Пусть вера не оставляет вас! — выкрикнула она.

— Преподобная мать, ты слышишь?

Где-то неподалеку звучал громкоговоритель, передавая оглушительную молитву сбора.

Слова подступили к горлу Ишани, точно желчь:

— Отходим!

Приказ опоздал лишь на пару секунд — еще одна Сестра Битвы погибла, пронзенная костяным клинком. Ишани выдернула свою зеленоглазую спутницу из алькова, и вдвоем они побежали к двери, поливая огнем преследующую их орду. Не сдерживаемая больше ничем, волна ксеносских тел хлынула вперед, опрокидывая койки, захлестывая весь зал. Зеленоглазая Сестра Битвы выдернула зубами чеку у двух гранат и швырнула их за собой. Вместе с Ишани они сумели выбраться в коридор, а за их спинами раздался взрыв и хор чужацких воплей. Ишани с грохотом захлопнула дверь, и ее спутница поспешно ткнула в панель управления рядом. Запирающая руна загорелась красным. Тут же с другой стороны послышался скрежет когтей.

В дальнем конце коридора клубились тени. Борво с натужным воем мотора парил над головой, указывая на прилегающую арку. Зеленоглазая потянула Ишани за собой, и они пробежали через арку, следуя на звук громкоговорителя.

Он раздавался со стороны базилики.

Их шаги звенели по пустому коридору, точно колокол, зовущий к обедне. Ишани знала, что в конце этого изгибающегося прохода должны быть врата в базилику. Зеленоглазая Сестра Битвы бежала впереди, прикрывая сестру-госпитальера. Она резко развернулась и выстрелила в открытый дверной проем, убив то, что скрывалось там, прежде чем еще одна тварь прыгнула на нее сверху. Эта была куда больше тех существ, с которыми они сражались в госпитале. Четырехрукая, сгорбленная, в пурпурном панцире, она вонзила все три когтя в живот сестры, пока та опустошала магазин в грудь чудовища. Ишани отпихнула мертвую тварь в сторону. Она слышала, как другие ксеносы роятся позади нее. Звук напоминал шелест риса, пересыпающегося в элеваторе.

Сестра Битвы кашлянула кровью, лежа в темной расползающейся луже. Она молча кивнула Ишани.

— Да примет тебя Трон, — сказала сестра-госпитальер и выстрелила прямо в яркий зеленый глаз.

Борво, которого ничто не могло смутить, по-прежнему указывал направление. Схватив последний магазин погибшей сестры, Ишани перезарядила болтер и бросилась бежать. Сервомышцы брони быстро несли ее. Крики и раскаты болтерной пальбы доносились со всех сторон.

Вдруг сверху что-то затрещало. С потолка впереди посыпались куски каменной кладки, наполняя коридор пылью. Ишани перепрыгнула через обломки камня и обнаружила за ними поднятую решетку ворот.

— Берите оружие и спешите сюда, сестры наши! — грохотал громкоговоритель откуда-то из базилики неподалеку. — Слово Самого Бога-Императора призывает вас!

Борво цеплялся за плечо Ишани, когда она пробежала через ворота, а за ними уже спешили сотни шуршащих когтей. Она остановилась на секунду, чтобы ввести экстренный запирающий код в панель управления решеткой. Ей с трудом удавалось не обращать внимания на приближающиеся силуэты. Они собирались в клубящейся пыли коридора, который она только что покинула. Ишани ввела случайный набор рун; визг тварей скребся в ее барабанные перепонки, но она ввела те же руны еще раз. Контрольная панель мигнула зеленым. Теперь никто, кроме Ишани, не смог бы открыть ворота. Решетка рухнула, с грохотом врезавшись в порог; ряд засовов защелкнулся в унисон, лязгнув, точно выстрелы. Ишани отскочила прочь — волна вопящих тел ударилась в пласталевое переплетение, руки и когти тянулись между прутьями, словно пытались добраться до нее.

Земля задрожала снова, и ступени ушли у нее изпод ног. Ишани опрокинулась назад и закувыркалась вниз. Ударившись головой о камень, она наконец остановилась у подножия лестницы.

Ее помутневший взгляд уперся в растоптанное тело машиновидца, лежащее рядом. Остановленные ксеносы по-прежнему бесновались за решеткой наверху лестницы. Странный ветер холодил рану в щеке Ишани и шевелил кудри Борво, который пытался помочь ей встать на ноги. Она отстраненно подивилась: откуда дует этот сквозняк?

— Истребляйте ксеносов!

Призывы громкоговорителя теперь смешивались с болтерным огнем — гармония, молотом бьющая по ее больной голове. Кашляя, Ишани поднялась, пытаясь сморгнуть пыль, что жгла глаза и хрустела на зубах.

Клубы пыли и дыма затянули главный неф базилики от пола до потолка. Люмены и огни пожаров мерцали в сумраке, очерчивая силуэты брошенных транспортных тележек и огромных кусков рухнувшей каменной кладки. Дальше Ишани различала Сестер Битвы, похожих на черных призраков, — их было несколько дюжин, и их болтеры палили в странную башню, раскачивающуюся над ними.

«Башня» изогнулась назад, точно змея.

Ишани бросилась к ним, едва не споткнувшись о еще один закутанный в мантию труп.

— Чужака не оставляй в живых! — ревел громкоговоритель.

Голова «башни» раскрылась, словно шипящий цветок, обнажая гигантские клыки. Выстрелы болтеров разбивались о твердый, как керамит, панцирь, защищающий ряд белых ребер.

Ишани бежала навстречу, перепрыгивая через тела и обломки камня, огибая сломанные тележки. Чудовище было огромно, но все еще слишком далеко, чтобы Ишани могла выстрелить в него. Оно содрогнулось, голубые молнии энергии замерцали между пластинами его панциря. Сестры Битвы рассыпались, уходя в укрытие.

Громкоговоритель надрывался:

— Мы — вера непоколебимая!

Вокруг головы чудовища встопорщились шипы, будто венчая его короной нечестивых святых. Тварь метнулась вперед и испустила ослепительную вспышку. Земля затряслась, сбивая Ишани с ног. Она упала за разбитой тележкой. Над головой просвистел порыв ветра, искрящийся электричеством и полный смрада горящей плоти.

Ишани с трудом поднялась, сканируя туман своей линзой в поисках сестер. Она обнаружила лишь дымящиеся почерневшие тела, усеявшие землю не так далеко от нее. Громкоговоритель затрещал и умолк. Чудовище торжествующе подняло голову. За ним высились еще несколько таких же. Они закричали, и вопль этот, казалось, исходил из тысячи глоток сразу. Люмены замигали и погасли, уступив место тьме. Тела в пурпурных панцирях хлынули из дыры в потолке, расползаясь по стенам, словно муравьи.

Песок пустыни зашелестел по полу, поднятый вторгнувшимся ветром.

— Борво!.. — хрипло выдавила Ишани. — Борво?..

Херувим исчез. Возможно, он полетел вперед, чтобы указать дорогу, и попал под удар. Ишани снова потянулась к призраку своего розария и наткнулась лишь на нить бусин.

Завесы живой тьмы, поблескивая, струились по стенам, и зал погружался в трясину голодного шепота. Ишани скорчилась за тележкой, сжимая болтер.

— Какая бы судьба ни постигла меня, — прошептала она, — я отдам все, что имею. Я — сестра-госпитальер. Вера непоколебимая. Сила несокрушимая. И тому да будет жизнь моя свидетельством.

Закопанная так глубоко под поверхностью пустынной луны, агростанция казалась неприступной, точно могила. Ее повседневная рутина с работами, выполняемыми четко по расписанию, казалась абсолютно нерушимой, успокаивающей в своей монотонности. Теперь этот мир был потерян; он исчез мгновенно, будто сбывшееся желание.

Ишани сглотнула. Она вспомнила свою исповедь перед Хамандой меньше часа назад. Слишком поздно она прозрела от своей слепоты.

Слепота.

Другие станции! Соседние луны должны были достичь поля метеоритов через несколько недель. Лишенные связи, они не будут знать, что ожидает, не догадаются даже, что Солитарис захвачена врагом.

Они войдут, слепые, в ту же самую ловушку.

У Ишани не было времени ни разыскивать Борво, ни обдумывать, почему его потеря причиняет ей такую боль. Она поспешила прочь, низко пригнувшись и разыскивая действующую тележку. Сестра-госпитальер услышала вопль слева и вдруг ощутила, как целое созвездие глаз уставилось на нее.

«Казармы не так уж далеко отсюда, — подумала она. — Я все еще могу добраться до сестер. Вместе мы сумеем предупредить другие станции. Восстановить контакт. Как-нибудь. Может, даже сбежать».

Она чувствовала, как дрожит земля, отзываясь на волны костлявых существ, прыгающих сверху. Слышала скрежет когтей по камню, доносившийся со всех сторон.

Сервитору, управлявшему тележкой, размозжило голову обломком камня. Ишани отключила его от разъемов и, вытащив тяжелый труп, забралась в кузов. Рычаг активации еще оставался в рабочем положении. Она слышала, как гудит мотор под ее сиденьем. Тележка буксовала, упершись в завал камня, загородивший путь. Ишани дернула за рулевой рычаг, одновременно переключаясь на задний ход. Тяжелые колеса взревели, и тележка рванулась назад, подпрыгивая на кучах обломков, но все же упорно стремясь к арке выхода. Первая из тварей, что охотились на Ишани, прыгнула через пыль. За ней неслись другие — такие же чудовища с тройными когтями, как то, что убило зеленоглазую Сестру Битвы по дороге к воротам. Твари с легкостью перемахивали через камни и поваленные тележки, отталкиваясь длинными ногами, и визжали, точно стая хищных птиц, быстро догоняя убегающий транспорт.

Ишани вскинула болтер одной рукой, напрягая сервомыщцы брони, и оперла ствол на приборную панель. Она потянула рулевой рычаг влево и тут же открыла огонь, заполнив тоннель светом и грохотом. Тележка свернула под арку, скрежеща колесами, а болтерные снаряды прошили трех ксеносов подряд, отбросив прочь их разорванные тела, пока прочая стая неслась дальше. Болтер Ишани упал ей под ноги: она ухватила рулевой рычаг обеими руками, снова переключая режим и резко толкая рычаг. Колеса взревели опять, на мгновение пытаясь найти опору, а затем тележка понеслась по пустому транзитному тоннелю, мучительно медленно наращивая скорость.

Ишани услышала чей-то стон с заднего сиденья. Обернувшись, она увидела монаха, чью лысину покрывали потеки крови. Он закричал:

— Осторожно!

Сестра-госпитальер свернула в сторону, избегая столкновения с другой сервотележкой, выехавшей из прилегающего коридора. Вторая тележка врезалась в стену позади них. Сервитор-водитель мертво смотрел вперед, не замечая тварей, пожирающих его пассажиров.

— Что происходит?! — вскрикнул монах.

Гул мотора заполнял тоннель. Когти скребли по камню за их спинами, стремительно приближаясь. Ишани развернула тележку под арку слева и направилась по узкому коридору: этот проход предназначался для ремонтного транспорта, обслуживающего восточные угодья возле казарм.

— Ты будешь в безопасности, как только мы доберемся до моих сестер, — пообещала она.

— Ты хочешь добраться до казарм? — спросил монах, хватая ее за плечо. — Сестра, я едва сбежал из цехов по соседству. Казармы пали! Сестра, ты слышишь меня? Я сказал…

Ишани схватила его за воротник рясы.

— Ты ошибаешься! — прорычала она. — В казармах размещены больше сотни Сестер Битвы, не говоря о полных запасах арсенала!

— Сестра… — Лицо монаха было залито слезами. — Я видел, как там все горело!

«Я — вера непоколебимая», — напомнила себе Ишани.

— Не теряй веру, брат, — сказала она, отпустив монаха.

«Боже-Император! — подумала она. — Если этот несчастный не ошибся, я умру, защищая пепел своих сестер». Она оглянулась, пытаясь одолеть сокрушительный груз, легший на грудь.

Три чудовищных паука по-прежнему гнались за ними, и их панцири блестели отвратительно-пурпурным под люменами, мелькающими наверху. Остальной рой пока что отстал. Возможно, эти трое чуяли ее цель; возможно, они надеялись, что сестра приведет их к еще одному островку сопротивления.

— Пока что Император не желает твоей смерти, брат. — Ишани снова схватила монаха и подтащила его к своему сиденью. — Возьми рычаг.

Монах уставился на рулевой рычаг так, будто тот мог его укусить.

— Бери, я сказала! — прикрикнула она, поворачивая, чтобы не наехать на тело в черной броне, и заодно раздавив притаившуюся тварь.

Монах вцепился в рычаг, а Ишани подобрала болтер и прыгнула в грузовой кузов сзади. Встав как можно устойчивее, она прицелилась в ксеносов-преследователей. Они тут же рассыпались в стороны, подскакивая и бросаясь кто куда, не давая навести прицел. Тележка вильнула, приближаясь к стене.

— Держи ровнее, брат! — окликнула монаха Ишани. Тележка содрогнулась, и стена отодвинулась чуть дальше. — Боже-Император, направь меня. — Она смотрела через железную щель прицела.

Хотя предписанным оружием для сестер-госпитальеров был болт-пистолет, тренировочная доктрина Ишани повелевала ей упражняться с болтером системы Годвина — Де’аза дважды в неделю. От Сестры Битвы требовалась гибкость в меняющихся условиях сражения, пусть даже битва и казалась невероятной в глубинах Персепии-Солитарис.

Болтер дернулся в руках, и на потолке тоннеля расцвел огненный цветок — тварь отскочила в сторону. Но Ишани уже стреляла снова, разбив позвоночник приземлившегося ксеноса и расплескав его внутренности по дороге. Двое оставшихся содрогнулись, словно разряд тока прошел через них, — вероятно, это был некий вид биоадаптации. Они стремительно ускорились — два снаряда из когтей и мышц, чьи траектории сходились на убегающей тележке. Следующая цель Ишани мигнула слева. Сестра-госпитальер отследила направление движения, несмотря на трясущуюся под ней тележку. Прицелившись как можно ниже, ведомая инстинктом, она выпустила единственный масс-реактивный заряд прямо в скалобетон.

Она идеально рассчитала время. Тварь вбежала прямо под выстрел, и взрыв оторвал ей ноги. Ишани ощутила, как рана на щеке расходится от усмешки, пока она наблюдала, как догорают визжащие останки ксеноса.

— Не сбавляй скорость! — напомнила сестра-госпитальер, почувствовав, что тележка начинает останавливаться.

Ишани слышала, как монах причитает и всхлипывает.

— Куда мы едем?! — воскликнул он. — Здесь некуда бежать!

Тележка содрогнулась. Последняя из тварей металась из стороны в сторону, догоняя их и подставляя под прицел ребристую голову.

Сестра-госпитальер задержала дыхание для выстрела, но тележка подпрыгнула, зацепившись за что-то на дороге. Снаряд пронесся мимо головы твари, и та ухватилась за борт тележки. Ишани попыталась выровняться и выстрелила снова, но собственный вес утянул ее назад, и она упала набок. Существо уже взбиралось в кузов, капая слюной с вытянутого языка.

Тележка с визгом свернула за угол, и Ишани взлетела в воздух, сброшенная силой инерции. Она инстинктивно сгруппировалась, прикрывая голову болтером, и врезалась в стену тоннеля. Упав на пол, она перекатилась и выстрелила вверх, навстречу четырехрукому силуэту, который — она знала — должен прыгнуть на нее.

И тварь не обманула ожиданий. Ишани ощутила, как с восхитительным хрустом сухожилия и панцирь поддаются под силой взрыва, увидела, как разлетаются конечности и как останки отбрасывает прочь. Три снаряда, затем спусковой крючок сухо щелкнул. Магазин был пуст.

Труп упал грудой мокрых тряпок, забрызгав приподнятую пешеходную дорожку, идущую вдоль противоположной стены тоннеля. Ишани слышала, как постепенно гаснет звук мотора за углом. Последовал далекий крик, а затем — тишина.

Скривившись от боли в колене, она изучила останки твари. Огромная голова осталась не тронутой, язык до сих пор извивался, будто червяк. На висках сокращались мышцы, поры раскрывались и сжимались. Тяжелый, кислый запах наполнил воздух — феромонный след. Ишани отшатнулась и впечатала в мозг твари тяжелый ботинок. Что-то взвизгнуло далеко слева. Голова словно вздохнула в последний раз и застыла, обнажив зубы-иглы в многообещающей ухмылке.

Изгиб тоннеля не позволял разглядеть, приближается ли что-то с той или другой стороны. Вдоль стены напротив на высоте плеча тянулись металлические помостки: дорога для монахов и сервиторов. В стенах не было никаких дверей или люков, никаких вентиляционных шахт, через которые могло бы что-то проползти. Люмены над головой мигали, точно умирающие светлячки.

Ишани было тяжело дышать, спертый воздух с трудом проходил в легкие. Не раздавалось ни звука, кроме ее хриплого дыхания, — казалось, сама станция уже испустила дух. Монах, конечно, прав. Бежать некуда. Казармы, несомненно, оказались под атакой ксеносов первыми, а падение базилики Ишани видела своими глазами. И вот она здесь — одинокое антитело, застрявшее в железной артерии и не способное помешать инфекции захватить свою станцию. Будь Персепия-Солитарис пациентом, Ишани избавила бы ее от страданий метким выстрелом в мозг. Она лишила бы врага хотя бы такой победы, не позволив продлить мучения. Полное самоуничтожение оставалось теперь единственным выходом.

А потом Ишани вспомнила.

Несколько месяцев назад ей довелось лечить молодого машиновидца с тяжелыми ожогами: его органическая сердцевина едва не зажарилась в железной скорлупе. Ему поручили разведать перебои в системе энергоснабжения в одном из либрариумов, и он получил чудовищный электрический разряд от древнего кабеля. Этот кабель был подсоединен к большому, похожему на саркофаг механизму, торчащему из стены: ячейка всесожжения, реликт прошлой жизни станции — с тех времен, когда она была базой Имперского Космофлота. С помощью этих ячеек командующий офицер мог уничтожить всю луну, активировав протокол самоуничтожения станции, — не позволить ценным ресурсам попасть в руки врага, если база окажется под угрозой захвата. Ишани провела языком вдоль разреза в щеке, чувствуя медный привкус и крошки грязи. Она коснулась своей налобной ленты. Над плечом зашелестела одна из рук хирургеона, струей пара очищая манипулятор с зажимом.

Эти ячейки были разбросаны по всей станции. Предполагалось, что их отключили столетия назад, а энергию перенаправили, чтобы питать бесконечные запросы угодий. Но, как свидетельствовала обгоревшая плоть машиновидца, как минимум одна из таких ячеек все еще действовала. Ишани отправила доклад адептам Механикус, рекомендуя им провести расследование, но этот доклад, скорее всего, до сих пор лежал где-то в стопках документов, ожидая обработки.

«Наверняка никто и не знает, что ячейки еще могут работать, — подумала она. — Даже командование решит, что варианта самоуничтожения просто нет».

Протоколы использовали солярные бункеры, скрытые под поверхностью луны, выплескивая их запасы энергии в ядро планетоида, — такой взрыв полыхнул бы на всю звездную систему. «И разве можно найти лучший способ, чтобы предупредить наших соседей? Протокол предписывает немедленную эвакуацию. Спасется втрое больше жизней, чем будет потеряно здесь, на Солитарис!»

Либрариум, где машиновидец получил травму, был недостижимо далеко отсюда. Но могли оставаться другие ячейки — в базилике или ближе к ядру станции. Механическая география Персепии-Солитарис была тайной, известной только местным адептам Механикус, и даже они, казалось, не могли просто указать направление, не говоря при этом загадками. Ишани зашипела — хирургический зажим впился ей в щеку, и сервоигла засновала туда-сюда, зашивая рану. Из того, что она знала о кораблях Сороритас, протокол самоуничтожения в критической ситуации могла запустить сестра достаточно высокого ранга, владеющая командной печатью или талисманом. Она снова потянулась к четкам, ощущая, как обрезанная нить проскальзывает между пальцев. Сердце стиснуло сожаление.

Что-то завизжало далеко в тоннеле, по правую руку. Инструменты отдернулись, чтобы не мешать, пока Ишани бежала вдоль опор подмостков. Языком она чувствовала изнутри ряд стежков, тянущийся теперь по ее щеке. Ишани повесила опустевший болтер на плечо и укрылась в одной из нищ в стене. Достав пистолет, она выщелкнула наполовину пустой магизин. Ее рука потянулась к карману для боеприпасов, задев кошель, где хранился альманах. Ишани высыпала на ладонь горсть патронов для болт-пистолета, стараясь не обращать внимания на вопрос, настойчиво звучащий в ее голове: «Какой смысл в этом теперь?»

Она попыталась заряжать патроны один за другим в полупустой магазин, но тяжелые металлические цилиндры выскальзывали из пальцев, со звоном падая на пол. Ишани смотрела, как они блестят и катятся, словно чувствуя огромную тяжесть на груди, — это было так странно, ведь в остальном она казалась себе совершенно пустой. Сестра-госпитальер знала, что смерть идет по этим тоннелям и скоро доберется до нее. Но эта смерть отличалась от той, что царила над полем боя. Там финал был общим, славным, сияющим надеждой остаться в памяти. Конец, что таился здесь, не обещал подобного бессмертия — только жестокость и мерзость, бессмысленную гибель от рук бездумных чужацких отродий.

Ишани ударила кулаком в стену, не заботясь о раскатившемся гулком звуке. Неужели годы, проведенные в этой проклятой Троном дыре, притупили ее разум? Ибо иначе как могла неожиданная смерть так застать ее врасплох? Зачем бы тогда Бог-Император посылал ей видения в снах? Зачем бы Он поручил ей сохранять каждую историю так тщательно на страницах ее альманаха? Только для того, чтобы эти истории остались непрочитанными навеки, потерянными во тьме? Если в этом и был урок, то урок жестокий; несомненно, подходящий той, что считала, что бесцельно тратит дни в своем служении на этой станции, которая станет теперь ее могилой.

Ишани с трудом вздохнула, потрясенная, в смятении от собственных слез. Стыд горечью обжигал горло. Она была Сестрой Битвы, и с детства ее готовили к тому, чтобы принять свет Бога-Императора. За годы обучения она была благословлена сломанными костями, разорванными связками, мучениями, что довели бы иных, не столь стойких женщин до смерти или безумия, — и все это она принимала с блаженством благодаря чудодейственной силе Трона.

Она подобрала пистолетные патроны. Они звякнули в руке, точно монеты, и Ишани прижала кулак ко лбу.

— Какая бы судьба ни постигла меня, — сказала она, — я отдам ей все свои силы.

Она принесла эту клятву перед сестрой Хамандой, и едва ли не сразу явились ксеносы, чтобы испытать ее решимость. Ишани прошептала молитву над первым болтерным снарядом, заряжая его в магазин. Она уже стояла прежде перед порождениями кошмаров, и этот раз не отличался ничем. Ей не нужна была надежда тогда и не нужна была сейчас.

Еще одна молитва. Еще один заряженный патрон.

Что-то приближалось, но Ишани не могла определить, с какой стороны. Она установила основание болта у верхушки его собрата по магазину, держа под правильным углом, чтобы не дать ему соскользнуть. Надавив большим пальцем, она ввернула цилиндр внутрь — маленькое чудо ловкости, рожденное бесконечной практикой.

Как сестра-госпитальер, Ишани была научена примирять между собой два мира: веры и рассудка. Хотя она полагалась на свет Бога-Императора, направляющий ее, в то же время она была уверена, что болезням и ранам можно противостоять с помощью вычислений и формул. Посредством изучения даже необъяснимое оружие ксеносов и еретиков выдавало свои секреты. Не существовало границ для ее жажды познания, а для того, что отрицало постижение, всегда был наготове выстрел болтера. Ишани не собиралась смиряться ни перед какими секретами, кроме таинств Бога-Императора. В Гавани Скупцов она видела, как одна из старших сестер попала в топливный бак гравимотоцикла с невероятного расстояния. Видела, как репентистки невредимыми выходят из стены огня. Одна из них была тут же обезглавлена, но ее тело шагнуло вперед и разрубило противника пополам. Неудивительно, что жители Гавани Скупцов считали Сороритас ангелами Трона. Неудивительно, что раненые плакали, завидя сестру-госпитальера, словно она была самой святой Целестиной.

Ишани зарядила последний болт, чувствуя, как туго сжалась пружина внизу.

Если выжить ей и не суждено, то цель ей теперь ясна: она должна уничтожить Персепию-Солитарис, чтобы эта катастрофа предупредила обитателей соседних лун, прежде чем они разделят печальную участь станции. И если выполнить эту задачу сестра-госпитальер может лишь чудом, значит, сестрегоспитальеру повезло. Ибо верные слуги Бога-Императора умеют обращаться с чудесами.

Болты блеснули круглыми боками — Ишани вставила магазин в пистолет. Хлопанье неровно бьющихся крыльев приближалось, и она отодвинулась назад в своей нише. Что-то летело к ней, неторопливо, словно часовой или разведчик, держась около потолка и сканируя пол. Тоннель был слишком хорошо освещен. Запасных выходов не имелось. Что бы это ни было, оно увидит ее, как только покажется из-за поворота. Стоило бы убить его незаметно, но манипуляторам хирургеона не хватит длины, чтобы бесшумно проткнуть врага иглой шприца. Ишани подняла пистолет. Грохот будет оглушительный. Ей придется бежать, прежде чем появятся новые твари. Если есть на то воля Бога-Императора, она сможет отыскать дверь, ведущую куда-нибудь еще.

Летающее существо было уже рядом, его тень металась по стенам. Ишани замерла, ровно держа руку с пистолетом и глядя в прицел.

В поле зрения вплыло пухлое тельце, взмахивая грязными оборванными крыльями.

— Борво! — Сестра-госпитальер осела на землю от облегчения, а херувим, завидев ее, спустился. — Маленькая наглая тварюшка! — Ишани засмеялась. — Спасибо Трону за этот проклятый сенсор автонаведения. — Она взяла тяжелую голову обеими руками и поцеловала. Херувим бесстрастно смотрел на нее, блестя черными глазками; из решетки динамика на его животе вдруг зазвучал голос.

— Сороритас! — Слова тонули в помехах и безошибочно узнаваемом реве моторов «Носорога». — Говорит палатина Гундред! Отступайте к западной ротонде! Мы движемся туда же через восточные протеиновые болота. Fides aeternum![7] Надежда еще не утрачена!

Передача оборвалась и начала повторяться снова.

— Это запись?

Борво кивнул.

— Надежда еще не утрачена! — прозвучало из динамика.

— Да простит меня Трон, Борво, но преподобная мать ошибается. Должно быть, она не знает, что станция уже потеряна.

Борво молча смотрел в ответ.

— Базилика пала. Наших казарм больше нет. У нас нет армии — только выжившие. Последняя попытка сопротивления бессмысленна… Борво, attendos! Где находится ближайшая отсюда ячейка всесожжения? Просчитай, какая из них с наибольшей вероятностью сохранила подачу энергии.

Глаза херувима замигали, из кибернетического черепа донеслось жужжание. Лента пергамента, покрытая неровным текстом, выползла из отверстия в его горле. Ишани взяла пергамент.

— Оссуарий?

Катакомбы служили местом захоронения еще с дней пребывания здесь Космофлота. Это был лабиринт, и до него оставались многие километры враждебной территории. У Ишани не было никакой надежды достичь оссуария. Если только она не найдет транспорт.

— Борво, в какой стороне отсюда протеиновые болота? Мы должны перехватить палатину Гундред, сказать ей, что ячейки всесожжения еще могут работать. Нужно предупредить наших соседей. А теперь быстро! Conductem![8]

Херувим метнулся в тоннель слева. Ишани последовала за ним и обнаружила, что он указывает на лестницу, ведущую на высоко поднятую пешеходную дорожку. Она вскарабкалась туда, пока Борво парил над головой, сканируя тоннель. В каменном полу дорожки, незаметный снизу, был небольшой люк.

— Да благословит тебя Трон, маленькое ты чудовище.

Колесо на крышке люка протестующе заскрипело, когда Ишани повернула его. Ухватив херувима за щиколотку, она стащила его вниз, спускаясь в люк. Лестница вела в затянутое паром подземелье, полное труб и проводов. Борво уже летел по узкому проходу между стенами шипящих и грохочущих механизмов.

Ишани захлопнула крышку и с колотящимся сердцем затянула каждый засов, пока они не впились неподвижно в металлический край. Только после этого сестра-госпитальер поспешила за херувимом, и перед ее глазами упорно стояло то, что она увидела в последний момент, прежде чем закрыть люк: нечто, скользящее к ним по тоннелю, быстро, словно угорь, нечто огромное, но едва различимое в темноте. Нечто, закованное в броню.

Высоко над головой звонил колокол, вбиваясь в череп Ишани, отдаваясь вибрацией под ногами, пока она взбиралась по железной винтовой лестнице командного шпиля. Борво поднимался перед ней. Киберхерувим был весь перемазан черной грязью из шахты для проводов, через которую они в итоге выбрались в подвал внизу. Снаружи, за стеной, надрывались громкоговорители, повторяя одну и ту же команду снова и снова.

— Хватит!.. — выдохнула Ишани, добравшись до верха лестницы. Рядом с алтарем управления парил оставленный сервочереп. Он убрал одно из своих щупалец, оборвав вокс-передачу на середине слова. — И выключи этот проклятый колокол заодно!

Ишани распахнула одно из стрельчатых окон. Отсюда открывался вид на металлическую платформу метрах в пятнадцати внизу, точно такую же, как та, на которой сестра-госпитальер побывала сегодня утром.

— Сервочереп, проходил ли здесь транспорт Адепта Сороритас?

— Нет, согласно моим данным, преподобная мать.

— Слава Трону! А можешь ли ты отключить распыление питательных растворов?

— Преподобная мать, я не могу изменить расписание орошения без письменной инструкции, подписанной мастером угодий Мордо.

Люмены над протеиновым болотом светили тускло — небо, полное бледных лун, что терялись во влажном тумане; Ишани знала, что этот туман тянется на многие километры вокруг. Века назад это помещение было бы уставлено поврежденными штурмовыми катерами, ожидающими ремонта. С тех пор лифтовые шахты засыпали, а пол на несколько метров устлал слой плодородной синтетической почвы. Белые реки питательного молока пронизывали угодья. Эти реки блестели, полные хрящерыбы, чью плоть перемалывали и прессовали в галеты, поддерживающие силы Милитарум в военных кампаниях. Ни один звук не нарушал тишину, кроме шипения распылителей под потолком, из которых брызгал питательный раствор.

— Транспорт вошел в угодья, — сказал сервочереп.

Вдалеке загорелись двойные огни фар. Линза Ишани приближала изображение, пока оно не превратилось в размытые пиксели, скачущие по восточным канавам. Оттолкнув сервочереп прочь, она схватила вокс.

— «Носорог» Сороритас! — Ее голос раскатился над болотами на километры, переданный сетью громкоговорителей. — Это сестра-госпитальер Ишани! Я в командном шпиле Люстро, к юго-западу от вашей позиции! Если можете, измените курс и подберите меня! Повторяю, командный шпиль Люстро!

Транспорт уже менял направление, разворачиваясь к ней, словно притянутый магнитом.

— Неизвестные компоненты вошли в угодья, — сообщил сервочереп.

— Поясни!

— Не могу идентифицировать, — ответил череп.

«Носорог» быстро проявлялся из тумана: громадная черная машина мчалась к Ишани через реки тумана, его штурмовой болтер болтался на турели будто на сломанной шее. Сестра-госпитальер прищурилась через линзу. Она не видела тепловых следов погони, хотя транспорт рыскал влево и вправо, точно пытаясь сбросить преследователей.

— Сервочереп, ты уверен?

Башня из ребристой кости и когтей вырвалась прямо из-под «Носорога», возвестив свое явление чудовищным ревом. Убегающий транспорт свернул влево, едва не перевернувшись, когда подпрыгнул на грязевом гребне.

— Трон храни нас! — Ишани вцепилась в подоконник, когда шпиль затрясся вокруг нее.

Тварь представляла собой какую-то ужасную разновидность червеподобных чудовищ, которые захватили базилику, только была массивнее, а ее когти — не такими длинными. Ее голова раскрылась, как цветок с зубастыми лепестками, и тварь нырнула за «Носорог», выставив когти, точно копья.

«Носорог» снова свернул, поднимая волну молока и грязи, а чудовище ударилось головой в землю прямо за ним. «Носорог» опасно покачнулся, пытаясь выровняться, но тварь продолжила погружаться, уходя в почву всем огромным телом, пока даже шипастый хвост не исчез из виду. Развернувшись еще раз, «Носорог» направился к Ишани.

— Во имя Трона! — прокричала она через громкоговорители. — Спасайтесь сами!

Командный шпиль скрипел и шатался. Инфопланшет соскользнул с алтаря управления и разбился о пол. «Носорог» упрямо выдерживал курс, рыская зигзагами через болото, пытаясь угадать, где в следующий раз вынырнет чудовищная пасть. Тварь вырвалась из грязи рядом с транспортом, хватанула зубами за борт и тут же погрузилась снова. «Носорог» вильнул в сторону и ускорился, приближаясь к платформе.

Ишани швырнула в окно железный пюпитр для книг; мгновение спустя разбитое стекло зазвенело о металл внизу.

— Борво!

Херувим с любопытством тыкал пальцем в аугментику сервочерепа. Ишани взобралась на узкий подоконник, с трудом балансируя там. Платформа лежала далеко внизу. Одной рукой она прижимала к себе Борво, чей древний гравимотор гудел рядом с ее силовой броней. Ишани надеялась, что этого хватит, чтобы помочь ей затормозить падение и приземлиться на несущийся мимо «Носорог». Платформа была так далеко — островок смертельной твердости в море грязи. Если она промахнется мимо транспорта и врежется в пол, слитный вес брони, хирургеона и болтера Хаманды, висящего за спиной, разобьет в пыль каждую косточку в ее теле.

«Носорог» с грохотом приближался. Он должен был прибыть всего через пару секунд. Колонна вздыбленных шипов вынырнула из земли, щелкая челюстями. Чудовище воздвиглось с такой силой, что командный шпиль содрогнулся, и Ишани соскользнула с подоконника. Сердце замерло; платформа рванулась ей навстречу. Ее пальцы уцепились за подоконник — спасибо Борво, чей мотор надрывался под второй рукой. Капли питательного тумана заливали глаза. Ишани сморгнула их и увидела, как исчезает хвост чудовища. «Носорог» взгромоздился на платформу, и от этого толчка ее пальцы съехали с подоконника на секунду раньше.

Сестра-госпитальер оттолкнулась от стены ногами, придавая себе ускорение в сторону транспорта. Мотор Борво протестующе заверещал, едва выдерживая ее вес. Холодный воздух рванулся в лицо — Ишани оставалось лишь положиться на высчитанное время и гравитацию.

Броня приняла на себя большую часть удара. Ногами вперед Ишани врезалась в покрытие из филигранного металла, стремительно уходящее из-под нее. Она попыталась ухватиться за гребень в крыше транспорта, но «Носорог» уже катился дальше, сбрасывая ее. Сестра успела вцепиться в ларец-реликварий, установленный позади, едва не оторвав его. Она не удержалась от крика: в плече рвались связки, ноги волочились по земле. Весь мир превратился в дрожащую пелену, ее тело вибрировало до самых зубов, и она тонула в безумном месиве дыма, грохота и брызг грязи. Запястье рвануло болью, сухожилия не выдерживали веса бронированного тела. «Носорог» поворачивал снова, трясина цеплялась за ее сапоги, угрожая поглотить целиком. Ишани бессильно взмахнула второй рукой, ища опору.

Что-то схватило ее за руку.

Борво, больше похожий на летучий комок грязи, тянул ее запястье вверх, пока пальцы не нащупали вторую сторону реликвария. Ишани чувствовала, как поддаются болты, держащие ларец, и потянулась дальше по крыше, хватая воздух сквозь липкие потеки на лице.

И тут в них врезалось нечто, напоминающее стенобитный таран. Мир содрогнулся, и реликварий остался в руке Ишани, а сама она ударилась о корпус «Носорога». По счастью, она тут же сумела ухватиться за что-то еще; во рту чувствовался вкус крови. «Носорог» остановился, его гусеницы вращались, поднимая фонтаны грязи. Внезапный порыв ветра, горячий и гнилостный, ударил женщине в лицо. Лихорадочно ища опору, она увидела, как огромные пурпурные клыки впиваются в крышу. Гигантский желтый глаз, помутневший от голода, уставился на нее из-под бронированного гребня через пелену выхлопов.

Ишани смотрела на него в ответ, и леденящий страх в ее душе вскипал, перерождаясь в ненависть. Она бросила свое тело навстречу клокочущему чудовищу. Оно будто ухмылялось, погружая клыки все глубже в металл, его смрадное дыхание оставляло нити жгучей слизи на лице Ишани. Она слышала сестер, запертых внутри транспорта, — все люки были либо погружены в грязь, либо заклинены зубами и когтями. Рвущийся металл взвизгнул отчаянным фальцетом. Огромный глаз прищурился, словно в задумчивом узнавании. Ишани подползла так близко, что могла коснуться его. Чудовище повернулось, на мгновение взглянув прямо в дуло ее болт-пистолета.

Желтый глаз разлетелся великолепным взрывом. Бледная плоть, что содержала его, с глухим ударом вздулась, когда масс-реактивный снаряд детонировал внутри гигантского черепа. Зазубренные когти, высекая искры, вырвались из металла, и чудовище отшатнулось прочь в прекрасной какофонии воплей; его тело содрогалось, хвост хлестал из стороны в сторону — оно словно пыталось стряхнуть боль, терзающую его голову.

«Носорог» взревел мотором, вырвавшись из грязи и едва не сбросив свою спасительницу, и снова помчался через канавы. Борво поймал запястье Ишани, подхватив ее пистолет, пока она подбиралась к погнутому люку на крыше; все было покрыто смрадной слизью.

Створки люка задрожали. Кто-то изо всех сил пытался открыть его изнутри. Наконец люк распахнулся. Сильные руки подхватили Ишани и втащили ее в освещенный свечами отсек, а крышка с лязгом захлопнулась над головой.

— Она внутри! — прокричал кто-то.

Призраки в броне окружили Ишани, поддерживая ее, пока «Носорог» набирал скорость. Сестра-госпитальер выдохнула слова благодарности, но они утонули в бешеном реве мотора. Лучи мутного света пробивались через дыры в крыше, высвечивая лица под поднятыми забралами, озарившиеся при виде Ишани почтением и любопытством. Она не бывала внутри «Носорога» со времен Гавани Скупцов, но немедленно узнала запахи: привычная смесь дыма и ладана, застарелого пота и священных масел. Одна из Сестер Битвы подняла взгляд от панели авгуров в углу; ее лицо заливало зеленое мерцание.

— Оно не следует за нами, — сказала она.

— Ничего, это была не последняя тварь. — Палатина Гундред, седовласая, в черной рясе, возвышающаяся, точно башня, постучала в дверь водительского отсека. Перчатка цвета кости блестела в полумраке. — Выбираемся отсюда. Полная скорость, пока не достигнем ротонды.

Алый розарий висел на ее поясе, точно капля крови.

— Преподобная мать, теперь, когда я здесь, вы должны выслушать меня. Я обладаю информацией, которую надо разделить с каждым выжившим на станции, если ваши каналы связи еще работают.

— Чуть позже, сестра-госпитальер, — ответила Гундред. — Сейчас ты нужна нашим раненым.

Одна из Сестер Битвы лежала рядом, ее броня магнитными креплениями держалась за скамью. Борво уже освящал воздух курильницей с ладаном.

— Она отравлена, — произнес кто-то. — Ее укусила ксеносская тварь.

Ишани коснулась налобной ленты. Инструменты хирургеона зашевелились. Развернулась лампа, высветив ряд отверстий вдоль сломанного наруча пострадавшей сестры. Ишани опустилась на колени около скамьи. Пол был залит кровью.

Лицо сестры походило на мраморную посмертную маску, губы дергались над стиснутыми зубами, пока она шипела сохраняющую молитву. Линза Ишани с жужжанием перенастроилась. Кости в руке сестры были раздроблены чудовищным давлением. Вены пульсировали черным — до самого сердца.

— Как давно это случилось? — Лазерный резак Ишани прочертил красную линию на погнутом керамите.

— Около часа назад, — неуверенно ответил кто-то.

Керамит отвалился, обнажая вздувшуюся почерневшую плоть. Воздух наполнился запахом гниения. По линзе Ишани побежали строчки данных.

<Обнаружен неустановленный антикоагулянт.>

<Идентификация известных компонентов…>

Ишани узнала только несколько из токсинов, действующих здесь. Остальные были непостижимыми сочетаниями известных белков и энзимов, изобретательными мутациями, вероятно, эволюционировавшими, чтобы противостоять определенным клеткам иммунной системы. Переливание раствора крови с добавкой смеси противоядия могло стабилизировать жертву, но все равно не помешало бы некротоксинам проедать дыры в кровеносных сосудах.

— Как ее зовут? — спросила Ишани.

— Катрина, — ответил кто-то.

Сестра-госпитальер положила руку поверх сердца умирающей женщины; через линзу она видела, как орган отчаянно бьется под нагрудником, словно желает сбежать. Рука Катрины нащупала руку Ишани, и ее глаза встретились с глазами спасительницы. Та, склонившись, проговорила воительнице на ухо:

— Твой долг окончен, сестра Катрина из ордена Доблестного Сердца. Ты заслужила свое место в Его вечном свете. Да славится святая Люция.

Орден Доблестного Сердца считался непревзойденным в стойкости. Только мышцы, сокращающиеся на впалых щеках Катрины, выдавали ее мучения — ничего больше она себе не позволяла. Ишани начертила символ благословения поверх лба сестры; Катрина неотрывно смотрела ей в глаза.

Ишани уже достала мизерикордию, пристегнутую к наручу. Она была меньше и тоньше, чем клинок милосердия, что носили воины Легио Кустодес; это была игла милости, заточенная на благословенном камне из могилы мученика. Ишани приставила острие стилета к сочленению на броне Катрины, но сильная рука поймала запястье сестры-госпитальера.

Это была палатина Гундред. Она качала головой. Возмущенная Ишани поднялась. Палатина хотела было что-то шепнуть ей, но Ишани заговорила первой:

— Палатина Гундред, иначе наша сестра умрет через час, и этот час отнюдь не будет приятен.

— Мне нужно лишь, чтобы ты стабилизировала ее, — сказала Гундред. — Если Бог-Император желает, чтобы она выжила, она еще может получить необходимое лечение после того, как мы победим.

Ишани выдернула руку и отступила. Палатина Гундред была на несколько лет старше нее, ее лицо покрывали морщины, но чудесным образом оно избежало шрамов. Это считалось редкостью среди сестер Доблестного Сердца. Ее щеки были гладкими, оба глаза — целы. Она смотрела на Ишани, прекрасная и холодная.

— Победим? — Ишани пыталась отыскать в улыбке Гундред хотя бы намек на иронию.

— Я получила вести через сервочереп, слава Трону. Наши сестры удерживают ксеносских захватчиков в нескольких ключевых точках, но наш тыл остается уязвимым. Мы намерены занять ротонду возле ферментационных чанов. Оттуда мы начнем наступление.

Ишани оглянулась на остальных:

— Но базилика пала!

— Как и казармы, — кивнула Гундред.

— Ты знаешь об этом? — переспросила сестра-госпитальер. — Ты знаешь об этом, однако убеждена, что не все потеряно?

— Мы веруем.

— Палатина, прошу, пойми: этот враг умен и методичен. Они уничтожили нашу авгур-систему, наш вокс. Они атаковали под прикрытием метеоритного поля и сломили нас прежде, чем мы успели ответить. Более того, они понимают теперь, как обернуть нашу силу — нашу веру — в свою пользу.

— Эти ксеносы — как заразная болезнь, — сказала Гундред. — Ничего более.

— Палатина права, преподобная мать, — вмешалась еще Сестра Битвы, высокого роста и крепко сложенная. Она была седой, как и Гундред. Темные глаза блестели угрозой. — Они всего лишь животные.

— Сестры, вы ошибаетесь, — возразила Ишани. — Эти существа искушены в военном деле. Я изучала их вид. Их разумы соединены. Что знает один, то знают все.

— Мы тоже их «изучали», преподобная мать, — усмехнулась темноглазая сестра. — Мы сражались с ними рядом с преподобной палатиной при Карн Феле.

— Не напоминай мне, Зора! — Гундред тоже улыбнулась. — Четыре месяца битвы и ни единого шрама — даже похвастаться нечем, а?

Прочие засмеялись, поэтому Ишани пришлось прикрикнуть, чтобы они замолчали:

— Вы что же, ослепли?! Здесь нас не ждет триумф, сестры!

Улыбка Гундред исчезла:

— Ты позоришь и себя, и мое отделение, сестра! Мы рисковали жизнями, спасая тебя, чтобы ты могла помочь нам. А вместо этого ты оскверняешь наш дух разговорами о безнадежности?!

Катрина содрогнулась на скамье, крепко зажмурившись от боли. Ишани снова встала на колени и взяла ее за руку.

— Так что за информация, о которой ты упоминала? — спросила Гундред. — Или ты здесь, чтобы принести погибель нам всем?

— Именно так, — сказала Ишани. Все уставились на нее. — Мы можем уничтожить всю станцию и ксеносов вместе с ней.

Заговорила одна из младших сестер:

— Преподобная мать, ячейки всесожжения давно не работают.

— Отнюдь нет. Я узнала от одного из машиновидцев, что некоторое их количество по-прежнему функционирует. Ближайшая такая ячейка находится в оссуарии. Мой херувим может указать нам дорогу. — Ишани повернулась к Гундред. — Если ты повернешь туда.

Катрина застонала, словно пытаясь заговорить.

— Ты говоришь, что ксеносы знают все, — произнесла Гундред. — Но тогда почему они до сих пор не распознали эту угрозу и не уничтожили ее?

— Эта информация не была известна почти никому. Поэтому ксеносы, скорее всего, до сих пор пребывают в неведении. — Сестры Битвы принялись переговариваться, но Ишани продолжала: — Палатина Гундред, в оссуарии не расположены боевые силы. Он не станет одной из приоритетных целей. Ксеносы пока что связаны боем с нашими войсками. Мы можем проскользнуть незамеченными и отнять у врагов победу, но это нужно сделать немедленно.

Зора нахмурилась:

— Для сестры-госпитальера ты необычайно упорна в стремлении обрывать жизнь.

— Когда жизнь невозможно спасти — да.

Юная сестра вмешалась снова:

— Преподобная палатина, если мне позволено…

— Не позволено, сестра Ева. — Лицо Гундред смягчилось, словно она умилялась словам ребенка. Она ухватилась за скобу в крыше для устойчивости и воскликнула, обращаясь к остальным: — Возможна ли в Галактике победа, которую не достичь силой веры?!

Ответный выкрик сестер заглушил даже рев моторов «Носорога»:

— Нет!

Гундред ухмыльнулась и ударила кулаком по крыше:

— А значит, никакая победа не заказана для Сестер Битвы!

Катрина застонала, когда «Носорог» закачался. Борво промокнул ее лоб тряпицей.

Ишани тоже перешла на крик:

— А что тогда с остальными станциями?! Они до сих пор не знают о нашем бедствии. Их нужно предупредить! Запустив систему уничтожения, мы подожем само ядро этой луны. Наши соседи эвакуируются, как только увидят этот пожар. Они успеют уйти, прежде чем враги, скрытые в метеоритном поле, доберутся до них.

— С верой мы уничтожим врагов до последнего, — негромко проговорила Гундред. — Что сталось с тобой, сестра-госпитальер, что уверенность твоя так слаба?

— Веры у меня в достатке, палатина. И она не ошибочна и не слепа.

— Неужели ты забыла, какие чудеса может пробуждать благословение битвы? Или ты слишком долго занималась лишь свитками и снадобьями для облегчения пищеварения?

Ишани взвилась в гневе.

— Я была в Гавани Скупцов во время атаки чужаков! — отчеканила она, меряя взглядом остальных Сестер. — Это я спасла жизнь вашей канониссы Хильды! Это я провела три ночи, отбиваясь от ксеносских шакалов, вооруженная лишь болт-пистолетами и медицинской пилой! Это я…

Она содрогнулась, устыдившись своей вспышки, и отвернулась прочь. Вся ее ярость вдруг угасла.

— Это была ты?! — ахнула сестра Ева.

Гундред заговорила снова:

— Тогда сестра-госпитальер лучше всех должна знать, что Бог-Император не оставляет Своих верных.

Ишани ощутила, как под сердцем затягивается тяжелый узел. Возможно, она неверно оценила ситуацию. Не предначертал ли им Бог-Император одолеть ксеносов при ротонде? Не охватила ли ее слепота еще раз?

— Палатина Гундред, если ты желаешь отправиться к своему мученичеству с болтером в руках, мои молитвы с тобой. Но мой путь лежит в другую сторону. — Гундред и остальные заинтересованно смотрели на Ишани. — Вход в ячейки всесожжения требует командного талисмана — такого, как розарий на твоем поясе. Могу ли я взять его? Пожалуйста. Тогда я оставлю вас и продолжу путь в оссуарий пешком.

Она протянула руку. Гундред внимательно посмотрела на свою оппонентку:

— Ты сомневаешься, что мы добьемся победы?

Сестра-госпитальер кивнула:

— Я не стану полагаться на чудо, чтобы спасти жизни наших соседей.

— И ты думаешь, что достичь оссуария в одиночку и пешком будет меньшим чудом?

— Преподобная палатина, прости меня! — Ишани попыталась сдернуть розарий Гундред с ее пояса.

Палатина отбросила ее руку, широко раскрыв глаза от удивления. Прочие закричали в ужасе и схватили Ишани, отводя взгляды и пытаясь осознать ее проступок. Сестра Ева прошептала ей на ухо:

— Преподобная мать, не сошла ли ты с ума?..

Отсек наполнился разноголосицей молитв, торопливых воззваний о постоянстве, мольбам к Богу-Императору о прощении Ишани.

Гундред отступила, подняв палец в предупреждающем жесте:

— Ты осмеливаешься поднять руку на палатину?! Не будь нужда в тебе столь отчаянной, сестра, я бы заставила тебя принять обет покаяния сию же секунду.

Борво потянул Ишани за рукав. Катрина застонала на скамье. Сестры Битвы отпустили ее.

— Твоя судьба связана с нашей, — сказала Гундред. — Нам нужен каждый болтер, который мы сможем найти. А теперь займись своим делом. Я буду судить твои проступки, когда мы обретем победу во имя Бога-Императора.

Ишани рухнула на колени возле Катрины, онемев, пока инструменты ее хирургеона заряжали гипошприц смесью противоядий. Дрожащими руками она ощупала шею Катрины и кое-как направила иглу в вену. Противоядие на время усмирит токсины, но стимуляторы принесут ужасную боль и без того истерзанным венам раненой. Борво смотрел на хозяйку, словно любопытствуя, а из решетки динамика на его животе звучал отрывок из «Страстей святой Люции».

— Пусть блаженная мука длится не мгновение, но растянется в вечность… — Эту строфу особенно любили сестры Доблестного Сердца. Катрина напряглась, пот блестел на ее лбу; игла шипела у горла. — Ибо в боли пребывает истина.

Катрина улыбнулась. Гундред уже взывала к остальным:

— Проверьте оружие, мои ангелы, мои доблестные сестры! Мы почти у ротонды, и там наша вера будет вознаграждена!

Ворота в ферментационные залы были бронированными — недвижимая стена железа, не меньше метра толщиной. Теперь они дрожали, как листья под ветром, и на металле проступали выпуклости: что-то огромное размеренно ударялось в него с наружной стороны. Звучали пронзительные вопли, то ли визг разочарованного чудовища, то ли скрежет его когтей по металлу. От всей этой какофонии по изогнутым стенам шла дрожь, поднимаясь до самого купола ротонды. Трубы и провода на стенах дребезжали, добавляя свои ноты в оглушительный шум, рассеивающийся по прилежащим тоннелям.

Гундред рассмеялась, едва не перекрывая грохот:

— Добрая встреча, сестры!

Ишани подняла взгляд от швов на разорванной плоти. Прибыла еще одна потрепанная группа Сестер Битвы. Они приехали на сервотележке, залитой темной ксеносской кровью. Их предводительница подошла и стиснула руку Гундред:

— Нам не нужен был вокс, преподобная палатина. Этот шум слышно по всему западному сектору. Каждая боеспособная сестра, услышавшая его, несомненно, направится сюда.

— Великолепно! — ответила Гундред. — А теперь помоги мне направить остальных. Мы должны построить оборонительные сооружения, пока эти твари не пробились через ворота. Нельзя позволить им угрожать нашим точкам обороны на востоке.

Воительницы кивнули, отвечая на приветствия, и разошлись помогать двигать тележки, антигравитационные грузовые платформы, стазис-капсулы и даже выключенных сервиторов, воздвигая полукруглую баррикаду перед воротами. Женщины в черной броне двигались быстро, но с неземным спокойствием, плавно, будто лебеди, перемещаясь между сооружениями. Ишани видела, как горстка доминионок разместились под прикрытием одного из больших грузовых вездеходов. Они склонились в молитве над своими штурмовыми болтерами, совершая священные жесты проверки боезапаса, и каждая воительница призывала машинный дух оружия к готовности. Видела Ишани и массивные доспехи воздаятельниц на балконе наверху. Эти сестры образовали кольцо тяжелых болтеров по окружности купола. Над ними парили херувимы, заволакивая потолок благовонным дымом из курильниц, развеивая тяжелый запах бродящих дрожжей из прилегающих ферментационных залов.

В просторном зале под куполом собрались и монахи, которых было куда больше, чем их стражниц, Сестер Битвы. Они смотрели широко раскрытыми глазами, явно отупевшие от шока; многие едва держались на ногах от ужасных ран, но Ишани велели не обращать на них внимания. Монахи украшали баррикады молельными свечами или собирались в группы, распевая гимны защиты и спасения. Голоса хора дрожали не меньше, чем ворота, перед которыми они стояли.

Ишани трудилась не покладая рук над своими пострадавшими сестрами. В основном она имела дело с разрезами, укусами и колотыми ранами, нанесенными когтями, достаточно прочными, чтобы пробить священный керамит. По крайней мере, таким образом раны оставались достаточно чистыми; плоть расходилась, словно краюха хлеба, и пласты тканей, покрытые застывающей кровью, легко было сшить и перевязать, освятив затем очищающей печатью.

Она провела всего одну ампутацию: нога была изжевана ксеносскими челюстями ниже щиколотки. Клинок Ишани с легким шипением обвел плоть по кругу; лязгнули зажимы, сдерживая стены плоти и обнажая белую кость в сердцевине. Горячий запах, похожий на дым от костра, поднялся от костяной пилы; отсеченный обрубок она протянула Борво, приказав утилизировать наиболее подобающим образом. Пациентка улыбалась на протяжении всей операции: истинная Сестра Битвы ордена Доблестного Сердца, она смотрела затуманенными глазами, вознося хвалу своей святой мученице. Ишани едва успела помазать ее лоб священным маслом, а воительница уже поднялась и захромала обратно на линию огня, опираясь на сломанную лопату, как на костыль.

Несмотря на удушающие облака ладана из курильниц, от незнакомого запаха воздух казался грязным, как будто влажным. Линза Ишани зажужжала, сканируя состав атмосферы, когда сестра-госпитальер остановилась, чтобы благословить умоляющих монахов.

<Шестьдесят два известных вида ксеносских спор находятся в воздухе в настоящий момент.>

Ишани пыталась не представлять себе, как захватчики-чужаки пускают здесь корни, точно цветы, как их отвратительная пыльца затапливает системы вентиляции, заново засевая станцию в надежде создать собственные мерзкие пастбища.

Сестры Битвы касались ее брони, когда она проходила среди них. Некоторые останавливались, чтобы поцеловать край ее рясы, или бормотали собственные благословения:

— Да пребудет с тобой милость Люции, сестра-госпитальер!

— Свет Трона с тобой, преподобная мать!

— Словом и болтером!

Ишани старалась ответить кивком на каждое пожелание, одарить каждого мимолетной улыбкой. Оссуарий лежал совсем недалеко отсюда, в двадцати минутах езды на сервотележке. Она уже несколько раз задерживалась рядом с «Носорогом», но неизменно обнаруживала, что Гундред следит за ней.

Сестра-госпитальер остановилась, складывая кости в чьих-то переломанных пальцах.

«Боже-Император, — подумала она, — мой долг — повиноваться слову Твоей палатины. Мой долг — исцелять раны моих сестер. Если воля Твоя такова, что мне придется умереть здесь рядом с ними, знай, что я отдала все, что имела, все, что я есть. Вера непоколебимая. Сила несокрушимая».

Она с хрустом вправила вывернутый сустав.

«Боже-Император, прости мое неверное сердце. Вновь я желаю не быть там, где я есть. Но я хочу лишь служить Тебе, спасти моих сестер. Я нуждаюсь в Твоем наставлении, Господь мой Император».

Из динамиков сервочерепа раздался трубный глас органа. Шум и грохот прекратились: Сестры Битвы остановили работу. Монахи подняли взгляд, оторвавшись от молитв. Даже херувимы замерли, повиснув в воздухе в ожидании. Теперь лишь стук, в ворота осквернял тишину. Сервочереп парил рядом с Гундред, которая преклонила колени на крыше «Носорога», воздев болтер обеими руками и подняв взгляд к небесам.

Органная музыка звучала еще несколько секунд. На условленной ноте прогремел лязг дюжин бронированных коленей, опускающихся на землю, шорох снятого и поднятого оружия. Каждая Сестра Битвы в ротонде воздела свой болтер, огнемет, мелту, словно приношение. Ишани машинально двигалась среди них, подняв болт-пистолет и задумчиво склонив голову. Еще несколько Сестер Битвы, в разбитой броне и с окровавленными лицами, прохромали от входа в тоннель, чтобы присоединиться к собранию и тут же опуститься на колени.

— Боже-Император! — выкрикнула Гундред, превозмогая даже вопли ксеносского чудовища, терзающего ворота. — Мы связаны с нашим священным оружием!

— Как связаны мы с Тобой! — откликнулось собрание.

— Боже-Император, мы воздеваем свои сердца, дабы обрести Твое благословение! Направь наши болты, мелту и пламя!

Дюжины рук сложились в символ троицы.

— Пусть броня врагов Твоих расточится, словно дым, дабы могли мы сокрушить нечистую плоть их!

Собравшиеся проговорили в унисон:

— Sororitas non enim derelictae![9]

Гундред обвела взглядом свое войско, задержавшись на Ишани:

— И Бог-Император наш не оставит тех, кто верует в Него.

В глазах Гундред отражалось пламя жаровни, несомой херувимом. Ишани подумала о солнечном свете, блестящем через стекломозаику. Во время своего первого паломничества в святилище Серебряного Покрова она видела титаническое витражное окно, изображающее одну из множества смертей святой Целестины. Потрясенная этой колоссальной красотой, Ишани склонилась в молитве среди других паломников.

И именно глаза, глаза неумирающей мученицы заворожили ее. Искусный художник, располагая кусочки разноцветного бронестекла, сумел запечатлеть выражение, в котором сестра-госпитальер разглядела не ярость, но сострадание. Хотя святая сжимала древко копья, пронзившего ее, а золотая броня была окрашена рубиново-красным, она не выглядела ни гневной фурией, ни фанатичной кающейся, что стремится к смерти, подобно репентисткам. Глаза Целестины сияли надеждой. Безмятежность ее улыбки говорила о бесстрашном принятии судьбы. Забвение пересекло ее путь в выполнении долга, но не стало препятствием для веры. Эти сияющие глаза несли неугасимый свет Бога-Императора. Они верили в существование этого света даже при его отсутствии. Глаза святой Целестины несли свидетельство даже во тьме.

Щеки Ишани намокли от слез, руки крепко сжимали болт-пистолет, словно пытаясь сдержать боевую ярость, разгоревшуюся в ее груди. Гундред выпрямилась во весь рост, возвышаясь на крыше «Носорога», точно ангел; ее не тронутое шрамами лицо светилось, будто в видении.

Она вскричала:

— Ксеносов много, но они животные, рабы своих инстинктов! Лишь тварный голод движет ими! Видите?!

Дверь содрогнулась снова; каждый дюйм металла уже был покрыт вздутиями. Еще один удар, и заклепка размером с кулак отлетела с двери, угодив в голову одному из монахов. Сестры Битвы зашевелились, стремясь к бою, желая, чтобы эти ворота распахнулись наконец и предоставили им кого-то, кого можно убить.

— Вопли ксеносов — мольбы прекратить ересь их существования! Их невежество делает их предсказуемыми!

Ворота грохотали. Металл стонал.

— И потому мы превосходим их! Потому мы очистим эту мерзость и вновь освятим Персепию-Солитарис!

Удары прекратились. Ворота вздрогнули и замерли. Колебания прошли по стенам и потонули в тишине. Что-то огромное двигалось за воротами, тяжелые когти гулко ступали по железу — чудовище отступало, будто собираясь вышибить дверь последним рывком.

Сестры рассыпались за укрытиями, взводя болтеры, завершив все молитвы. Гундред повернулась навстречу врагу, словно призывая чудовище выбить ворота и предстать перед ней. Даже монахи затихли. Сжимая ржавые лазерные винтовки и фермерские инструменты, они прятались за баррикадой. Но последний удар так и не обрушился на ворота.

Ишани содрогнулась.

«Какая бы судьба ни постигла меня, — подумала она, — я — свидетельница Твоя, Боже-Император, возлюбленный всеми».

Борво хмыкнул ей на ухо. Надоедливое создание тянуло ее за подол рясы. Ишани оттолкнула его прочь, но херувим упорствовал. Он указывал на что-то позади нее, отчаянно булькая и тыкая пальцем в стену позади обороняющихся.

Сперва Ишани подумала, что это свечи — сотни свечей, мерцающих через воздуховоды в стене. Ворота стояли, погнутые, но не разбитые.

И вдруг она поняла, в чем дело.

Чудовище, что грохотало у ворот, достигло своей цели: собрать рассеявшуюся добычу воедино, привести их туда, куда ему было нужно. Теперь оно удалилось, выполнив свою задачу.

Ишани едва успела выкрикнуть предупреждение, когда огоньки за стеной зашевелились, точно рой вспугнутых светляков.

Они не боялись огня. В ульях Гавани Скупцов даже глумливые друкари разлетались, как испуганные птицы, от пылающих языков прометия. Очищающее пламя, жадное и неумолимое, сулило нечестивым мучения и гибель. Ничто в арсенале Сестер не могло сравниться со священным огнем способностью сеять ужас среди врагов. Одна из доминионок повернулась, направляя огненно-белую струю на нападающих. Ксеносы бросились в пламенный ад без колебаний. Горя, они выскочили оттуда и вонзили в Сестру Битвы обугленные когти. А затем все исчезло в обжигающем облаке, все потонули в огненной волне: порвался топливный шланг или была пробита канистра. Удушающий жар разлился по ротонде, опалив Ишани, когда она сносила череп очередной твари взмахом костяной пилы. Эти ксеносы принадлежали к той же разновидности, что атаковала ее в госпитале. К тому времени как она заметила засаду, ухмыляющуюся ей из-за стены, их подлые сородичи уже заняли балкон наверху. Тени-убийцы двигались среди воздаятельниц, стоявших спиной к врагу, все еще направляя тяжелые болтеры на так и не разбитые ворота. Монахи оцепенели, стоило им увидеть ксеносов — войско лезвий, с клекотом катящееся на них. Сестры Битвы обернули оружие против засады, сменив направление с машинной четкостью и обрушивая ярость на врагов. Гундред кричала. Болтеры грохотали. Огнеметы ревели.

Когти застучали по камню: новые ксеносы хлынули через разрушенные стены. Ишани пыталась пробиться к сестрам, но теперь твари сыпались с балкона наверху, точно пауки, и оттесняли ее назад. Зал превратился в пылающий лабиринт. В дыму мелькали изломанные тени.

Что-то шевельнулось позади. Направляемые мыслью, инструменты хирургеона повернулись и ударили. Механический захват поймал ксеносскую тварь, ползущую по крыше бывшего грузового транспорта; гипошприц вонзился глубоко в глаз чудовища. Еще две тени бросились к Ишани. Встав тверже, она подняла пистолет и вышибла мозги одной из них. Оставшаяся с визгом прыгнула вперед, раскинув когти-клинки.

Ишани увернулась и отсекла одну из лап костяной пилой, позволив твари врезаться в пол. Ксенос пытался подняться, разбрасывая брызги ихора. Сестра-госпитальер с силой опустила ногу на шею твари, наслаждаясь хрустом позвонков под сабатоном.

Большая часть роя переместилась к другой стороне ротонды, оставив за собой месиво тел в изломанной броне, с разодранными лицами, невидящими глазами. Через удушающий дым Ишани слышала визг роя со стороны баррикады, что была ближе всего к воротам. Грохот болтерного огня стихал; оставались лишь далекие звуки отчаянного сопротивления. Частью разума Ишани оценивала ситуацию с жестокой расчетливостью госпитальерки.

«Им конец, — подумала она. — Ты не можешь спасти их».

— Но я могу попытаться, — ответила она вслух самой себе.

Она отступила за груду сервоплатформ, чтобы проверить боеприпасы. Кошели на поясе были пусты. В болт-пистолете оставалась последняя обойма. Ишани удивилась: как она истратила все так быстро?! Вблизи закричали новые чудовища. Сгорбленные силуэты двигались среди обломков справа от нее. Ишани навела пистолет, позволяя гироскопическим системам и компенсаторам отдачи в ее броне выровнять прицел, и выстрелила.

Три вспышки — и три тела упали; вытянутая рука поворачивалась, словно рычаг механизма, от одной цели к другой. Но новые тени уже спешили им на смену, быстро окружая ее. Ишани уничтожила еще одну, прежде чем обойма опустела. Казалось, чудовища злобно смеются, перескакивая через обломки и сверкая когтями сквозь дым.

Ишани прокляла свою слепоту, свою слабость, прокляла то, что ей не хватило решимости перед палатиной Гундред. Она снова встала в боевую позицию, подняв ампутационную пилу навстречу ксеносам когда вдруг обнаружила рядом ярко светящийся плазменный пистолет.

— Борво!

Херувим настойчиво протягивал ей исходящее паром оружие. В другой руке он сжимал болтерные магазины, собранные с мертвых. Ишани схватила плазменник, а херувим подхватил ее разряженный болт-пистолет. Из плазменника явно только что стреляли, и его раскаленная зарядная спираль обжигала лицо даже на расстоянии вытянутой руки. Выхлопные отверстия возле дула выбрасывали светящийся голубым пар, и Ишани палила снова и снова. Ослепительные шары магмы сеяли хаос среди врагов; пылающие сферы разрывались между суетящихся тел, расплавляя и хитин, и железо.

— Забудь о благословении, Борво!

Херувим бормотал длинное молитвенное пожелание над магазином, прежде чем зарядить его в болтпистолет. Ишани продолжала стрелять, вспышки света и звук привлекали все больше стрекочущих ксеносов. Вдруг пистолет запульсировал в ее руке, и струи голубого пара вылетели откуда-то около зарядной спирали.

Экстренный сброс тепла. Ишани хорошо знала, что может сделать с человеческой рукой перегревшийся плазменный пистолет. Но она выстрелила снова, и миниатюрное белое солнце поглотило еще одного ксеноса.

Пистолет налился светом, ослепляя ее. Ишани прищурилась, наводя оружие на последнюю цель — тварь с длинными когтями, мчащуюся к ней между лужами расплавленной массы. Раскаленный пар обжег ей лицо, обжег нос и легкие. Тварь сгруппировалась, готовясь прыгнуть на госпитальерку.

Ишани отбросила дымящийся плазменник и крикнула твари:

— Ну давай, ублюдок!

Ксенос не стал медлить — оскалив клыки, он прыгнул, целясь ей в горло. Ишани схватила обеими руками тяжелую сервоплатформу и замахнулась, чувствуя, как металлическая рама раскалывает панцирь твари. Борво спокойно протянул ей заряженный болт-пистолет, и она выстрелила ксеносу в глаз, прежде чем тот сумел опомниться.

Ишани просканировала окружающее пожарище, отыскивая пути отступления, но видела лишь дым и тени. Оссуарий и ячейка всесожжения были теперь недосягаемы, отделены залами и коридорами, полными кошмарных тварей, как и здесь. И эти твари вскоре отправятся поглощать другие станции — все три, которые будут столь же слепы, как их далекая соседка, не замечая того, что скрывается в метеоритном поле.

— Я должна была забрать этот розарий и отправиться к оссуарию, Борво. Боже-Император, прости меня, но я должна была убить любого, кто попытался бы меня остановить!

Где-то неподалеку раздался крик, полный яростной надежды:

— Встаньте рядом со мной, сестры! Клянусь кровью Люции, победа еще будет за нами!

— Гундред жива?!

Ишани слышала скребущие по камню когти, подбирающиеся к ней; дым сгустился, полный копоти от сожженного мяса. Надев респиратор, она выступила из-за укрытия с новым запасом болтов на поясе и с пистолетом наготове. Слева она различала сквозь дым очертания «Носорога», стоящего среди обломков, и знакомую фигуру в рясе, неколебимо высящуюся на его крыше.

Болтер Гундред пел в ее руках. Ишани побежала к ней, перепрыгивая через разбросанные тела, перебираясь через поваленные баррикады. Борво спешил за ней, разгоняя крыльями дым. Теперь Ишани видела, что две сестры из отделения Гундред стоят рядом с ней на крыше «Носорога». Они выкрикивали молитвы, привлекая волны ксеносов со всей ротонды.

Ишани перелезла через груду тел, чувствуя, как кости крошатся под весом ее брони. Ее взгляд зацепился за разорванного пополам монаха, чье лицо застыло потрясенной гримасе, а внутренности волочились по телу воительницы, что пыталась защитить его.

У сестры Катрины не было больше глаз. Череп ее оказался расколот, но не когтем и не снарядом. Ишани навела пистолет на окружающие тени, выискивая любой признак того чудовища со щупальцами вокруг рта, с которым она сражалась в библиотеке. Ничего. Ее линза переключилась, показывая пустоту внутри черепа Катрины. Ее мозг был выеден начисто, его содержимое украдено, память поглощена; память обо всем, что говорила Ишани о еще работающих ячейках всесожжения и своем намерении активировать одну из них.

Силуэты метались в дыму, словно бестелесные руки. Ишани вытащила огнемет из хватки Катрины и окатила их пылающим потоком.

— Борво! Гранаты, colligentos[10]!

Херувим взвился прочь, набирая высоту и обшаривая взглядом пол. Ишани взобралась на поваленный автопогрузчик. Ксеносы перепрыгивали через барьеры, спотыкаясь, визжа от ярости и стремясь побыстрее добраться до сестер на «Носороге». Госпитальерка застрелила двоих, забравшись на погрузочную «вилку», и приготовилась перепрыгнуть на транспорт рядом. Сестры поливали наступающих врагов болтерным огнем, обрушивая гибель на их ряды. Приземлившись на «Носорог», Ишани заметила краем глаза, как кто-то бросился с балкона наверху. Изломанная тень рухнула на Гундред, пригвоздив ее руку к крыше и вцепившись в палатину когтями.

— Стреляйте! — крикнула Ишани остальным сестрам.

Она навела было прицел на голову твари, когда очередь болтерного огня вырвалась из-под громадного тела, прошив его насквозь. Мертвый ксенос упал на свою убийцу.

При помощи Ишани Гундред столкнула с себя дохлую тварь. Лицо палатины было изорвано, нагрудник покрывали глубокие борозды. Левую руку почти полностью отсек коготь чудовища.

Одна из сестер повернулась, перезаряжая оружие и широко раскрыв темные глаза. Это была Зора.

— Она жива?

— Я жива, сестры! — Гундред булькающе рассмеялась. — Император провозглашает нашу победу!

Лазерный резак Ишани уже пересек руку Гундред над локтем; сестра-госпитальер тут же запечатала черный пузырящийся обрубок кровеостанавливающим зажимом. Лицо Гундред обгорело до кости, один глаз едва держался в глазнице. Палатина мечтательно засмеялась, касаясь изуродованного лица.

— Наконец-то… — пробормотала она.

Слева и справа грохотали болтеры сестер. Теперь они выбирали цели, стреляя одиночными, чтобы сберечь снаряды.

В поле зрения влетел Борво, сжимая усеянный гранатами пояс.

— Борво! Защитная схема девять-четыре!

Ишани услышала, как звякнули выдернутые чеки, и херувим швырнул пояс в самую гущу врагов.

— Я принимаю командование! — выкрикнула она, поднимая Гундред из расползающейся под ней лужи крови.

Зора потрясенно взглянула на нее. Гранаты разорвались неподалеку, вызвав шквал ксеносских воплей.

— Сестры, отступаем! Быстро! — скомандовала Ишани. — Раны палатины могут быть смертельны. Опустите ее внутрь и выбираемся отсюда! Я вас прикрою!

— Нет! — выплюнула Гундред, цепляясь за руку госпитальерки. — Дайте мне болтер!

Ишани видела красный розарий, все еще висящий на поясе палатины. Шнурок поддался бы, стоило лишь потянуть.

— Сестра Зора! — крикнула Ишани. — Я отдала приказ! Забирайте ее вниз!

Зора нахмурилась, но вместе со своей соратницей приняла раненую палатину. Ишани подобрала огнемет, перевела радиус поражения на максимум. Борво парил за ней, пока она поливала огнем ксеносов, превращая их в пепел.

Остальные сестры поспешно спускались в транспорт. Херувим взвизгнул, заметив что-то слева от хозяйки.

Нечто крупное притаилось в тени грузового контейнера, сложив когти-клинки за спиной, будто крылья, и изучая поле боя. Линза Ишани пронзила дым, увеличивая морду чудовища.

Один его глаз закрылся навсегда; на боку вытянутой, как у осьминога, головы, виднелась вмятина: там химикалии разъели плоть, и она оплыла. Вдруг тварь взглянула прямо на Ишани единственным злобным глазом над бахромой кровавых червейщупалец. Казалось, ксенос прищурился, его лицевые мышцы напряглись, будто узнавая госпитальерку. Затем существо исчезло в дыму.

Ишани, преодолевая тошноту, нащупала рычажок, освобождающий топливную канистру огнемета. «Носорог» содрогнулся под ней, оживая. Дымные выхлопы потянулись из труб по обе стороны корпуса. Ксеносы карабкались по почерневшим, обожженным телам собратьев. Сестра-госпитальер вывернула канистру из крепления, и тут «Носорог» дернулся вперед, едва не сбив ее с крыши.

— Борво!

Херувим спикировал и подхватил канистру из ее вытянутой руки. Ишани рухнула в закрывающуюся пасть штурмового трапа. В темноте толпились смутные силуэты. Она ударила по кнопке трапа, останавливая его, прежде чем он успел захлопнуться полностью.

— Сестра? — окликнула ее Зора.

— Убираемся отсюда! — отозвалась Ишани.

Она подтянулась к краю трапа; транспорт уже катился через обломки. Ксеносы неслись следом, а Борво парил над ними, все еще сжимая полную прометия канистру. Его гравимотор с трудом выдерживал скорость, но младенческое лицо оставалось бесстрастным среди хаоса.

— Борво! Liberatum![11]

Херувим уронил канистру.

Ишани лишь успела заметить, как та блеснула, кувыркаясь в воздухе. Канистра лязгнула, ударившись о пол, и блеснула вновь, покатившись среди волны ксеносов.

Прицел ее болт-пистолета ничем не мог помочь в содрогающемся хаосе. Лучшие целеуказатели механикусов едва ли смогли бы рассчитать нужную траекторию, точно указать верный момент выстрела. Ишани знала, что математическая вероятность попасть в цель в таких условиях до смешного ничтожна. Надеяться оставалось лишь на чудо.

Она выстрелила, и канистра вспыхнула белым в темноте, будто звезда, взорвавшая сверхновой. Госпитальерка ухватила Борво за руку и затащила за полузакрытый трап, прячась от обжигающего света снаружи. «Носорог» грохотал дальше, подпрыгнув на выступающем пороге, а позади арку залило ослепительной белизной. Ишани знала, что это не остановит врага.

— Преподобная мать, куда мы едем? — спросила юная сестра Ева из водительского отсека.

— Она права! Станция потеряна! — воскликнула сестра Зора, которая уложила Гундред на скамью, активировав магнитные крепления.

Ишани не могла определить, жива палатина или мертва.

— В оссуарии, сестры… Крушите все на нашем пути! — Сестра-госпитальер понизила голос до шепота, обнимая Борво, словно спасенного ребенка. — Хотя я боюсь, что мы уже опоздали.

Она вспомнила о раненой твари, которая заметила ее в ротонде, о том, как непроницаемые чужацкие черты дернулись, завидев ее. Вспышка ярости? Конечно, нет. Ишани знала, что ксеносы далеки от подобных эмоций, что их раса непостижима, как сам космос. И все же сестра не сомневалась, что это чудовище охотилось на нее еще с библиотеки. Видела, как оно крадется за ней по тоннелям после побега из базилики. Возможно, из-за некоего свойства ксеносской физиологии, эволюционного диктата, требующего уничтожить любую добычу, ускользнувшую от него. Возможно, чудовище чуяло в ней особый потенциал угрозы. Или она льстила себе, думая так? Точно госпитальерке было известно лишь одно: эта тварь пожрала воспоминания сестры Катрины.

И теперь знала план Ишани. А, следовательно, его знал весь рой.

Еще один кусок черного керамита с лязгом отвалился. Его раскаленные края зашипели на темном влажном полу. Струйки едкого пара от лазерного резака Ишани смешивались с дымом свечей и сухим запахом ладана. Отсек раскачивался и вздрагивал, полный испарений и шума.

Ишани выкрикнула поверх размеренного рева мотора:

— Держи курс на восток!

Сестра Ева повернулась на водительском сиденье:

— Преподобная мать, я незнакома с этим сектором.

— Мой киберхерувим укажет направление. Борво!

Перепачканный кровью херувим отложил наплечник Гундред, тяжелый, как надгробный камень, и упорхнул к месту водителя.

Лицо Гундред было черно от копоти. Порезы оказались неглубоки и уже начали подсыхать, только нос рассекло до кости. Ее губы слабо улыбались, шевелясь в безмолвной молитве. Поврежденный глаз стекал на щеку. Скамья, на которой она лежала, была все еще покрыта кровью Катрины. Даже оставшись без большей части брони и с культей вместо левой руки, палатина заполняла скамью своим массивным телом, предоставляя сестре-госпитальеру истинное пиршество разрушений.

Гундред выгнула спину, тяжело дыша; поддоспешный комбинезон на животе был изорван в клочья. Тварь, атаковавшая ее, хотела выпустить ей внутренности. Ишани принялась срезать остатки комбинезона клинком на пальце. Не будь на палатине керамитового панциря, эти когти пронзили бы ее насквозь до самого позвоночника.

Транспорт содрогнулся. Зора ударилась о руку Ишани. Седовласая воительница стояла на коленях рядом с госпитальеркой, сжимая плечо Гундред.

— Преподобная мать, она будет жить?

— Прошу, подвинься, сестра Зора, — сказала Ишани, отталкивая ее локтем.

Сестра Битвы отступила, пробормотав что-то, не слишком похожее на молитву.

Когда комбинезон был срезан, инструменты хирургеона брызнули освященной водой на живот Гундред, открывая четыре черные борозды, рассекающие сереющую плоть и мощные мышцы пресса. Линза Ишани провернулась, приближая раны.

<Токсины не обнаружены.>

<Требуется контроль кровоистечения.>

<Рекомендованная литания — «Послание святой Люции к стимфалянам», стих XII.>

Гипошприц вынырнул из шипящей струи пара и вонзился в вену. Стимуляторы должны были помочь сосудистой системе Гундред остановить кровотечение.

Транспорт закачался, перекатываясь через обломки, и Ишани стоило немалого труда поставить зажим на самый широкий разрез. Зашить раны правильно в таких условиях было невозможно, не говоря уже о тщетности этого действия. Она коснулась налобной ленты, и гипошприц повернулся, меняя канистры, прежде чем аккуратно впрыснуть освященный протеин в каждую рану. Пена, состоявшая из измельченных священных облаток и сохраняющих масел засыхая, стягивала раны коркой.

В темноте за спиной Ишани застыла, словно изваяние, сестра Зора.

— Мы должны пересечь зал мортуария, — сказала госпитальерка. — Ворота в оссуарий оттуда недалеко. — Зора молчала. — Борво проведет нас к ячейке самосожжения, но мне понадобится ваша помощь, чтобы достичь ее.

— Преподобная мать, — наконец откликнулась Зора, — разве ты не говорила, что катакомбы будут пусты?

Стена врезалась в Ишани: транспорт резко свернул за угол. Хотя гусеницы «Носорога» грохотали в ушах автоматными очередями, хотя лампы в тоннелях так и мелькали через дыры в потолке, раненая машина казалась невыносимо неповоротливой. Сестра-госпитальер видела, как молниеносно движется ксеносский охотник, пусть и не знала только, долго ли такая тварь может бежать с этой скоростью. Устают ли вообще эти чужацкие создания?

— Преподобная мать? — повторила Зора. — Разве ты не говорила…

— Сестра Зора, если ты еще не сделала этого, пожалуйста, опустоши сундуки с боеприпасами и убедись, что магазины освящены и готовы.

Зора недовольно хмыкнула:

— Да, преподобная мать.

Она отвернулась и принялась шарить по сундукам. Ишани положила выбитый глаз Гундред на квадрат черного шелка и бережно завернула его. Поцеловав ткань и отложив в сторону, дабы сохранить, она заполнила пустую глазницу протеиновой пеной.

— Три болтерных магазина, преподобная мать.

— Один для твоего пистолета. Четыре прометиевые канистры, но у нас нет ни одного огнемета.

Лазерный резак Ишани рассек шнур розария Гундред. Со звоном раскатились освободившиеся бусины. Она вытащила артефакт из хватки палатины, чувствуя, как взгляд Зоры едва не прожигает ей спину.

— Держитесь! — вскрикнула Ева.

«Носорог» во что-то врезался. Ишани слышала вопли ксеносов и град чего-то влажного, ударяющегося о стенки транспорта, но они не остановились. Зора стояла неподвижно, чуть покачиваясь и держась за скобу над головой, и мрачно смотрела на Ишани.

— Едем дальше, сестра Ева! — отозвалась та. — Мы должны достичь мортуария через несколько минут. Не сбавляй скорость. Тех, кто гонится за нами, скоро будет еще больше.

Зора заговорила напряженным голосом:

— Преподобная мать, если наша палатина выживет, я должна оставаться с ней. Да пребудет с тобой милость Люции.

Сестра Битвы стояла, словно колонна, с бесстрастным лицом, хотя Ишани различала гнев, клубящийся в ее глазах.

— Я здесь старшая по званию, сестра Зора. Я приказываю тебе идти со мной!

— Преподобная мать, если палатина Гундред жива, я обязана служить ей.

— Неужто ты из камня? — спросила Ишани, устанавливая капельницу с искусственной кровью над оставшейся рукой Гундред. — Как сказано в псалмах Сильваны: «Душа моя из камня, но сама я — не камень. Разум мой из стали, но сама я — не сталь. Я повинуюсь вере без колебаний, но я — не рабыня. Ибо святые писания оживляют мой дух. Они не мертвы, но они — сама жизнь. И я жива по Его слову». — Госпитальерка подняла взгляд на Зору. — «Ибо женщина из камня может стать лишь надгробным памятником для своих сестер».

Зора не выглядела убежденной:

— Я не знакома с писаниями Серебряного Покрова, преподобная мать.

— Зора, — окликнула Ева со своего места, — если мы не сумеем запустить протокол всесожжения, другие станции — а это тысячи наших сестер, не говоря о братьях-монахах и жрецах Механикума, — будут обречены! Так-то ты хочешь растратить свое мученичество?! Ради эгоистичной чести?!

— Ева, тебя не было с нами при Карн Феле! — огрызнулась Зора. — Я должна остаться с палатиной, как она оставалась со мной!

Ишани растянула еще одну заплатку поверх живота Гундред.

— Сестра Гундред потеряла очень много крови, Зора. Одна лишь воля хранит ее.

— Но ты еще не провела последние ритуалы, верно, преподобная мать?

Сестра-госпитальер оценивающе оглядела правую руку Гундред, до сих пор закованную в броню по плечо. Палатина сможет стрелять из болтера, если найти надежный упор, хотя ее раны откроются от отдачи оружия, стоит ей нажать на спусковой крючок.

— Все мы так или иначе будем мертвы через час. — Голос Ишани дрогнул, слова падали, будто тяжелый балласт. — Сестра Гундред не сумеет пойти с нами. Но у нее еще могут найтись силы на то, чтобы прикрывать наше отступление.

Новый гипошприц ввинтился в свою канистру, и рука хирургеона вонзила его между ребрами Гундред. Ее тело дернулось в судорогах, когда стимулятор растекся по венам. Зора стиснула зубы.

Ишани заговорила снова:

— Преподобная палатина не сомневалась, останавливая мою руку, когда я хотела даровать сестре Катрине покой. Она поступила так, потому что нуждалась в ней. С учетом нашего поражения и ситуации в целом, как ты думаешь, какие указания она дала бы тебе сейчас?

Гундред захрипела, и ее оставшийся глаз открылся, слепо глядя на Ишани.

— Она скоро очнется, сестра Зора, — сказала госпитальерка.

— Тогда я останусь с ней. — Зора протянула Ишани магазин пистолета. — А тебе желаю удачи.

Лицо Зоры было словно высечено из камня, ее губы решительно сжаты, и никакие доводы не достигали ее.

Сестры Доблестного Сердца так мелочны в своем упрямстве, так театральны в своем стоицизме, так полны мрачных слов и жестов. Как же Ишани надоело все это!

Она выбила магазин из руки Зоры, и та взглянула на нее по-настоящему удивленно. Ишани чувствовала, как слова спазмом сдавливают ей горло, обжигают злостью. Отсек транспорта, казалось, запульсировал вокруг, когда она закричала:

— Слишком много циклов я провела запертой в этой дыре, окруженная блеющими покаянницами вроде тебя! Ваш орден зациклен на страданиях, и вы становитесь бездушными автоматами! Самоубийцами-репентистками! Слепыми, как сама Люция!

Удар пришел будто из ниоткуда. Ишани вдруг поняла, что лежит на содрогающемся полу, а скула отзывается болью. Сестра Зора смотрела на нее сверху вниз, с трудом дыша и пытаясь осознать тяжесть своего деяния.

— Трон! — воскликнула Ева. — Вы что, обе сошли с ума?!

— Она хулила наш орден, — выговорила Зора, глядя на скамью, словно желая, чтобы раненая палатина вмешалась. — Что еще я могла сделать?

Борво пролетел мимо нее и принялся ощупывать щеку Ишани. Госпитальерка оттолкнула его и крикнула:

— Почему мы останавливаемся?!

— Мортуарий в конце этого тоннеля, но ворота заперты, — ответила Ева.

— Трон тебя прокляни, девочка! Проезжай сквозь них! Или мне нужно тебя всему учить?

Моторы загрохотали вновь, и Ишани поднялась на ноги. Зора напряглась, подняв подбородок и готовясь встретить упреки.

— Трать свое мученичество, как пожелаешь, сестра Доблестного Сердца! — Зора моргнула, когда Ишани выговорила это ей в лицо. — Пусть ваши страдания ослепляют вас! Да, ослепляют! — Грохот гусениц «Носорога» усилился, и Ишани приходилось кричать еще громче: — Но я не стану растрачивать свою смерть на пустые жесты! Не тогда, когда у меня есть шанс, пусть и крошечный, спасти наших сестер и братьев.

Зора нахмурилась. Пока она пыталась подобрать слова, что-то вдруг ударило в пол снизу, подняв в воздух весь транспорт.

Ноги Ишани подогнулись, в ушах зазвенело от взрыва. Вокруг заметались огоньки: отсек перевернулся. Обломки посыпались вокруг пустой скамьи, магнитные крепления сорвались с мест. Внутрь полился свет из-за края штурмового трапа, теперь наполовину открывшегося.

Цепляясь за скобу, сестра-госпитальер успела пожалеть о напрасных трудах, представляя, как тело Гундред катится и останавливается где-то далеко позади. Зубы Ишани клацнули — она врезалась в стену. Боль пронзила ребра, наверняка треснувшие. Она кое-как вдохнула, чувствуя вкус крови и дыма через рану в щеке; разорванные стежки шва кололи язык. Ее швырнуло снова, и она оказалась лицом вниз на том, что теперь стало полом, слыша, как металл скрежещет о камень. Отсек вздрогнул в последний раз и замер.

Ишани моргнула: один глаз видел все будто в тумане, второй полнился помехами на линзе. Во всяком случае, она могла пошевелить ногами. И руками. Она вытянула и сжала пальцы. Она лежала на том, что прежде было стеной; свечи погасли, панель управления авгуров под ней не работала. Над краем штурмового трапа струился дым. Стены чуть пошатывались во мраке, воздух заполняли вонь топлива и аммиачный смрад горящих химикалий. Она слышала гул гравимотора Борво. Что-то шевельнулось снаружи.

Лучи света, которые пробивались через дыры в стене, то и дело затмевались проходящими мимо тенями. По корпусу застучали чьи-то ноги. Пальцы скреблись о крышку люка, отчаянно пытаясь пробраться внутрь. Рядом, поднимаясь, зашевелилась груда черного керамита. Зора со стоном подобрала свой болтер и бросилась к заклинившему штурмовому трапу, чтобы выбить его пинком. Грохот ее сабатонов отдавался в висках Ишани.

Сестра-госпитальер встала на ноги, сплевывая кровь. Трап приоткрылся чуть шире. Снаружи шныряли тени, раздавались дикие крики. Повсюду мерещились причудливые очертания. Руки дрожали, но Ишани нацелила болт-пистолет на трап, готовая убить всех и вся, что поджидало их, — хотя бы первых шестерых врагов.

Петли трапа застонали под натиском Зоры и наконец сдались с пронзительным скрежетом. Трап распахнулся, словно огромная дверь. Зора навела болтер на клубящуюся пыль:

— Ксеносские твари!

— Не стреляйте!

Скудного света, проникавшего внутрь, было достаточно, чтобы Ишани заморгала. Перед открытым трапом столпились монахи — в грязных изорванных рясах, с такими же грязными лицами. Они сжимали крестьянские серпы и древние винтовки. На всех лицах, молодых и старых, застыло одинаковое благоговение.

Зора поколебалась еще секунду, прежде чем опустить болтер. Она устало оперлась о стену и недоумевающе озиралась, словно пытаясь вспомнить, где находится.

— Преподобная мать! — окликнула сестру-госпитальера Ева, выбравшаяся из-под перевернутого водительского сиденья; она ударилась головой, кожу рассекло, и кровь капала с подбородка. — Эти идиоты, должно быть, заложили взрывчатку в тоннеле. Она сработала спустя пару секунд после того, как мы над ней проехали. Взрывом оторвало гусеницы сзади, а нас швырнуло через ворота. — Она закашлялась.

Ишани ощутила, как крохотные пальцы ощупывают ее зубы через рану в щеке. Светлые кудряшки на голове Борво разошлись, открывая гладкое железо; его рассеченный скальп блестел от питательного сиропа.

Монахи перекрикивали друг друга, их собиралось все больше.

— Владыка Санктус Лауреа даровал нам чудо! Наши спасительницы прибыли! — Через толпу протолкался какой-то старик. На его плечах высились горящие курильницы, грива седых волос вздымалась, точно у безумца. Он прикрикнул на монахов, размахивая цепным мечом, будто скипетром: — Разве не я обещал вам спасение?!

— Вам повезло, что мы остались живы, глупец! — выплюнула Зора.

Проповедник повернулся и отвесил неуклюжий поклон:

— Прости меня, сестра! Я помог адептам мортуария создать подходящий состав для нашей защиты, при этом используя лишь химикалии и консерванты, что были у них под рукой, прошу заметить. — Он окинул взглядом собравшихся монахов. — Поистине, им повезло, что я искушен в военном искусстве.

Далекий вопль привлек всеобщее внимание. В этом глухом, низком, будто задыхающемся звуке, раскатившемся над корпусом перевернутого «Носорога», слышался треск древних костей. Ишани знала, что это не призыв к сбору, не боевой клич. Ксеносы двигались как единый организм, соединенные нечестивой психической связью. Нет, это был вопль триумфа, рев высшего хищика, стремящегося выгнать добычу из ее норы. Монахи встревоженно загомонили; вой окончился хитиновым клацаньем, и нельзя было понять, исторгнут он глоткой одного чудовища или же целого выводка. Как бы то ни было, звук донесся с дальнего конца тоннеля, из которого они только что выехали.

— Где палатина? — Зора тяжело дышала.

— Потеряна, — ответила Ишани. — Там, в тоннеле.

Она слышала, как ругается Ева, вытаскивая свой болтер из остатков водительского места. Проповедник воздел цепной меч перед собравшимися монахами.

— Не прячьтесь в страхе!.. — начал он.

Зора ударила его, сбив с ног, и принялась расталкивать монахов. Ишани поморщилась: швейный крючок Борво зацепился за ее щеку. Херувим протестующе забулькал, но госпитальерка уже спускалась с перевернутого транспорта, чтобы увидеть, как Зора бежит к разбитым деревянным воротам.

От воздуха мортуария, прохладного и влажного, в голове Ишани прояснилось. Бесчисленные книги выстроились вдоль стен повсюду, куда ни падал взгляд, и полки прогибались под тяжестью тысяч имен мертвецов, внесенных в каталоги. «Носорог», проскользнув по полу, остановился на некотором расстоянии от входа. Еще одна группа монахов уже толкала разбитые створки ворот, пытаясь закрыть их; одна створка наполовину слетела с петель и накладывалась на другую. Монахи лихорадочно работали, собирая остатки баррикады из кафедр и столов для бальзамирования, — «Носорог» врезался в это заграждение и разбросал его во все стороны. Один из монахов старался вернуть на место погнутый железный засов. Другие тщились заткнуть огромную дыру, пробитую в одной из створок, заваливая ее всяческими обломками и отчаянно надеясь воздвигнуть побольше преград перед тем, что, как они знали, скоро придет за ними. Братья ошеломленно подняли взгляды, когда Зора заорала на них. Ее сабатоны звенели о плиты пола на бегу.

— Откройте ворота!

— Палатины уже нет с нами! — выкрикнула Ишани, догоняя ее; немыслимо было и представить, что эти ворота распахнутся снова.

Зора бросилась на баррикаду, разбрасывая ее. Монахи в ужасе отступили.

Ишани схватила ее за руку:

— Ее нет с нами, сестра!

Зора сопротивлялась:

— Ступай к своей гибели, госпитальерка! Оставь мне мою!

Но Ишани держала крепко, чувствуя, как сила покидает тело Зоры, и Ева помогла оттащить ее от забаррикадированных ворот.

— Нашей палатины нет с нами, — произнесла младшая Сестра Битвы. — Но мы все еще можем не посрамить ее честь.

Ишани наклонилась к Зоре и тихо проговорила ей на ухо:

— Не будь надгробным памятником для своих сестер.

И снова они услышали триумфальный вопль ксеносов.

— Мы сумели от них оторваться, — сказала Ева. — Но, думаю, они не больше чем в миле отсюда.

— И вскоре доберутся сюда, — добавила Ишани. — Каждый ксенос на этой станции охотится на нас.

— Сестра-госпитальер, что ты прикажешь? — спросила Зора механическим голосом, глядя в пол и опустив голову в знак поражения.

— Мы уходим. Немедленно.

— Уходите?!

Их окружили монахи — стена ошеломленных лиц. Лишь немногие носили черные рясы адептов мортуария. Остальные были одеты в зеленые и желтые униформы работников агриколы: напуганные беженцы, кое-как сумевшие добраться сюда и забаррикадировать дверь теми самыми тележками, на которых им едва удалось сбежать.

Ишани посмотрела в дальний конец зала. Ворота там были завалены точно так же. За той дверью начиналась дорога мертвецов, по которой процессии жрецов мортуария несли обнаженные кости почти два километра, дабы поместить их в оссуарий. Пешком и в силовой броне сестра-госпитальер добралась бы туда за пятнадцать-двадцать минут. Быстрые, как пауки, ксеносы настигнут их гораздо раньше.

Борво свистнул, указывая на высокую металлическую дверь, тоже неумело забаррикадированную. Она венчала короткий пролет ступеней — вероятно, вход в тоннель для сервиторов.

— Сестра!

Монахи подступили ближе, лязгая оружием. На каждом лице виднелись те или иные повреждения. Порванные уши, опухшие глаза, промокшие и потемневшие бинты на руках и ногах, вокруг остатков оторванных пальцев; целая галерея ран, и каждый экспонат требовалось очистить, зашить, оградить от боли, освятить против инфекции.

У Ишани пересохло во рту, но все же она заговорила:

— Мои сестры и я должны добраться до оссуария, если мы хотим повергнуть врагов.

Стены дрожали от воплей ксеносов. Среди монахов разошлось бормотание, словно круги по воде.

— Значит, есть еще надежда? — спросил один из послушников.

Ему было, пожалуй, не больше десяти стандартных лет, лицо его покрывала корка засохшей крови.

Ишани отвернулась и окликнула проповедника, который восседал на лестнице у книжных полок, будто стервятник на насесте:

— Враги хотят помешать нам достичь нашей священной цели! И они сделают это, если вы не поможете задержать их.

Проповедник ухмыльнулся, поднимаясь, и обратился к монахам:

— Братья! Адепта Сороритас возвещают волю Самого Бога-Императора!

Ишани сглотнула и, оставив проповедника произносить речь, начала проталкиваться через толпу к двери. Ева и Зора молча следовали за ней, крепко прижимая болтеры к груди. Госпитальерка локтями отталкивала монахов в сторону. Они отходили, неуверенно шаркая, и неохотно пропускали ее.

— Возрадуйтесь и будьте благодарны! — выкрикнул проповедник. — Ибо преподобная мать даровала вам доблесть славной смерти!

Ишани опустила глаза в пол, стараясь не смотреть на монахов, не видеть их испуганных лиц, проплывающих мимо.

Проповедник продолжал вещать:

— Пусть смертный страх не лишит вас мужества, братья!

Его прервал очередной ксеносский вопль, и монахи завопили и зарыдали от ужаса. Ишани перешла на бег, и тут же один из монахов схватил ее за подол рясы.

— Да как ты смеешь?! — разъяренно взревела Зора.

Сестра-госпитальер услышала тяжелый удар болтера о плоть. Крики стали громче. Блеснула вспышка выстрела: Ева выпустила снаряд в потолок. Но и это не помогло успокоить паникующих монахов. Множество рук пыталось схватить Ишани, царапало ее щеки. Перекошенные от ужаса лица окружали ее плотным кольцом. Крики «Спасите нас!» сливались в единый рев. Используя силу брони, Ишани отбрасывала монахов с пугающей легкостью, кривясь от болезненных вскриков и расчищая себе путь к двери. Но они не отступали, причитая и умоляя, точно брошенные дети.

Рука госпитальерки уже потянулась к пистолету, но неожиданно ее отпустили. Монахи отошли назад. Зора и Ева, находившиеся неподалеку от нее, пришли в себя. Все взгляды обратились к разбитым воротам позади. По мортуарию разносился звук: кто-то стучал в сломанные ворота настойчивым сильным кулаком.

Баррикаду поспешно разобрали, одну из перекошенных створок открыли, и в зал вошла, едва ковыляя, окровавленная Сестра Битвы с истекающей кровью культей вместо левой руки. Ишани видела по положению ее коленей, что обе ноги сломаны. Кости изогнулись столь причудливо, что никак не могли поддерживать ее вес.

И все же она шла.

— Сестра Гундред! — воскликнула Зора.

Оставшейся рукой палатина прижимала к груди две канистры для огнемета.

— Нам это понадобится, — сказала она, не обращаясь ни к кому конкретно.

За ее спиной по тоннелю разнеслись еще один нечеловеческий рев и лавина скребущихся когтей.

Монахи упали на колени.

— Не преклоняйте коленей перед лицом врага! — вскричала Гундред — яростный восставший мертвец, посланница возмездия Бога-Императора. — Я вижу, среди вас есть кто-то с талантом к взрывчатке.

Кто-то потянул Ишани за руку: Ева призывала сестру-госпитальера поспешить к двери, где ждал Борво.

— Так точно! — радостно заявил проповедник. — Это был я! Разве не так, братья?!

— Соберите еще химикалий! — приказала Гундред. — Соберите все, что можете! Очистите каждую полку в мортуарии, братья, и принесите мне каждую бутыль! Расстелим же перед врагами Императора ослепительный приветственный ковер!

Монахи быстро зашевелились, и зал наполнился молитвами о прощении. Зора неуверенно шагнула к Гундред, но палатина подняла руку:

— Не нужно, моя верная Зора! Защищай сестру-госпитальера. Покажи ей, что мы, сестры Доблестного Сердца, не страдаем ради страданий!

Ишани показалось, что она заметила улыбку на лице палатины, когда Ева отвела Зору прочь. Под взглядом госпитальерки обе они взобрались на ведущие к двери ступени. Монахи собирали всевозможные бутыли и флаконы с полок и расставляли их вокруг Гундред. Она высилась изломанной черной башней в дребезжащем море сосудов. Братья, успокоенные проповедником, сгрудились за палатиной, взяв оружие на изготовку, и наконец увидели врагов, визжащих в дальнем конце тоннеля. Ева и Зора расчистили баррикаду перед дверью и звали Ишани внутрь.

Гундред стояла лицом к тоннелю, глядя на приближение врага. Она поставила канистры с прометием на пол между сосудами. Склонив голову, она благословила свой пистолет и ждала.

Взрыв прогремел раньше, чем надеялась Ишани. Звук топливных баков «Носорога», наконец детонировавших, отозвался глухим скорбным ударом, от которого с потолка посыпалась щебенка. Ишани моргнула, стряхивая пыль с ресниц, но не прервала бег; ее сабатоны звенели по железному полу служебного тоннеля. Мортуарий превратился в сущий ад, стену ослепительного жара, через которую ничто не могло пройти. Если повезет, это ненадолго задержит ксеносов.

— Борво, подожди!

Огоньки гравимотора херувима исчезали в сумраке впереди. Ишани молилась, чтобы ячейка всесожения оказалась не слишком далеко. Она молилась, чтобы машины там еще работали. Ее вдруг настигла чудовищная мысль: а что, если ячейки вовсе не существует? Если древний когитатор херувима дал сбой, как случалось иногда? Как знать, вдруг крохотный сервитор ведет их в какую-нибудь заброшенную кладовку, и госпитальерке вместе с сестрами предстоит ожидать своей судьбы среди ящиков со свечами и лаком для костей.

Ева хромала рядом, то и дело оглядываясь на Зору:

— Сейчас не время для поминальных молитв, сестра.

— Это не молитвы, Ева! — звучно разнесся по тоннелю голос Зоры. — Только обещание. Клянусь слезами Люции, в ближайший час ксеносы научатся бояться Сороритас! Боже-Император, убереги нас на это время, чтобы мы успели разрушить вражеские планы!

— Да, позволь нам прожить достаточно, чтобы умереть! — хмыкнула Ева. — Поистине, Возлюбленный Всеми не лишен чувства юмора!

— Тихо, вы обе! Думаю, мы почти на месте.

Ишани догнала Борво, свернув за угол; там железное покрытие пола сменялось влажным камнем. Заржавевшие сервосветильники отбрасывали дрожащий свет на узкие арки, каждая из которых несла священную букву «I» с кругом — знак Навис Империалис, Имперского Космофлота. Ишани разглядела на арках украшенные крыльями таблички, хотя имена на них давно были утрачены, стерлись под натиском ржавчины и плесени. Вся память об этих павших героях испарилась; Галактика, ради которой они отдали свои жизни, продолжала борьбу, не ведая об их жертве. А вскоре должны были исчезнуть и эти могилы, распылившись на атомы в извечной черноте.

Рука Ишани сама собой потянулась к альманаху на поясе. После всего, что выпало на ее долю, он по-прежнему был там. Драгоценная книжица, полная до краев ее видениями, уютно лежала в кошеле. До этого дня, до смерти отца Толлунда и всего, что последовало за ней, сестра-госпитальер надеялась, что альманах покинет Солитарис. Какая бы участь ей ни выпала, хотя бы ее слова должны пережить ее. Ишани судорожно вздохнула: воздух вдруг показался спертым.

Борво остановился, направляя их в длинный узкий зал. Ишани остановилась рядом с ним, вытащила болт-пистолет и махнула Еве и Зоре. Они прикрыли госпитальерку с флангов, и сестры вошли в зал в молчании, наводя болтеры на каждую тень.

Они петляли между толстыми колоннами, выложенными мозаикой из костей. Стены и потолок тоже были набраны из пожелтевшей кости, золотистой в неверном свете пламени. Сестры двинулись вперед, переводя оружие от тени к тени. Ряды черепов ухмылялись над открытыми арками по обе стороны. Линза Ишани не показывала ничего, кроме мерцающей зеленой пустоты. Наполняясь гневом, она опустила пистолет.

— Борво, если ты завел нас не туда, я клянусь…

Херувим торжественно указывал на дальний конец зала. То, что сестра-госпитальер по ошибке приняла за арку, на самом деле было огромной железной кабиной, встроенной в стену, с окошком-иллюминатором в тяжелой двери.

— Ячейка всесожжения. — Ишани переключала режимы линзы, пока не дошла до биоэлектрического спектра. Сдвоенные кабели искрились желтым. — И она еще работает!

— Так чего мы ждем? — Зора осела от облегчения, опустив оружие.

Ишани заметила, как что-то падает на нее с потолка. Она выстрелила трижды, но болтер Зоры уже рухнул на пол, все еще сжатый в отсеченной руке. Зора попятилась, гневно глядя на обрубленное запястье, а стремительный силуэт проскользнул мимо нее.

Ева встретила его шквалом болтерного огня. Наполовину ослепнув от вспышек, Ишани ощутила, как когти с шипением рассекли воздух рядом с ее горлом. Она услышала знакомый визг среди ударов болт-снарядов, врезающихся в плоть, и огромное тело рухнуло на одну из колонн, размахивая зазубренными конечностями. Зора остановилась, чтобы подобрать болтер оставшейся рукой, а Ишани и Ева сдвинулись, прикрывая ее и стреляя вслед блестящей тени, что металась среди колонн. Болтерные снаряды разносили в прах сложенные кости, наполняя воздух пылью, разбрасывая тени во всех направлениях Ишани слышала, как болтер Евы щелкнул пустым магазином. Она инстинктивно определяла расстояние до ячейки всесожжения, чувствовала, сколько понадобится времени, чтобы открыть ее с помощью розария Гундред. Это заняло бы лишь секунды, но каждая секунда означала верную смерть.

Им нужно было время на изменение плана.

— Отступаем! — велела Ишани.

Зора оперла болтер на истекающую кровью руку и открыла огонь, пока ее сестры ретировались под арку позади нее. Ряд дверей тянулся вдоль идущего от арки коридора. Госпитальерка ударила плечом в ближайшую из них, с облегчением ощутив скрежет металла о камень, когда дверь поддалась, открываясь внутрь. Зора выпустила еще одну очередь по несущейся на них твари, прежде чем Ишани затащила ее в гробницу. Ева захлопнула за ними дверь.

Чернота поглотила их. Через линзу госпитальерка видела скалобетонный блок, водруженный на возвышение: саркофаг, оставленный здесь века назад. Она поспешно обошла его и приказала остальным:

— Назад от двери!

Две Сестры Битвы отступили, а Ишани налегла плечом на саркофаг, сталкивая его с помоста. Блок двинулся вниз по ступеням и врезался в дверь гробницы в ту же секунду, когда их преследователь ударился о дверь с другой стороны. В темноте разнес лись разочарованные крики, когти заскребли о металл, а затем наступила тишина.

Борво зажег свечу. Гробница была узкой, без единого окна в стенах. Саркофаг лежал у двери, заграждая ее. Его крышка съехала при падении, заполняя воздух прахом, в который превратился обитатель гробницы. Три воительницы обменялись взглядами. Их лица были покрыты масками пыли, отчего они походили на призраков. Зора отстегнула наруч и теперь прижимала палец к артерии, пытаясь запечатать ее. Когти твари рассекли ее плоть и кости с такой легкостью, словно те были сделаны из воска. Ишани потянулась за кровеостанавливающим зажимом, но их больше не осталось.

Зора оперлась спиной о стену и заговорила низким ровным голосом:

— Я заметила эту тварь всего за секунду до тебя, преподобная мать. Если бы ты не выстрелила, она оторвала бы мне голову.

— И мне, не будь у Евы такой хорошей реакции.

Юная сестра шарила по поясу, отыскивая запасной магазин.

— У меня ничего не осталось, преподобная мать, — сказала она. — Мой болтер пуст.

— И мой тоже, — добавила Зора.

Ишани активировала прибор для прижигания ран. Металлическая лопаточка быстро раскалилась, наливаясь оранжевым.

— Да пребудет с тобой милость Люции, сестра Доблестного Сердца! — сказала госпитальерка.

Зора кивнула, безразлично глядя на пылающее железо.

— Ева, держи! — Ишани протянула девушке прибор. — Запечатай эту рану.

Зора коротко хмыкнула, когда раскаленный металл зашипел, соприкоснувшись с плотью.

— Стой смирно… — проворчала Ева.

— Крепко прижми к ране, пока она не запузырится, — руководила ею Ишани, — потом поверни, чтобы запечатать как следует.

С лицом, запорошенным костяной пылью, Зора напоминала статую — она не шевелилась, глядя, как Ева трудится над ее запястьем. Сернистый запах поднялся в воздух. Сестра-госпитальер тем временем подозвала к себе Борво. Она прошептала что-то херувиму, и его ручки принялись шарить в карманах фартука. Ишани вздохнула с облегчением, когда Борво наконец протянул ей два флакона с черной жидкостью, которые она дала ему этим утром.

— Преподобная мать, — сказала Зора, — не трать больше времени на мои раны.

— Верно, — кивнула Ева, убирая прижигающее железо с прощальным шипением. — Нам нужно вернуться обратно, прежде чем явятся родичи этой твари.

— Не теряйте веру, сестры! — призвала госпитальерка. — Я вела вас сюда вовсе не с намерением превратить это место в нашу гробницу.

Вокс-динамик Борво с треском начал читать молитву освящения, пока Ишани расстилала на помосте вышитый платок. Она коснулась налобной ленты, и рука хирургеона потянулась, чтобы достать что-то из глубин ее ранца.

— Оно не атакует дверь, — заметила Зора. — Может, уже сдохло.

— Надеюсь, — отозвалась Ева. — Я всадила в него не меньше четырех болтов.

— Оно ждет, — возразила Ишани, ставя флаконы рядом с платком. — Оно не станет тратить силы, пытаясь выбить дверь. Зачем, если проще подождать, пока не подойдут его родичи? Все, что ему нужно, — не дать нам добраться до ячейки там, в зале. — Ева недоумевающе взглянула на нее. — Это не просто тупое животное. Это существо, предназначенное для того, чтобы учиться. И оно понимает, для чего мы пришли сюда.

Борво взмахнул крохотным кадилом, разбрызгивая святую воду на флаконы.

— Это разведчик, — продолжала сестра-госпитальер. — Охотник. Я видела, как оно поедает мозг. Чтобы собирать информацию. Буквально. И пожрало сестру Катрину, да примет ее Трон. Теперь это существо знает все, что знала она.

Пока старшая из спутниц госпитальерки задумчиво смотрела на нее, младшая заговорила:

— Зора, мы откроем дверь и вдвоем нападем на эту тварь. Вместе мы сумеем дать сестре Ишани время добраться до ячейки.

Госпитальерка приложила палец к губам и указала на дверь, одновременно заряжая флаконы в гипошприцы.

— Оно наверняка слушает нас, — понизила она голос до шепота. — И я уверена, что оно способно пробиться и через дверь ячейки, если у него будет достаточно времени. Мы должны убить его или хотя бы обезвредить.

— Но, преподобная мать, у нас нет оружия.

Ишани протянула им заряженные гипошприцы, каждый размером с кинжал.

— Нефентин, — прошептала она. — Братья использовали капли этого вещества, чтобы погрузиться в сон. Но в такой дозировке оно может перегрузить организм этой твари, прежде чем она успеет адаптироваться, и даже убить ее. — Зора и Ева взяли шприцы. — Эти иглы реагируют на массу. Они выпустят полную дозу, как только попадут под кожу.

— Нам нужно подобраться вплотную, Зора, — сказала Ева. — Тебе и мне.

— Нет, — все еще с задумчивым видом ответила Зора. — Ты видела, насколько оно быстрое. Оно может проскользнуть мимо нас. Ты останешься с преподобной матерью.

Ишани хотела было возразить, но Зора перебила ее:

— Преподобная мать, ты лучше нас обеих знаешь, как попасть внутрь ячейки.

Госпитальерка достала пистолет. Два болта блестело в магазине, холодные и послушные.

— Хорошо! — сказала она и протянула оружие Еве.

Та приняла пистолет, благословила его и приготовила к стрельбе.

— Моя последняя молитва будет о вас обеих — произнесла Ишани.

— Давайте откроем эту дверь, — выговорила Зора.

Ее зрачки расширились. Пот стекал по запорошенному пылью лицу. Она прижала блестящую культю к груди, стиснув шприц в оставшейся руке, и помогла сестре-госпитальеру отодвинуть саркофаг в сторону. Ева прикрывала дверь, наведя на нее пистолет. Зора и Ишани то и дело останавливались, прислушиваясь. Казалось, снаружи ничего не шевелится.

Зора ждала возле самого порога. Ева нацелилась поточнее и кивнула. Зора перехватила шприц, держа его острием вниз. Она встала в бойцовскую стойку, чтобы принять удар на правую сторону и тут же пырнуть противника левой рукой.

— Борво, возьми это и открой ячейку! — Ишани протянула херувиму розарий Гундред. Он повертел артефакт в крохотных ручках, словно изучая новую игрушку. — Как только мы выйдем наружу, держись около потолка, вне досягаемости твари. Избегай столкновения, пока не получишь новых указаний. Attendos?

Херувим кивнул.

Ишани ощупала поверхность двери в гробницу и поняла, что на ней нет ручки. Сопротивляясь подступающей панике, она зашарила по краю двери, пытаясь за что-нибудь зацепиться. Зора и Ева нервно переглядывались, пока госпитальерка не нашла углубление в камне. Тяжелая железная дверь вдруг распахнулась внутрь, словно ее толкнули с той стороны, хотя коридор за ней выглядел пустым. Ева прицелилась, сдвигаясь, чтобы прикрыть Зору, которая выдвинулась в коридор, озираясь по сторонам и опустив голову. Приманка. Ишани выглянула из-за двери.

Зора стояла в коридоре снаружи, все еще живая. Но что-то пошло не так. Ева должна была уже присоединиться к ней. Ишани повернулась, чтобы поторопить младшую Сестру Битвы занять свою позицию.

Девушка смотрела на нее, и глаза ее полнились яростью над огромной жилистой лапой, зажимающей ей рот. Ишани немедля поняла, что случилось, почему дверь открылась так неожиданно. Тварь проскользнула в гробницу под самым потолком, беззвучно, как тень, чтобы напасть на них сзади. Она пришпилила Еву к стене, и коготь пронзил ее насквозь, зажав заодно и руки.

Ишани не могла отвести взгляд, слыша медленный удар собственного сердца, а оставшийся желтый глаз твари словно изучал ее, наслаждаясь ее реакцией: длинные пальцы существа сомкнулись вокруг кулака Евы и превратили шприц в месиво осколков прямо в ее руке. Жест был полон такой злобы, что Ишани на миг застыла в шоке.

Зора дернула ее назад, когда коготь метнулся к ней змеиным движением. Ишани едва не упала, врезавшись в стену коридора и рухнув на одно колено. Тень Борво мелькнула наверху, исчезая среди колонн большого зала. Зора была наготове, стоя в дверном проеме гробницы, но ее удерживали хлещущие изнутри когти. Ишани поднялась, видя, как тварь тщетно силится развернуться и добить Еву. Чудовище пыталось вытащить коготь из живота девушки, но та крепко прижимала его к своим выпущенным кишкам, вцепившись пальцами в бледные сухожилия. Ишани так хотела увидеть, как тварь умрет, что едва расслышала крик Зоры:

— Двигайся!

Тварь бестрепетно отрубила собственный коготь и бросилась на Зору.

Ишани побежала через зал, мимо костяных колонн, к ячейке всесожжения. Борво уже возился у приборной панели, вставляя розарий Гундред в замок. Сестру-госпитальера все еще одолевала ярость от того, как эта тварь раздваила шприц в руке Евы. Проклятая Троном мерзость явно подслушивала их. Ишани представила, как ксеносское чудовище скорчилось по другую сторону двери, касаясь ее щупальцами и впитывая произнесенные шепотом слова. Как оно изучало их реакции. В этом пылающем взгляде виделось любопытство, лихорадочное и необъяснимое.

Борво распахнул тяжелую дверь ячейки всесожжения, заскрипевшую древними петлями. Внутри вспыхнули, оживая, люмосвечи. Ишани бросилась туда, слыша, как оборвалась последняя реплика Евы, как стучат, спотыкаясь, керамитовые сабатоны позади нее. Схватив Борво, она швырнула его в ячейку. Госпитальерка остановилась лишь, чтобы вытащить розарий из замка, и тут Зора догнала ее. Сестра Доблестного Сердца была бледна и шаталась, словно пьяная, с трудом повторяя литанию сосредоточения. В руке она сжимала пустой шприц.

— Ты успела?..

Кто-то устремился к ним с дальнего конца зала.

Судя по тяжелому галопу, он был ранен. Ишани ухватила Зору за запястье, но та вывернулась и втолкнула сестру-госпитальера в ячейку. Она врезалась в консоль управления внутри. Коротко застонав, Зора захлопнула дверь и прокрутила колесо в ее центре, пока замок не заклинило, заперев госпитальерку внутри.

— Зора! — звенел в ушах Ишани ее собственный голос.

Ячейка оказалась немногим больше, чем гробница с саркофагом; воздух здесь был прохладным, полным запаха машинного масла. Ишани слышала, как Зора нажимает кнопки на панели управления снаружи. И еще раз, тот же самый набор символов. Экстренный запирающий код.

Мелькнула тень, и в окошко на двери ударила струя артериальной крови. Стекло потемнело еще больше — медово-желтый глаз размером с кулак глянул внутрь.

Ишани ответила гневным взглядом, когда колесо на двери затряслось, но не провернулось. Глаз прищурился и исчез. На стену ячейки обрушились удары — четко с одной стороны, концентрируясь на одном из проклепанных швов. Борво трепыхался под низким потолком, словно пойманное насекомое. Здесь почти не оставалось места, можно было только стоять.

— Да примет Трон сестру Зору, Борво. Но ей явно не удалось поразить эту тварь.

Несколько заклепок уже погнулось, а чудовище продолжало настойчиво биться в шов.

Ишани повернулась к консоли: массивному коробу из когтедерева, с древним сервочерепом, закрепленным наверху. Череп сжимал в зубах запечатанный футляр для свитков. Херувим повернулся, его воксдинамик с треском зачитывал невнятную молитву.

— Борво, attendos! Дай знать машинному духу, сколько доблестных имперских жизней было истрачено, чтобы мы добрались сюда. Молись, чтобы он не стал слишком упрямым из-за долгого недостатка поклонения.

Удары продолжались, и теперь дребезжали заклепки в стене рядом с Ишани. Она отстегнула латную перчатку и опустила обнаженную руку на сканер ладони. Захваты сжали пальцы, и Ишани почувствовала, как что-то кольнуло в середину ладони. Мгновение боли, пока машина забирала кровь. Она закрыла глаза и принялась читать литанию чистоты шепотом, не слышным за грохотом металла.

— Кровь госпитальерки да не познает ни ереси, ни нечистоты!

Под рукой неторопливо проворачивались шестерни, пока машинный дух обдумывал ее подношение.

Металл стонал. Выбитые заклепки отлетали, словно пули. Наконец зажимы отпустили пальцы Ишани. Челюсти сервочерепа со стуком открылись, уронив футляр.

Сестра отскочила назад, вскрикнув от неожиданности и врезавшись силовым ранцем в стену. Копье зазубренной кости просвистело мимо нее, разобрав хабит и целясь в горло. Оно дернулось было вверх, метя в лицо, но Ишани припечатала его сабатоном, зажав коготь между стеной и щелью из которой он появился. Хитиновые пластины заскрипели, изгибаясь под ее подошвой, — коготь пытался вывернуться и отсечь держащую его ногу. Ишани ударила первой, и ее костяная пила разрезала пластины панциря и призрачно-белую плоть, забрызгав стены маслянисто-черным.

Тварь снаружи отступила, продумывая, как атаковать противника, лишившись обоих когтей-клинков. Отсеченная конечность дергалась у ног Ишани, точно отвратительный живой меч. Сестра Битвы растоптала ее со всем возможным тщанием.

Борво с усилием открутил крышку футляра — крохотные металлические костяшки проступили через исцарапанную плоть — и вложил свиток растрескавшегося пергамента в руки Ишани. Сервочереп зашипел, сообщая о готовности; в раскрытом рту виднелась решетка вокс-приемника.

Ишани прочитала первую строчку выцветшего текста прямо в череп:

— Император Человечества, даруй мне, верной слуге Твоей, силу исполнить волю Твою!

Вся ячейка отозвалась визгом. Тварь теперь скребла пальцами по металлической двери, и скрип когтей эхом разносился по стенам вокруг госпитальерки. Решетка вокса задрожала и захрипела, а тварь снаружи будто ухмылялась через окошко на двери.

Ишани схватила сервочереп, придвинувшись к нему так близко, словно хотела поцеловать лишенные плоти губы. Она выкрикнула между его зубов голосом, полным отчаяния и ярости:

— Уничтожить жизнь, дабы жизнь могла процветать!

Ячейка стонала, звук клинками вонзался в уши.

— Дабы повергнуть врагов Твоих! И пусть узрят ксеносы и еретики, что любая их победа над Тобой мимолетна в сравнении с судьбой человечества.

Стоны усилились, звеня по металлическим стенам; пронзительный высокий скрип причинял физическую боль, словно в череп втыкали раскаленную проволоку.

— Именем Владыки Человечества я призываю все репозитории солярной энергии на этом мире активироваться немедленно! Освободить накопленную энергию в ядро этого мира! Да обрушится свет Императора на врагов Его, дабы расточились они, а слуги Его процветали!

Скрежет терзал ее уши, будто острый клинок.

— Ибо нет лучшей участи, нежели положить жизнь свою на службе Богу-Императору!

Ишани ухватилась за панель, чтобы не упасть; в голове звенело, комната вращалась вокруг нее.

Чудовище ударило в бронестекло иллюминатора на двери, отчаянно визжа, но его когти едва оцарапали поверхность. Сестра-госпитальер рассмеялась, чувствуя, как шестерни механизма под ногами проворачиваются вновь. Тварь, будто обезумев, била в стекло, оставляя крохотные звездочки выщербин.

Из вокс-динамика Борво булькали благословения безопасной передачи, чтобы ее молитва в целости достигла машинного духа. Ишани вдруг поняла, что крышка панели пытается подняться. Она отошла, позволяя механизму открыться. Внутри лежала чистая пергаментная страница, зажатая между чернильницей и рассыпающимся от времени пером. К поднявшейся крышке была изнутри привинчена медная табличка, все еще блестящая от масла.

Надпись гласила:

«Верный командующий Империума Человечества, твои подношения кровью и словом были признаны Достойными. Сообщи свое имя, и пусть Император примет тебя».

Такую же систему использовали командующие станциями, чтобы авторизовать внутренние приказы. Подписанный пергамент вставлялся в механизм и сравнивался с эталонными подписями в центральном когитаторе. Квадратик пергамента ждал росчерка ее пера.

— Твой рок настиг тебя, ксенос! — оскалилась Ишани.

Борво наблюдал за ней, когда она взяла перо. Госпитальерка слышала, как когти твари теперь стучат по панели управления. Сердце затрепетало, хотя Ишани и знала, что чудовищу не пробраться внутрь.

Сестра Зора заперла дверь экстренным кодом: случайной последовательностью символов, теперь надежно запертой в ее черепе.

Ишани ощутила, как кровь отхлынула от лица.

Словно услышав ее мысли, тварь снаружи отскочила, намереваясь что-то достать. Женщина услышала скрежет керамита, звук подтаскиваемого тела, сдавленный стон. Затем — звук, словно бы животное жадно лакало нечто.

Госпитальерка заставила себя сосредоточиться, уставившись на чистый пергамент. Она поспешно схватила перо, перевернув при этом чернильницу. Прокляв собственную неуклюжесть, она тут же поняла, что сосуд был пуст. Металлическая крышка укатилась, резиновая прокладка в ней рассохлась от времени. Содержимое чернильницы обратилось в пыль века назад.

Ишани слышала, как тварь осушила свою чашу до краев. В горле встал ком, твердый, будто камень.

— Сестры… — Она попыталась сглотнуть. — Простите меня.

Когтистый палец принялся тыкать в руны на панели снаружи, методично, словно ребенок, выполняющий указания. У Ишани подкосились колени, и броня показалась мертвым грузом.

Рядом зашелестели крылья Борво.

— Трон тебя прокляни! Что такое?!

Херувим снял некий предмет с ее пояса. Он протянул это ей, точно священное подношение.

Ишани, не говоря ни слова, взяла свой альманах. Там, на первой странице, красовалась ее подпись — буквы на филигранном переплетении завитков, будто в святом писании. Не успев задуматься, что она делает, сестра-госпитальер вырезала страницу встроенным в палец клинком, перерезав и нить переплета, прошивавшую корешок. Страницы разлетелись, кружась и падая на пол, как умирающие птицы. Госпитальерка вставила вырезанную страницу в щель приемника и нажала руну активации рядом. Зажужжали миниатюрные шестеренки, и ее имя медленно начало опускаться. Ишани пыталась не обращать внимания на тень, закрывающую иллюминатор за ее спиной.

Страница продолжала опускаться, но ее подпись все еще была видна. Сестра Битвы ударила кулаком по панели.

— Трон тебя прокляни! Ты что, сломался?! Я делала это тысячи раз, и никогда еще это не занимало столько времени!

Борво хрипел молитвы, прося прощения у духа машины.

Снаружи раздался писк. Тварь ввела первый набор кодов. Подпись Ишани достигла нужного уровня, и лучи авгуров внутри тщательно сканировали каждый штрих в поисках несовпадений. Тварь набрала первые две руны второй последовательности, попрежнему медленно, едва ли не дразня. Борво взял подсвечник и подлетел к двери, зависнув перед ней. Ишани аккуратно отодвинула его и подняла свою ампутационную пилу, слыша позади жужжание неторопливого механизма. Она знала, что тварь ворвется внутрь и оторвет ей голову в ту же секунду, как откроется дверь. У нее было только оружие ближнего боя и совершенно не было места, чтобы уклониться. Кровь госпитальерки зальет сканер, прежде чем он успеет переварить остаток ее подписи.

Механизм жужжал. Ее имя до сих пор виднелось через щель. Еще одно касание панели. Осталось всего три руны.

Ишани приготовилась, запустив пилу и держа ее поближе к груди так, чтобы тварь не смогла парировать ее выпад.

— Борво, attendos… — выговорила она растрескавшимися губами. — Я благодарю тебя за твою службу. Пусть святые хранят тебя.

Херувим просто смотрел на нее; черные глаза блестели, губы были по-прежнему сложены в любопытную гримаску, несмотря на порезы и грязь, покрывавшие его тело. Сломанные крылья шевелились в воздухе.

Еще один щелчок. Ишани приветствовала дрожь адреналина в своих мышцах, радостно встречала грохот своего сердца. Последняя руна, и смерть настигнет ее.

Она закрыла глаза, ожидая последнего щелчка. В ее разуме вдруг возник незваный образ: фигура из сияющего золота. Он спускался по высокой, словно гора, лестнице, протянув руку, призывая ее подняться и присоединиться к Нему. Ишани подпрыгнула, и слезы хлынули из ее глаз, когда тварь ударилась о дверь, забрызгав иллюминатор кровавой слизью. Символ над замком по-прежнему светился красным.

Тварь отступила от запачканного стекла. Она ухватилась за края двери. На миг госпитальерка подумала, что чудовище хочет сорвать дверь с петель, но оно шаталось, с трудом удерживаясь на ногах. Огромный желтый глаз лениво повернулся, едва поднимая отяжелевшее веко.

Ишани разглядела черные потеки среди брызг на стекле иллюминатора. Ее линза сузила поле зрения до максимального увеличения. Голографические ярлыки идентифицировали нечитаемые белковые цепочки в ксеносской слюне и частицы человеческого мозга, но эти сгустки мембраны были чем-то загрязнены. Они имели темную окраску, и их плотность заставляла предположить, что передняя доля мозга насыщена неким веществом, поступившим через сонную артерию. Вспыхнул очередной голоярлык.

<Обнаружены эндемичные для станции энзимы.>

<Анальгетик, условное обозначение — «нефентин».>

Ишани вспомнила, как говорила с двумя сестрами в гробнице. Зора тогда отвела взгляд, задумавшись, пока госпитальерка объясняла о нечестивых способах, которыми тварь добывает информацию. Она вспомнила пустой шприц, который Зора держала за секунды до того, как запереть ячейку. Вспомнила, как она спотыкалась и бормотала литанию сосредоточения.

Ишани ахнула:

— Люция, святая Доблестного Сердца! Да славятся вовек сестры твоего ордена!

Госпитальерка представила себе последние секунды Зоры. Ева была мертва. У Зоры оставалась всего одна рука, чтобы нанести смертельный удар. Она не могла оставить на волю случая ни судьбу Ишани, ни судьбу близлежащих лун. Она вонзила шприц в собственное горло, заперла сестру-госпитальера в ячейке и понадеялась, что чудовищу достанет разума для того, чтобы его отравить.

Механизм в панели управления заглох. Страница исчезла. Ишани не слышала больше ничего. Возможно, ее подписи оказалось недостаточно? Может, она была слишком вычурной? Или размер страницы не соответствовал установленному?

Под ногами загрохотали зубчатые колеса — будто некий огромный замок проворачивался, поддаваясь ключу. Шум колес уходил все глубже, вниз через многие метры камня, раскалывая планету до самого ядра; титанические механизмы вращались, запускаясь, словно спящий бог, пробужденный к жизни.

Борво вцепился в плечо Ишани, когда задрожали стены. Она чувствовала, как сердце колотится в горле, будто дергая натянутые струны. Из вокс-динамика сервочерепа донеслась дребезжащая музыка — величественный хорал, провожающий того, кто подписал планете смертный приговор. Ксеносская тварь все еще стояла у иллюминатора в двери, глядя на Ишани упрямым пылающим взглядом. Откуда-то сверху пугающе близко, раздался миллион разочарованных воплей. Огромный зрачок шевельнулся — медленно впитывая каждую деталь ее лица, изучая победившего противника ради пользы тех, кто придет следом. Дыхание Ишани затуманило стекло, когда она заговорила:

— Смотри хорошенько, ксенос.

Ее палец, лишенный перчатки, проскрипел по стеклу. Глаз загорелся ярче, пока она рисовала на запотевшем окошке символ. Три изогнутых лепестка, связанных у основания. Существо уставилось на него, свет в глазу начал меркнуть.

— И запомни.

Чудовище моргнуло, и глаз закатился, когда оно наконец ударилось о дверь и соскользнуло на землю.

Этот звук, казалось, высвободил что-то в Ишани. Она захлебнулась слезами, оседая на пол. Образы мелькали в ее голове. Ее розарий, вложенный в руку мертвеца. Убитая Хаманда. Ксеносские чудовища, заполонившие госпиталь. Адепты, которых она бросила в мортуарии. Гундред, командующая ими, стоя на переломанных ногах. Зора, Ева, сражающиеся ради того, чтобы выиграть ей еще секунду времени.

Стены теперь равномерно вибрировали, воздух сгустился от жара. Большинство ксеносов были на глубине многих километров под поверхностью луны. Ядро взорвется намного раньше, чем они успеют сбежать. И они будут знать, что их ждет. Ишани задумалась, как они станут готовиться к неизбежному уничтожению. Продолжат ли они свои действаия с бездумным упорством, прежде чем разрушение настигнет их? Или остановятся, обдумывая все, что привело их к этому исходу, спокойные в знании о том, что другие их сородичи продолжат нечестивое дело?

Борво снова принялся зашивать ее щеку Ишани взяла его крохотные ручки и попросила отложить инструменты.

— Борво, — сказала она, поглаживая его щеку, — somnos.

Херувим послушно опустился на пол рядом с ней, сложив изломанные крылышки, обнял свои ножки и выключился, кивнув напоследок. Ишани положила его тяжелую голову себе на колени и принялась перебирать засаленные кудряшки.

— Какую молитву нам выбрать на прощание, малыш? — хрипло спросила она. Нарастающий жар превратил ее горло в песчаную пустыню. — Наверное, подошло бы что-нибудь из литании верного сердца, но, признаться, я нахожу ее довольно скучной. Может быть, «Триумф Сильваны»? О Трон, последняя строфа и впрямь прекрасна!

Она сморгнула едкий пот. Воздух теперь обжигал кожу, с трудом позволяя дышать. Ишани выбрала одну из страниц, прилипших к влажному дрожащему полу.

— Нет, не эта…

Госпитальерка подобрала другую страницу, чернила на которой уже начинали расплываться. Это была заметка, которую она использовала в качестве закладки, написанная на обрывке пергамента еще в Гавани Скупцов. На листке до сих пор сохранился зеленый отпечаток пальца от листьев кровестоя, которые она растирала, прежде чем остановиться и записать эти слова, застигнутая вдохновением в разгар своей работы.

— О, как мечтаю я, чтобы душа моя поднялась к неведомым звездам, неся с собою свет Бога-Императора…

Что за юная, неопытная сестра написала такую блажь? Но в словах были истина, честное и искреннее рвение.

— Спасая жизни слуг Твоих, я спасусь сама.

Подземный рев заглушал вопли ксеносов наверху. Кудряшки Борво распадались в ее пальцах, его скальп плавился, стекая с железного черепа, будто воск. Пот капал с подбородка Ишани, но она продолжала читать:

— Я думаю о жизни, что Ты уготовил мне, о пути которым последую. До самого конца моего долга.

Сестра Битвы отложила страницу; было так жарко, что она уже не могла говорить. Явится ли смерть в огненной волне? Или стены обрушатся, раздавив ее силой сверхзвуковой компрессии?

Золотая фигура спустилась, и шаг Его был легок, невзирая на Его титанический рост. В Его улыбке были принятие, отдохновение и прощение за каждый неверный поступок. Комната содрогнулась, словно «Громовой ястреб», выходящий на орбиту, и люмосвечи погасли, окутывая Ишани успокаивающей темнотой. Ее горящие волосы пахли ладаном. Она видела смерть бессчетное множество раз, видела, как жизнь уходит из множества лиц, и всегда умирающие были потрясены этим. У смерти есть привычка являться на миг раньше, чем ее ожидают.

— Лишь верой рождаются чудеса, — сказала Ишани, вспоминая последние строки своей заметки. Слова пробудили ее сердце, зажигая знакомую юную страсть. — Ибо даже в…

Иллег видел, как они наступают.

Миазмы движения, клубящаяся смутная угроза. Они медленно двигались через сожженные земли вдалеке и тянули за собой полосу тумана — словно за ними следовало облако черных мух. Он крепче сжал лазерную винтовку. Оружие гудело под руками, будто ему не терпелось ударить по врагу.

— Пока не стрелять, — сказала сержант взвода смертельно спокойным голосом. Она стояла позади Иллега, припавшего на колено за черным скалобетонным зубцом стены, осматривая горизонт через магнокль. — Пусть подойдут поближе. Тогда мы покажем этим прогнившим сукиным сынам, на что в самом деле способны солдаты Крепости. — Вспышка ярости была короткой, но мощной.

Иллег понимал. Он чувствовал то же самое.

Он сглотнул, облизал губы. Во рту пересохло, хотелось пить, но он не осмеливался протянуть руку к фляжке. Он стоял здесь с полудня, и становилось все жарче — духота и облака опускались, будто хотели тоже посмотреть на бои.

Небо громыхало в мрачном предвкушении. Он моргнул, взглянул в прицел, прищурившись, но враги все еще оставались размытыми очертаниями. Похоже, армия Ванаара марширует медленно. И верно, к чему им спешить? Силы города превосходят защитников Крепости в соотношении пять к одному и даже больше, а здесь даже не Крепость. Застава Иллега — последний оставшийся аванпост, изолированный, стоящий из чистого упрямства и обозревающий поля разрушения. Когда-то плодородные, теперь эти поля полны гнили и искажения.

Иллег знал легенды. На уроках в детстве он послушно внимал им. Когда-то, до появления Дыры-в-небе, Беллеферон был агропланетой, миром колосящейся пшеницы, ласковых дождей, теплого желтого солнца. Он управлялся одним огромным городом и был усеян элеваторами и зернохранилищами. С вершины башни-флагштока Крепости, высочайшего шпиля ее черных неприступных стен, можно было разглядеть угловатые силуэты всей этой сельскохозяйственной техники — огромных хранилищ, заржавевших и рассыпающихся; гигантских металлических пауков, некогда машин для сбора урожая; излучателей защитных полей, похожих на колоссальные усы насекомых, укрывавших когда-то поля…

Теперь все это было потеряно, все пожирали ржавчина и гниль.

— Стоим спокойно, парни. — Сержант оставалась невозмутимой, будто выкованной из стали. Она выжидала, знал Иллег, наблюдала за вздымающимся облаком вражеской армии и высчитывала идеальный момент для удара. — Медарк, как там у тебя с целями?

На дальнем конце защитной стены, на холодных стальных колесах, стояли самоходное орудие «Василиск» и его артиллерийский расчет. Они отозвались буйным, радостным криком предчувствия смерти.

— Отлично, сержант. Дайте только команду!

Все они, как и Иллег, были солдатами Крепости, гордыми слугами Господа-в-Горе. Они сражались на этой воине всю жизнь, как и их родители до того. А страх здесь был запрещен.

— Цельтесь! — Сержант подняла магнокль к лицу и вытянула руку, готовясь отдать приказ.

— Так точно!

Орудие лязгнуло в последний раз и замерло.

— Ждем. — Она все еще всматривалась в наступающее облако, следя за его движением и скоростью. — И… пли!

Она резко опустила руку.

«Василиск» взревел, ухнул, испуская волну жара. Иллег почти что физически ощутил, как обожгло уши. Волна разошлась вперед, пылая алым в сером сумрачном свете, снаряд ударил со вспышкой, взметнув облако пыли. Спустя долю секунды донесся резкий грохот взрыва.

Обломки разлетелись во все стороны — пепел и останки неведомо чего.

— Недолет! — рявкнула сержант, и наводящий эхом повторил за ней. — Подъем на один градус!

— Есть, сержант!

Орудие лязгнуло, задирая дуло выше, и ударило снова. Второй снаряд угодил в центр наступающего строя.

— Вот вам! — Голос сержанта был полон чистого смертельного яда. — Гребаные чокнутые ублюдки. Мы вам еще покажем.

Искоса глядя на нее, Иллег видел ее ухмылку — безжалостную, будто наточенное лезвие спрятанного за голенищем ножа. Ветер сносил дым в сторону, прочь от битвы, к далекому Костяному морю. В небе тяжело клубились неизменные облака. Их рассекла трещина молнии, желтая, злая. Вслед раскатился гром. В любую минуту мог начаться дождь.

— Смотри вперед, солдат!

Оклик прозвучал, точно пощечина, и Иллег пристыженно вернулся к своей лазерной винтовке.

Но все же он мало что мог разглядеть. Пространство перед ним затянуло плотной пеленой мглы. Он едва различал торчащие пики, что отмечали край ничейной земли и последнюю линию внешней обороны башни, теперь прорванную. Их минного поля тоже больше не было. Вражеские силы прошли по нему ранним утром, растрачивая собственные жизни без всякого сожаления и устилая дорогу своими телами.

Они шли, словно утратив разум, словно наползающая чума…

«Да, — подумал Иллег, — но они все равно умрут».

Он держал палец на спусковом крючке, в полной готовности. Сердце колотилось в груди, отдавалось барабанным грохотом в ушах, нервы звенели от адреналина. Он забыл про пот, забыл про боль в плечах и затекшие колени. В любой момент дым мог расступиться, и тогда должны были появиться они. Иллег словно слышал медленную беспощадную поступь неизбежной смерти.

Смерти… и кое-чего похуже.

Но эти воспоминания лучше было не воскрешать. От них подводило живот, хоть он и был солдатом. Сержант сама им сказала: «Лучше умереть чистым».

Словно услышав его мысли, «Василиск» выстрелил снова — с ревом, похожим на грохочущую песню Горы. От близости к орудию сердце наполнилось гордостью, и Иллег следил за жгучей вспышкой взрыва, бормоча под нос молитву.

— Продолжать огонь! — крикнула сержант. — Разгромите этих ублюдков!

— Есть!

Шипение и грохот взрывов наполняли уши Иллега. Неодолимая дрожь поднималась в груди, но он не мог сказать, восторг это или стыд за то, что ему все-таки страшно. Ветер переменился и гнал дым через острые черные зубцы укреплений. Глаза заслезились, и Иллег, моргая, опустил голову.

Снова полыхнула желтая молния. Небо отозвалось глухим рокотом.

Орудийный расчет осыпал проклятиями меняющуюся погоду, но не переставал стрелять. Чуть дальше, вдоль изгиба зубчатой стены, стоял второй «Василиск», и по команде сержанта он тоже открыл огонь с грохотом перегретого воздуха.

Весь мир Иллега полнился яростью и громом. И это было прекрасно. Сам Господь-в-Горе был с ними; ибо Он всегда был с ними. Пять сотен лет Крепость стояла несокрушимо, не поддаваясь нечистым атакам Ванаара. И Он всегда стоял за их спинами, суровый и непоколебимый в присутствии своем. Он был — Гора, и Он был единственной силой, которая была им нужна. Пыль засыпала Иллегу глаза, и боец замешкался, вытирая их прикрывающим лицо платком и пытаясь хоть что-то разглядеть. Вода стекала по щекам, словно он плакал.

Сержант продолжала выкрикивать приказы:

— Медарк, целься ниже!

Она оставалась непоколебимой. Она была крепкой и жилистой, старым солдатом, противостоявшим силам Ванаара всю свою жизнь.

— Покажи им…

— Дерьмо! — вырвалось у Иллега прежде, чем он это осознал.

Глаза еще слезились, но он поднял голову. Там, впереди, ветер развеял дым. И наступающая армия оказалась намного, намного ближе, чем думал Иллег. Должно быть, враги, внезапно ускорившись и поглотив неожиданно много расстояния между собой и стеной, использовали дым как прикрытие. Кровь отлила от лица, заледенела в жилах…

Ванаарские войска состояли не из солдат. Это были ужасы, чудовища, кошмары. Раздутые, изъязвленные болезнями, с плотью, гротескно распухшей или сгнившей вовсе, искореженные проказой, но все еще держащие в руках оружие…

Иллегу не полагалось испытывать страх — страх был запрещен. Но вид этих уродливых, полных скверны существ был почти невыносим. От него скручивало внутренности, кожа покрывалась мурашками от ужаса — словно черви и личинки уже были здесь, ползли по нему, пожирали его заживо…

Где-то у соседнего зубца кого-то тошнило.

— Удерживайте огонь, — приказала сержант каменным, холодным голосом. — И свой завтрак тоже.

Но не только гниющие, зараженные тела заставили Иллега побледнеть. Дело было в их количестве.

По легенде, Крепость была неприступной, ее солдаты — бесстрашными. Они могли встретить и победить врагов, превосходящих их в пять раз и в десять. И больше.

Возле «Василиска» выругался Медарк:

— Клянусь гребаной Горой!

— Сержант? — донесся голос дальше по стене. В нем звучала вопросительная интонация, хотя никаких вопросов быть не могло.

— Не хочу даже слышать это, солдат, — ответила она, не оборачиваясь. — Я хочу слышать ваши голоса. Скажите мне: кто может встретить этих врагов?

Несколько человек пробормотали:

— Мы можем…

— Скажите мне!

Они отозвались с новой силой:

— Мы можем!

— Я не слышу остальных! Вы солдаты Крепости или жалкие ванаарские трусы?! Скажите мне!

— Мы можем!

Иллег слышал собственный голос, звучащий в унисон с голосами соратников, и его сердце наполнялось гордостью от этого крика. Крепость, основанная героем Нероком и горсткой солдат и священников, что последовали за ним, была перестроена в первые дни падения Ванаара, у них были Гора за спиной и огромная черная стена, защищавшая ее. Никакие массы извращенных еретиков не могли атаковать ее народ и выжить. Они были сердцем Горы, Его руками, отвагой и оружием. Они были камнем, они были волей Господа-в-Горе, обретшей плоть.

— Огонь! — рявкнула сержант.

Винтовка запела в руках Иллега. Ее свет ударил в наступающую толпу, принося с собой смерть. Кем бы они ни были, мужчинами или женщинами, живыми существами или нет, его раскаленный алый луч пронзал их, и они падали. Кое-где мелькали короткие вспышки взрывов, газы, скопившиеся в распухших животах некоторых из этих существ, просто детонировали от выстрелов.

— Скажите мне! — все еще кричала сержант, поставив ногу на край стены и прижимая к плечу оружие.

— МЫ МОЖЕМ!

Торжествующий рев исходил из каждой глотки, едва ли не сотрясая укрепления. За ними и над ними грохотала великая Гора, показывая Его суровое одобрение гордым душам тех, кто продолжал сражаться. Будто в ответ, снова прогремел гром, и дождь с шипением обрушился с неба. Иллег моргнул, выругался, но не прекратил стрелять, черпая силу из мощи винтовки. Из смерти, быстрой и жестокой, которую она несла.

— За Гору!

Он стрелял снова и снова, скашивая дюжины наступающих целей.

Огромное вырезанное в камне лицо Господа-в-Горе над его головой безжалостно смотрело вдаль, над головами врагов…

В это утро некоторые из товарищей Иллега говорили о новом знании, утверждая, что больше не следует называть Его Господом-в-Горе. Так повелось с тех пор, как явился этот проповедник, человек из Дыры-в-небе. С ним был отряд солдат — женщин, закованных в алую броню и несших оружие, подобного которому Иллег никогда не видел… Они называли его как-то иначе — странными, как будто архаичными словами, задевшими какую-то струну в душе кастеляна Крепости.

Что же это было за слово?

Теперь чудовища приближались быстрее, и Иллег снова сосредоточился на битве. Он продолжал стрелять, умножая число жертв, теряя им счет. Но взамен каждых десяти упавших сотня новых занимала их место, взамен сотни вставала тысяча. На концах длинной зубчатой стены ревели и грохотали лазерные пушки, пока враг не подошел так близко, что они не могли уже стрелять. Тогда их команда сняла с плеч винтовки и присоединилась к солдатам на укреплениях, стреляя почти прямо вниз, в первых из нападающих, что добрались до черного камня.

Дождь промочил насквозь рукава серой форменной рубашки Иллега, стекал с нагрудника его бронежилета. Но он по-прежнему стрелял. Это было безнадежно, конечно же. Силы Ванаара превосходили их не впятеро, не вдесятеро, даже не в двадцать раз. Там, внизу, огромное облако поднималось от ног тысяч и тысяч марширующих безумцев — в сотню раз больше, чем защитников Крепости.

Они не смогут победить, но и об отступлении нет и речи.

Первая волна разбилась об утыканный стальными остриями скалобетон, затем вторая и третья. Тела сваливались вдоль стены, некоторые из них еще дергались. Но существа за ними бежали вперед и вперед, топча трупы, раздавливая их, используя их как насыпи, чтобы взобраться на стену. Осадные крюки лязгнули о камень, цепляясь за зубцы. Натянулись прикрепленные к крюкам цепи, по которым карабкались нападающие.

Сержант выкрикивала приказы. Иллег швырнул крак-гранаты, разнося атакующих на куски. Он стрелял, пока аккумулятор не иссяк, сменил его и стрелял дальше. Но этого все равно было недостаточно. И когда последняя волна наконец перевалила за край стены, когда он увидел, как сержант упала там, где стояла, раздавая удары кулаками, ботинками и прикладом винтовки, сражаясь, пока они не погребли ее полностью…

Он сглотнул, борясь с тошнотой, и последовал ее финальному приказу.

«Лучше умереть чистым».

Он хотел произнести последнюю молитву Господу-в-Горе, но шторм затих, и небо казалось странно спокойным, словно Его ладони сомкнулись над ними, даруя последнее мгновение облегчения. Иллег так хотел вернуться домой, увидеть родителей в последний раз… Но отсюда был только один выход. И когда первая скрюченная, покрытая язвами рука потянулась к его щиколотке, он знал, что должен сделать.

Он сунул дуло винтовки в рот.

При взгляде на небо вспышка памяти пронзила его, как молния. Те самые странные архаичные слова, которыми новый проповедник называл Того, Кого изображали их статуи в самых высоких залах.

Он называл Его Богом-Императором.

— Сестры, — произнесла Лорелин в бусину вокс-микрофона, понизив голос, — доложите о ситуации.

— Мы стоим на внешней стене, — четко и сдержанно отозвалась сестра Беатрикс, ее заместитель. — Ванаарская армия приближается неспешно, оценивая нашу оборону. По моим прикидкам, они будут здесь с рассветом.

— Тогда мы ответим на призыв кастеляна, — сказала Лорелин. — В командном центре.

— Да, сестра.

Связь отключилась.

Огромная крепость вокруг Лорелин полнилась неумолчным шепотом, темным голосом скрытой цитадели. Он проходил дрожью по древним камням, словно отзвуки смутно различимой молитвы. Шаги ее керамитовых сабатонов громко отдавались эхом в контрапункте, резкие, будто удары барабана. Взгляды следили за ней, когда она проходила мимо, восхищенные, напутанные либо сочетающие то и другое.

Как и собор, осажденный город представлял собой пустоту, высеченную в черном камне. Когда-то здесь был некий титанический склад, но его переделали и перестроили под жилые зоны, и мерцающие люмены тысяч окон виднелись вокруг Лорелин и над ней, будто множество звезд. Между ними, пронизывая самое сердце Горы, тянулась ошеломляющая сеть бесконечных металлических мостков — сплетение ржавеющих дорожек, ступеней и балконов, раскинувшееся над пустотой, словно творение обезумевшего механического паука.

Остановившись и заглянув за край, Лорелин увидела, что пустота уходит и вниз, глубже и глубже, до раскаленных, огненно-красных корней Горы. Там, как пояснил ее провожатый, находился питаемый подземным жаром реактор, что когда-то оживлял все здешнее производство, все его конвейеры, вагонетки, весы и фильтры, всех слуг машины, что денно и нощно молились о беспрерывном ходе всех механизмов. Теперь их трупы были брошены, оставлены на милость разложения.

Слушая этот рассказ, Лорелин шептала про себя слова литании стойкости. Как и столь многое здесь, машины и их жрецы были отрезаны от Его милости…

Крики, бесконечные крики, вопли разума и металла…

И их тела не могли выжить.

С дрожью завершив молитву, она заставила себя отойти от края и оборвать воспоминание — и двинулась дальше, уверенно направляясь все глубже в лабиринт. В размытом сумеречном свете Горы ее броня сияла, будто кроваво-красный маяк, и люди оборачивались вслед Лорелин. Слухи о прибытии сестер — прошла уже целая солярная неделя — распространялись от точки высадки, словно круги по воде, и рассыпались по городу, словно падающие камни. Они явились из облаков, говорили некоторые, их выплюнуло из Дыры-в-небе. Нет, Господь-в-Горе послал их, говорили другие, и они — воины, благословенные Его силой. Они пришли сюда, чтобы сражаться, чтобы отбросить войска Ванаара, сровнять город с землей и казнить его губернатора — если его можно назвать таковым.

— Domine, libra nos![15]

Шаги Лорелин звенели гулко, будто колокол. Ее сердце воспарило, и она продолжала молиться на ходу. Она и ее отделение — о да, они совершат все это. Они пересекли Разлом и выжили. Они были благословлены. Он был с ними, и именем Его они очистят скверну в Ванааре, на всем Беллефероне. Они поднимут Его знамя над улицами павшего города Администратума; восстановят эту забытую, затерянную гору в полной славе Бога-Императора.

И они…

— Сестра…

Вежливое покашливание, похоже, было неизменной привычкой ее сопровождающего. Он остановился у нижнего конца широкого перехода, где дорогу преграждала массивная стальная дверь, прочно закрепленная в камне ферробетоном.

Дверь была чистой, лишенной каких-либо знаков, но перед ней, мерцая красными глазами, парил одинокий сервочереп. Его нижняя челюсть откинулась, открывая вокс-передатчик.

— Требуется идентификация, — произнес он.

Передатчик потрескивал. Лорелин не знала, из-за плотности горной породы или из-за возраста прибора.

— Старшая сестра Лорелин Эсанта, — сообщила она черепу. — Прибыла на совет.

Сервочереп сделал паузу, словно сохранял способность анализировать информацию, а затем герметично запечатанная дверь открылась, и ее створка медленно отъехала в сторону.

За порогом тянулся узкий каменный коридор, стены которого покрывали колонки священных текстов — крохотные изящные буквы. Вдоль стен же висели связки проводов, соединяющие древние люмен-шары, панели управления машин и реле передатчиков вокс-антенн. Они выглядели здесь неуместными, будто были новее, чем сам тоннель.

— После вас, сестра, — сказал провожатый. — Командный центр — это не привычный зал для аудиенций кастеляна. Из соображений безопасности мы устроили его на самом нижнем уровне пусковой шахты. Но это, несмотря ни на что, священное место и мы просим вас проявить уважение.

— Разумеется, — ответила Лорелин, не позволяя себе выказать любопытство.

Провожатый вытянул руку, пропуская ее перед собой.

Тоннель резко опускался, и в нем было странно тепло — почти до неудобства. Древний камень смыкался над плечами, и Лорелин поймала себя на том, что остро ощущает весь чудовищный вес горы над своей головой, миллиарды тонн непроглядно-черного базальта, которому довольно было одной трещины, одной слабины, чтобы навсегда оборвать все сопротивление Крепости.

— Ступайте осторожнее, сестра, — посоветовал провожатый, словно услышав ее мысли. — Пол бывает скользким, а за следующим поворотом начинаются ступеньки. Они приведут вас к двери внутреннего круга безопасности.

— Он со мной, — ровным голосом ответила Лорелин. — Я не оступлюсь.

За ее спиной провожатый кашлянул снова.

Сестра Риза шла через тишину нового полевого госпиталя. Комната представляла собой длинную полую ферробетонную трубу, бывший служебный тоннель, теперь уставленный по обе стороны рядами холодных коек с металлическими рамами. На каждой были условный номер и диагностическая панель. Около некоторых висели капельницы или тянулись провода, подключенные к разъемам на телах, и все это болталось, будто наполовину выпущенные кишки.

Впрочем, аугментические протезы здесь были редкостью. Риза согнула и разогнула свой собственный — стальную правую руку. Пальцы и суставы двигались мягко, как по маслу, каждое сочленение было безупречно и благословлено канониссой ее ордена. Она потеряла руку на Арике IV, когда под неточно нацеленными выстрелами взорвались хранилища кислотных отходов. Воспоминания об этом все еще преследовали ее: едкий пар, шипение, приступ ужаса, когда она пыталась снять наруч и не смогла, и невыносимая, невозможная боль.

«Милостью Твоей…»

Император, в милосердии Своем, счел нужным сохранить ей жизнь. Риза очнулась в ближайшем госпитале, лишившись руки по локоть, и стальная замена ярко блестела под лампами. Поистине, Он благословил ее.

Риза снова согнула и разогнула руку, позволяя пальцам сжаться и распрямиться. Впечатляющая мощь протеза, несомненно, была Его даром, но вместе с тем он нес постоянную, неотступную боль, словно напоминание об ужасе травмы. Рука была для Ризы не только благословением, но и ее священнейшим обещанием, вечным требованием стойкости и отваги.

— Ты выглядишь задумчивой, сестра.

Этот глубокий, почти гипнотический голос мог принадлежать только одному человеку.

Риза обернулась. Длинная светлая коса болезненно дернулась, зацепившись за горжет брони. Миссионер Квиллон, высокий, стройный и седой, остановился у койки одного из пациентов, лежащего в полузабытьи.

— Это место располагает к раздумьям, брат, — ответила Риза. — Мои сестры стоят на стенах, вознося Ему хвалу клинком и болтером. Должна признаться, мне стыдно, что я не с ними.

Чуть ссутулившись, Квиллон окинул взглядом бесконечные ряды коек. Большинство было занято, пациенты в основном дремали. Он провел ладонью по редеющим серебристым волосам.

— Подобные чувства понятны, но в них нет нужды. Поистине, ты все еще исполняешь долг перед Ним.

В тишине прозвучал негромкий стон.

— И к тому же, — добавил Квиллон с отеческой улыбкой, — нам предстоит множество битв здесь, если мы хотим одержать победу. А словесные битвы могут быть столь же утомительны, как и сражения оружия, разве не так?

Риза моргнула. В цитадели не было естественного света, и рабочие трудились посменно. Сутки здесь длились почти двадцать шесть часов и измерялись наручными хронометрами и протяжными гудками, что звучали каждые восемьдесят минут. Эти длинные часы казались неестественными, и Риза, по правде говоря, и в самом деле ощущала груз усталости. Но она лишь выпрямилась и ответила:

— Это не имеет значения. Мы продолжаем бой.

Будто в знак согласия раздался новый стон.

— О да, — кивнул Квиллон. Чуть погодя он продолжил: — Это место поистине завораживает меня. Хотя Священный синод и знал о существовании цитадели, я не ожидал найти подобную… крепость… столь безнадежно потерянную для света Императора и цепляющуюся за свою веру с такой силой.

Стон послышался опять, теперь громче.

— Так принесем же этот свет нуждающимся, — сказала Риза.

Пациент лежал возле открытой гермодвери, на последней — или первой — койке в ряду. Риза запомнила его как одного из беженцев из последней башни-форпоста — агроработник, который сопровождал последний груз провизии из запасов обожженных земель. Он лежал, покрытый холодным потом от кошмаров, его левая нога была закована в гипс.

С молитвой на губах Риза смотрела, как Квиллон сдвинул простое серое одеяло и проверил сердцебиение и дыхание. Пациент пошевелился, словно ощутил прикосновение сканера миссионера. Его глаза распахнулись. Он попытался сесть, сказать что-то.

— Кто?.. — Он смотрел непонимающим взглядом, моргая и пытаясь сфокусироваться.

Квиллон осторожно взял его за плечи и толкнул назад на постель.

— Ты должен лежать спокойно. Береги силы.

— Кто… кто вы такие? — Пациент повторял это снова и снова, его голос дрожал от напряжения. Шаря глазами в поисках лика на стене Господа-в-Горе, который следил за ними неусыпно, в каждой комнате, в каждом тоннеле, он снова попытался сесть.

— Он с тобой, — сказал ему Квиллон успокаивающим тоном, похожим на рокот плавно перебираемых струн.

— Он?..

На лице пациента читалась боль. Он ухватился за запястья миссионера, скрючив пальцы, точно когти.

— Тише. — Риза взяла пациента за руки и, как могла осторожно, разжала пальцы. Одновременно она заметила показания на экране сканера.

С потом пациента что-то было не так, что-то… неправильно. Показания выглядели разбалансированными, уровни калия, кальция и магния — слишком низкими. Ожидаемые следы соли и жира почти не проявлялись.

Квиллон замешкался, видя ее лицо:

— Сестра? Что-то случилось?

— Я не уверена, — ответила Риза по закрытому вокс-каналу, неслышно для пациента. Его глаза все еще искали лик Господа-в-Горе. — Ваш сканер?..

— Прошу простить, — вслух произнес проповедник, встряхивая прибор. — Его машинный дух немного… эксцентричен. Думаю, ему не понравилось, как мы пересекали Разлом. — Он закатил глаза, попрежнему улыбаясь. Когда Риза взглянула на сканер снова, с показаниями все было в порядке.

Тревожное любопытство укололо сердце, и она вгляделась в лицо Квиллона, но тот не выказывал никаких признаков волнения или неловкости. Он лишь коснулся сканером груди молодого человека во второй раз.

Показания опять были нормальными. Квиллон чуть пожал плечами, как бы говоря: «Вот видишь?»

Пациент почти беззвучно прошептал:

— Вы не… не понимаете…

— Отдыхай, — сказала ему Риза. — Он с тобой, и сейчас — более, чем когда-либо. Когда тьма кажется глубочайшей — тогда Он будет ближе всего. Он не забыл о тебе. Доверься Его свету.

— Свет… — В глазах пациента вдруг вспыхнуло отчаяние. — Они пришли за нами. Свет — всего лишь ложь.

— Свет всегда здесь, — не дрогнув, ответила Риза. — Он — ваш Господь-в-Горе, наш Император Человечества. Мы пришли, чтобы показать вам Его истину, показать вам дорогу домой.

Лицо пациента исказилось, пальцы с силой сжались.

— Нет. Это ложь. Это все обман! Свет отняли у нас! Сорвали с неба!

Помимо воли Риза содрогнулась. Но Квиллон легко опустил руку на худое плечо молодого человека. Когда он заговорил, его слова лились свободно и плавно, звучали касанием мудрости и заботы, распространяя тепло по всему тоннелю.

— Ты недавно пришел в цитадель, мой юный брат, но мой долг и благословение — нести Его свет, доносить его до глубочайших уголков тьмы. Вы, хранившие Его в сердцах своих столетиями, не ведая о том, — ваши терпение и вера наконец вознаграждены. Разлом-в-Небе — лишь призрак, и Он усмирит принесенные этим призраком страхи. Милостью и благоволением Его да будешь ты…

— Нет! — прошептал пациент, переводя взгляд с Ризы на Квиллона и обратно. Его лицо исказилось, рот открылся в гримасе отчаяния. — Свет — только ложь, — повторил он. — Они пришли за нами. Мы одни!

Риза вздрогнула от нахлынувших недавних воспоминаний, от кошмаров, которые они все перенесли. Патрульный обход жилых отсеков «Миры», руки, вцепившиеся в болтер, и неумолчные ужасы вокруг. Стоны рвущегося металла; песни ее сестер, искажающиеся в диссонансе, когда воздух пронизывала рябь боли…

Она хотела отойти прочь, но этот человек был под ее защитой, и Риза осталась на месте, беспокойно сжимая и разжимая пальцы. Она уже не была неопытной послушницей; она встречала свои страхи лицом к лицу. Она пересекла Галактику. Она сражалась с тиранидами на каменных лунах Валии, противостояла прекрасной ярости альдари на Раване IV…

Здесь ей нечего было бояться.

Риза накрыла руку молодого человека своей латной перчаткой, и он отшатнулся, глядя на нее так, словно она была неким видением, воплотившимся кошмаром, что явился мучить его.

— Он с тобой, — сказала она.

— Нет… — Его голос полнился болью. — Вы не понимаете…

— Тише, юный брат, — сказал Квиллон. — Слушай свое сердце, а не голову. Именно там обитает Он.

Пациент выхватил у них свои руки и закрыл ими лицо, будто пытаясь спрятаться. Он весь трясся и исходил потом.

— Тише, — сказала ему Риза, все еще пытаясь успокоить. Странное предчувствие ужаса поднималось в ее крови, но слишком много было в этом отголосков прежнего, голосов из пустоты. Пока что она держала это чувство под контролем, не обращала на него внимания. — Господь-в-Горе с тобой.

— Да! Да! Он идет!

Последнее слово молодой человек выкрикнул, едва ли не смеясь. С внезапной силой он попытался отбросить их обоих и выбраться из постели.

По всему тоннелю звучали теперь другие голоса — возмущенные, любопытные, испуганные. С койки напротив кто-то отозвался эхом:

— Он идет!

Смутное беспокойство Ризы вспыхнуло, обращаясь в полноценную тревогу. Она на миг оглянулась, но второй пациент не двигался, а молодой человек сопротивлялся все яростнее. Сестра никак не могла отойти. Но ее железная рука была сильна и Квиллон помогал ей. Вдвоем им удалось уложить пациента обратно, и Риза держала его, пока миссионер отыскивал привязанные к койке ремни, продолжая мелодично увещевать:

— Он уже с тобой, юный брат, не бойся, не бойся…

Пациент дрожал все отчаяннее, его рот распахнуся в безмолвном крике, лицо потемнело от прилившей крови. Он высвободил одну руку, замахнулся, целясь ногтями в лицо Квиллону.

Миссионер увернулся и поймал тонкое запястье тут же пристегнув его вторым ремнем. На виске Квиллона пульсировала вена, отбивая торопливый ритм, но его голос даже не дрогнул. Он склонился над распростертым молодым человеком и произнес настойчиво, но все еще спокойно:

— Он присутствует везде. Даже здесь. Ваш мир наконец вернулся к Нему…

— Нет! — Пациент смотрел в потолок, и лицо его корчилось в гримасах, а глаза были широко раскрыты. — Мы одни! — выкрикнул он и тут же, противореча самому себе, продолжил: — Он идет!

Сердце Ризы бешено колотилось. Она вспомнила слова Лорелин: «Туда, где не было Его касания…»

Видения надвинулись на нее из темноты. Пустотные щиты «Миры» отказывают, тревожные лампы заливают коридоры алым под вой сирен. Визг гнущегося, измученного металла — корабль сминается, будто пергамент. Ее сестры, порабощенные и умирающие… Она не знала, что из этого было настоящим, а что…

— Мы одни! — повторили ту же мантру на соседней койке.

Риза обернулась, и молитва застыла на ее губах.

Глаза пациентки были закрыты, но она тоже дрожала. Риза смотрела на нее, отсчитывая невероятно громкие удары собственного сердца — один, два, три, — и мантра прозвучала вновь.

Квиллон поднялся, подошел к женщине и произнес:

— Он пребывает с тобой всегда.

Риза бросила взгляд на первого пациента. Он вытянулся, напрягся всем телом. Его руки сжимали края койки с такой силой, что едва не трескались кости. Ноги под покрывалом отбивали барабанную дробь.

Он выкрикнул голосом, полным страха:

— Мы одни!

Риза и Квиллон переглянулись. Мгновение спустя женщина вскричала тоже:

— Мы одни!

Слово раскатилось по комнате, отдаваясь эхом. На койке рядом отозвался еще один голос: «Одни!» И на следующей — «Одни!» То же повторялось и на койке возле женщины, и на соседней, и дальше — будто на каждого снизошло некое откровение, недоступное Ризе, и каждый был охвачен слепым, абсолютным ужасом, глядя в холодный потолок.

— Одни… одни… одни!

— Что здесь за шум?

С этими словами в дверях появился старший медике, здешний военный врач. Это был приземистый, кряжистый мужчина с блеском в глазах и воинственно выставленным подбородком. Как и все в цитадели, он носил простые серые одежды, а его должность обозначалась вышитым серебряным ромбом на воротнике. Рядом с ним Квиллон походил на потрепанного жизнью ангела.

— Губительные Силы смыкают кольцо вокруг Крепости, — сказал миссионер. — Похоже, что их предвестники уже здесь и коснулись этих неподготовленных умов.

Медике только хмыкнул:

— Такие происшествия не новы для нас, проповедник. Нет причин волноваться. — Он окинул Квиллона слегка презрительным взглядом. — Это Крепость. Мы не дети, чтобы бояться призраков.

— Призраков? — Квиллон элегантно приподнял седую бровь. — При всем уважении хочу сказать, что пренебрегать подобными вещами весьма опасно. — Он сурово и требовательно смотрел медике в лицо. Его голос превратился в оружие, чарующее и угрожающее. — Не слишком мудро быть столь… легкомысленными… имея дело с древним врагом рода человеческого.

— Нет причин для беспокойства, — повторил медике, нахмурив брови, и указал на ряды коек, словно это было самодостаточным аргументом. — Мы выросли с этими «призраками», проповедник. Они сопровождают нас с рождения и до того дня, когда мы вернемся в Его каменные объятия. Конечно же, будучи столь… заинтересованными, — он идеально воспроизвел паузу Квиллона, — в народе моей цитадели, вы уже знаете об этом?

Квиллон вдохнул, раздувая ноздри.

— Я узнал очень многое…

— Несомненно, вы ведь были столь любознательны. — Медике скептично усмехнулся. — Но, похоже, узнали вы не так уж много. — Он снова указал на койки. — Смотрите.

Он был прав, и Риза видела это — гомон и шум вокруг них постепенно затихали, спадая до тревожной тишины. Только первый пациент еще не успокоился, пытаясь освободиться от ремней. Отвернув от них лицо, он по-прежнему шептал:

— Одни… одни…

— Я забочусь лишь об интересах вашего народа, — отрывисто сказал Квиллон.

Медике выпрямился в полный рост, хотя даже так едва доставал Квиллону до подбородка.

— Эти люди — под моей опекой. Вам, проповедник, здесь нечего делать. Вы беспокоите моих пациентов и путаетесь у меня под ногами. — Он опустил взгляд на молодого человека, все еще бормочущего себе под нос. — Я останусь с ними, — заявил он и надменно добавил: — Как делал последние сорок лет.

Было предельно ясно, что он никоим образом не одобряет и не приветствует их вмешательства.

Миссионер в задумчивости посмотрел на раненного.

— Что ж, хорошо, — сказал он наконец и обратился к Ризе: — Сестра, нам предстоит еще немало трудов, и мы должны уделить время отдыху и молитве. Здешние пациенты, несомненно, в надежных руках, а нам необходимо обладать ясным разумом и чистым сердцем, когда битва обрушится на нас.

По закрытому вокс-каналу он добавил:

— Четыре солярных часа, не больше. Встретимся снова здесь же. Враг у ворот, и мы еще будем нужны. И, полагаю, не только для врачевания ран.

Медике недовольно смотрел на них обоих, но ничего больше не сказал. Квиллон, как уже знала Риза, умел обернуть любую ситуацию себе на пользу.

— Так я и сделаю, — ответила она по воксу. Вслух же произнесла, кивнув на прощание: — Брат. Медике.

В последний раз взглянув на рабочего, будто убеждая себя, что теперь он спокоен, Риза надела шлем и направилась обратно, в отведенную сестрам крохотную часовню. За пределами импровизированного госпиталя находилась не только огромная центральная пустота цитадели, но и лабиринт тоннелей вокруг нее — сумрачные ячейки скрипториев, безмолвные квадраты пустых жилых комнат, используемые сейчас как склады. Риза шла, хмурясь, сосредоточившись на своих мыслях. Слова пациента тревожили ее, пробуждали смутные воспоминания о том, чему ее учили в схоле. Хотя Квиллон и настаивал, что ей следует отдохнуть, она хотела сперва поговорить с Лорелин, поэтому вызвала по воксу старшую сестру, желая озвучить свои соображения. Но передатчик не желал работать, отзываясь лишь прерывистым треском помех. Ризе подумалось, что сестра Кара, если она уже ушла с совещания, могла бы проверить капризный прибор…

Но у Ризы было всего четыре часа, и ей в самом деле нужно было отдохнуть.

Она продолжила путь. Тоннели города вокруг выглядели оживленнее, чем обычно. Одетые в серое люди спешили по сумрачным переходам или останавливались, чтобы перекинуться парой слов. На их воротниках блестели различные серебряные эмблемы. Риза улавливала в разговорах проплывающие обрывки слухов.

— …собрались так быстро!

— …больше, чем бывало прежде!

— Говорят, на этот раз все будет иначе…

— Говорят, на этот раз нам обещана победа!

Простые обитатели цитадели, торговцы, рабочие, родители и дети — все они продолжали заниматься повседневными делами, обсуждая осаждающую армию так, словно это были лишь досужие сплетни. Потрясенная их непринужденностью, Риза остановилась, глядя на людей вокруг, проходящих мимо, болтающих и смеющихся, занятых своими трудами. Они не боялись. Они не тревожились ни о чем, уверенные в защите Господа-в-Горе.

«Милостью Твоей да познаю я смирение и вознесу Тебе хвалу за способность мою служить…»

Их абсолютная, слепая вера заслуживала уважения, но все же оставляла в душе Ризы чувство глубокого беспокойства. Веру следовало обрести через препятствия — когда Его свет звал сквозь тьму, вел через всю Галактику, утешал в одиночестве кельи, на фронте или в недрах корабля. То, что они просто принимали это как должное, казалось…

Наивным, вот что.

Может ли случиться, что само их доверие Богу-Императору окажется богохульством? Сложный вопрос. Квиллон ответил бы на него куда лучше. За плечами миссионера были долгие годы опыта, и он уже принес слово Императора во многие, многие миры. Где-то рядом прозвучал смех, и Риза едва справилась с желанием схватить этого человека и встряхнуть, сжать своей железной рукой, чтобы заставить их всех понять. «Война уже у вас на пороге! Если вы хотите восславить Его, вы должны сделать это действиями, через боль! Вы должны сражаться за то, что любите!»

Но эти люди были гражданскими, и подобные мысли не подобали ей. Возможно, медике прав: если вырасти с Губительными Силами, ждущими на пороге, становишься привычен к их присутствию. Вера в Него становится закаленной, сильнее, чем прежде.

«Мира», кричащая в муках…

Но ведь страх — неотъемлемая часть жизни? Ведь без него не может быть отваги.

Взглянув на лик Господа-в-Горе, Риза с усилием изгнала эти вопросы из своего разума. Вместо этого она заставила себя двигаться, направляясь в дормиторий сестер.

До битвы оставалось не так уж долго.

Рассвет надвигался на Крепость, будто медленно ползущая плесень.

Стоя у забрызганного дождем бронестекла наблюдательного поста, старшая сестра Лорелин молилась, возвышая свой голос в гимне рассвета, восславлении Его восхода на далекой Терре. Обычно цифровой компас на ее наруче указывал на свет Солнца, но здесь, на бессветной стороне Галактики, стрелка лишь неуверенно дрожала. Это казалось тревожным и странно символичным — словно аллегория того, что произошло с этим измученным миром.

— Милостью Твоей встану я, не дрогнув, перед лицом врага…

За высокой аркой окна простирались некогда плодородные поля Беллеферона, теперь серые и оскверненные, обернувшиеся вязкой грязью, засеянные старыми костями, колючей проволокой и минами, утыканные угловатыми металлическими заграждениями, в которые превратились машины для уборки урожая. Теперь они отдали свою суть, чтобы защитить жизнь Крепости.

— Милостью Твоей да отвергну я страх…

Лорелин продолжала молитву, обратив лицо к невидимому солнцу. Дождь выглядел скользким, странно липким, будто гниль и разложение наступающей армии достигли даже неба.

— И милостью Твоей да обретут силу сердце мое и оружие мое.

Она положила ладонь на рукоять цепного меча, висящего у бедра.

— Они остановились, — негромко заметила сестра Кандас рядом с ней. Ее тяжелый болтер стоял на подставке, опираясь прикладом о каменный пол, с блестящим стволом на уровне коленей. Как и его владелица, оружие излучало нетерпение, жестко скованное дисциплиной. — Они выжидают, сразу за пределами нашей досягаемости, — добавила Кандас. — Я чувствую их, сестра, — словно голодные псы рвутся с цепей.

— Они хотят заставить нас бояться, — сказала Лорелин. Она тоже чувствовала их — близость их силы была точно зуд на коже, точно личинки мух, вылупляющиеся в ее плоти, точно гниющая мерзость…

Она поймала эти мысли и задушила их, выбрасывая образы прочь из разума. Воспоминания об их путешествии были близко, слишком близко; они наблюдали за ней, насмехаясь. Но она стояла неколебимо, и Крепость стояла тоже.

Лорелин шагнула вперед, вглядываясь через потеки дождя. Защищенный переплетением стальных изгородей, бастион представлял собой огромную черную скалу, метров на тридцать возвышающуюся над заполненной смертью равниной. Зубчатая стена над головой старшей сестры была уставлена осадными машинами — пушками и «Нинорами». Орудийные порты, точно голодные рты, открывались на темном склоне. Бастион был неуязвим с флангов и с тыла, и единственной точкой доступа оставалась тяжелая запертая дверь, ожидающая в центре привратной башни, будто захлопнутая металлическая пасть. За ней лежала короткая простреливаемая зона, а затем вторая, столь же циклопическая дверь.

Снаружи все это сооружение выглядело подавляющим и безмолвным. Здесь, под защитой бесконечной мощи Горы, Лорелин отчасти понимала упрямство полковника: невозможно поверить, что какая бы то ни было армия, сколь угодно огромная, одолеет эти линии обороны. Но Сестра Битвы была не так наивна. Она смотрела в глотку Хаоса, чувствовала его горячее дыхание на лице, видела, как его Око заглядывает ей в сердце…

Она знала, что их ждет.

По свинцовому небу раскатился гром.

— Мне не терпится увидеть этих врагов, — тихо произнесла Лорелин. — Эта миссия будет истинным испытанием для храбрости сестер. — В ее голосе вспыхнула искренность, и мурашки пробежали по коже. — И для их умений.

Лицо Кандас оставалось невозмутимым, темные глаза смотрели отвлеченно, словно просчитывая что-то.

— Будь осторожна в своих желаниях, старшая сестра, — предупредила она. — Император следит за нами. Даже здесь. Мы должны остерегаться… ошибок.

Лорелин не ответила. Вместо этого она передала по воксу:

— Сестры, доложить о готовности!

Кара и Беатрикс, разместившиеся на внутренних башнях, отозвались немедля. Секунду спустя плавный голос Квиллона сообщил, что Риза удалилась для отдыха и молитвы.

— Смотри! — Рядом с Лорелин Кандас вытянула руку, указывая за заляпанное стекло, на зловещее облако, вздымающееся впереди.

— Похоже, они покончили с раздумьями, — сказала Лорелин, и голос ее прозвучал словно раскаты колокола в древнем соборе. — Они идут.

Риза проснулась в поту, скованная кошмарами.

С ее запястья доносился звон — это сигналил хронометр. Колокола звучали ясно, почти что празднично и никак не сочетались со спутанными образами в ее разуме, кружащими вихрями цвета и боли, жадными руками, что тянулись к ее душе…

Она моргнула, вспоминая, где находится. Беллеферон. Крепость.

Вокруг нее были погруженный в тень дормиториум и шесть узких лежанок, на каждой из которых аккуратно разложили оборудование и вооружение. На стене над ними хмурилось лицо Господа-в-Горе, Его слюдяные глаза блестели в свете приглушенных люменов. Рядом с Ним стояла священная статуя, которую сестры принесли с собой из Конвента Санкторум и которая сохранила их в пути через Цикатрикс Маледиктум, — Сам Бог-Император, и лик Его был суров, и руки Его покоились на эфесе устремленного вниз меча.

Но все же от снов не было спасения, они просачивались через любую защиту; сны о раздутых, гниющих тварях, шаркающих, цепляющихся когтямио существах, чьи лица осыпались под натиском мха и болезней. Голос раненого пациента снова и снова возвращался к ней, сдавленный, искаженный, будто гудящий рой чудовищных мух. Риза все еще слышала, как он отдавался эхом, оживал, становился все сильнее, булькал весельем и хлюпал гнилью. Не зная, явился ли этот голос из варпа или из ее кошмаров, она стиснула пальцы железной руки. Боль была радостна, словно покаяние и очищение, и она прогоняла кошмары прочь.

— Милостью Твоей изгоню я сомнения…

Риза поднялась с лежанки и взяла четки. Склонившись у Его ног, принося покаяние вечной болью в руке, она читала перед Ним молитву очищения, дабы вычеркнуть недостойные образы из своего разума.

— Милостью Твоей изгоню я слабость…

Кошмары медленно бледнели и расточались, отступая во тьму. Ее дыхание выровнялось, и она продолжила молиться. Снаружи прозвенел колокол, отбивая новый час.

— Милостью Твоей да не познаю я смятения сердца своего…

Квиллон ждал ее. Сестра Риза поднялась и повернулась к священному алому ящику, где хранилась ее броня. Один за другим она открыла его тяжелые замки. Затем разложила доспех, сопровождая каждую часть молитвой, и принялась облачаться для битвы.

Настоящий штурм начался в полдень.

Залитые ярким светом огромных магниево-белых люменов на стене Крепости, войска Губительных Сил двинулись вперед, наваливаясь на ворота. Полковник непоколебимо высился на левой надвратной башне, и полумесяц знамени развевался за его спиной. Его голос гремел по воксу, отдавая приказы. Он командовал пушками, боевыми машинами и людьми с отточенным умением старого опытного солдата.

Лорелин и Кандас стояли на противоположной стороне, запечатав свои шлемы и алую броню. Над ними парил приписанный к отделению херувим-кадилоносец, так похожий на милое дитя, но с обнаженным черепом вместо лица. Он нес вокс-ретранслятор сестер, готовясь передавать их гимны по всей стене.

Полковник мог верить в неприступность Крепости, но Лорелин все еще была намерена разорвать патовую ситуацию и выиграть эту войну.

Пушки грохотали, словно гигантские барабаны, и звук почти явственно колебал воздух. Меньшие лазерные орудия прорезали дым и смрад, их шипящие огненные лучи оставляли в колышушейся массе внизу кровавые просеки. «Ниноры», осадные машины Крепости, швыряли взрывчатку. Массивные стальные рычаги тяжело ударяли по опорам, прежде чем механизмы со скрежетом оттягивали их назад для нового запуска. А вокруг всего этого по стене плыли волны страха и тошноты, распространяясь подобно липкому, жаркому воздуху. Сестра Лорелин и ее отделение молились вслух, и парящий над ними херувим разносил боевую молитву по зубцам стены, укрепляя сердца мужчин и женщин, что сражались вместе с ними.

— Император, избави нас!

Внизу клубящаяся масса разбивалась о склон стены. Тела скапливались у основания Крепости и у громадных стальных ворот, и гниющая плоть взрывалась от скопившихся внутри газов, сталкиваясь с неуступчивым камнем и холодным металлом.

Кандас стояла впереди, опершись одной ногой на ограждение башни, направив тяжелый болтер прямо вниз. Окруженная по бокам высокими зубцами Крепости, она опустошила магазин короткими отрывистыми очередями, поменяла его и снова открыла огонь. Неустанный ритм ее движений был безжалостен и вселял надежду. Рядом с ней Лорелин стреляла одиночными, целясь в самых больших тварей, тех, что возвышались над бурлящей трясиной основной мерзости, или же тех, кто, скорее всего, отдавал приказы.

Хотя вражеское войско, похоже, не столько повиновалось командам, сколько было движимо одной слитной волей. Они хотели уничтожить Крепость, и они не собирались отступать. Лорелин снова вспомнила вопрос кастеляна. «Почему именно сейчас?» Но она не знала. Она могла только сражаться.

Даже через защитные системы шлема старшей сестры шум едва не оглушал ее. Рев и насмешливый визг, крики и приказы защитников Крепости, грохот и треск пушек, металлические удары осадных орудий, от которых каждый раз сотрясалась вся стена. И солдаты! Полковник имел полное право гордиться этими мужчинами и женщинами — они стояли, опустившись на колено, на стене, ощетинившись лазерными винтовками, направленными наружу и вниз. Море лазерного огня безжалостно обрушивалось на темную клубящуюся массу, выстрел за выстрелом, и каждый находил свою цель.

Но тошнотворная трясина по-прежнему наступала, и потери даже не заставляли ее замедлиться. Новая волна разбилась о стену: на сей раз крупные одноглазые твари бросились вперед, давя ногами зараженных людей. Воющие культисты, многие — в знакомых безыскусных серых одеждах, размахивали пистолетами и клинками. Наверх доносились крики, полные ярости, зловещие, леденящие кровь. Гниющие существа бросали свои тела на камень стены, грудами заваливали запертые стальные ворота. Среди них падали гранаты, превращая их в кровавый туман. Лазерный огонь ударял в них, и они падали среди своих собратьев, чтобы те растоптали их в слизь.

И все же новые и новые враги бросались на штурм. Давление нарастало, и сестры почти что слышали, как отчаянно скрипят стальные ворота, слышали гордое сопротивление камня Крепости.

Ржавые крюки лязгнули о зубцы, и твари полезли по стене. Сперва эта атака казалась бессмысленной — они добирались до верха по одному или по двое, и их тут же встречал залп лазерного огня. Солдаты, казалось, делали это уже много раз — они заглядывали через край, видя, как карабкаются нападающие, а затем доставали мономолекулярные клинки, что с легкостью резали цепи и тросы. И осаждающие падали на землю.

Но лезли все новые и новые, и, казалось, им не будет конца.

Постепенно страх начинал одолевать защитников Крепости. Лорелин видела, как солдаты совершают ошибки. Один из них не рассчитал время удара, и его, кричащего, утащили за край. В брешь в строю протиснулась одинокая фигура, все еще одетая в униформу цитадели. Лорелин не знала, рабочий это или солдат с внешних башен. Невысокий, но стройный и подтянутый, как бегун, он держал огромный железный цеп, уродливый и тяжелый. Волосы у него были темными, открытые участки кожи покрывали гниющие язвы. Он разбрасывал солдат со своего пути с кошмарной, нечеловеческой силой, круша их кости и проламывая ребра.

— И… он… — Его рот выплевывал слоги, будто он пытался говорить. Вокруг него защитники отступали, теряя оружие, позеленев всем лицом. Капитан выкрикивал приказы, и бойцы пытались собраться, но этот человек — если он еще мог считаться человеком — уже находился в самой их гуще, и волны страха, расходящиеся от него, были почти осязаемы.

За стену цеплялись новые крюки. Тяжелый болтер по-прежнему рявкал, во множестве повергая карабкающихся фанатиков. Вокруг Кандас ничто не могло приблизиться к вершине стены, и она направляла подавляющий огонь вниз широкой аркой, прикрывая солдат рядом с собой.

— Иди! — крикнула она Лорелин. — Я продержусь здесь!

Старшая сестра уже сорвалась с места. Ее силовой меч гудел, черно-белый плащ развевался за плечами. Жуткая фигура — культист или зомби? — добралась до «Василиска», пинком перевернула орудие и взревела, обернувшись к команде. От твари летели брызги крови и иных жидкостей, падая на твердый черный камень. Солдаты рядом с ним пятились назад, крича, инстинктивно поворачиваясь для выстрелов.

— Стреляйте вперед, через поле! — яростно кричал капитан.

Его бойцы не должны были допускать подобной ошибки, типичной для новичков. Но, несмотря на ужас, выучка у них все же оставалась отменной — они повиновались без единого вопроса.

Лорелин уже достигла их позиции. Гниющий человек испускал почти ощутимое поле страха, тягучую волну, похожую на запах разложения. Она не могла чувствовать этот смрад — и слава Императору, — зато видела его, видела желтые испарения, поднимающиеся над его плечами, точно дым. Старшая сестра бросилась вперед, едва не поскальзываясь на гладком камне, залитом кровью, и ощутила, как дрожит от нетерпения ее меч, отзываясь вибрацией вверх по руке.

Завидев ее, культист ухмыльнулся, раскручивая свой цеп.

Выкрикивая боевую молитву, Лорелин рубанула его по груди — слишком быстро, чтобы он успел парировать. Культист зарычал, скаля почерневшие зубы. Плоть сползала с него кусками, точно капающий воск, открывая раздутые и пульсирующие органы. Силовой меч рассек это все.

Но культист-зомби не чувствовал боли и не останавливался.

Лорелин ударила второй раз; по клинку плясали молнии электричества. Она услышала по воксу голос сестры Беатрикс, сдавленный от напряжения:

«Башн… двиг…», а затем ее крик: «За Им… тора!»

Другие голоса отозвались призрачным эхом.

По общему каналу раздался приказ полковника:

— Проверить респираторы! Закрыть все участки кожи!

Лорелин поняла, что их ждет, но у нее не было времени задуматься об этом. Культист перед ней обладал неестественной силой, и его бешено крутящийся цеп без труда мог расколоть ее броню.

Она пригнулась, уходя от нацеленного в голову удара. Цеп просвистел над ней, и тварь зарычала снова.

Краем мыслей Лорелин понимала, что солдаты — пусть и вполглаза — следят за ней, затаив дыхание. Сейчас они впервые видели в ближнем бою одну из этих новоприбывших женщин в красной броне, и от ее победы зависели не только их жизни — Сестра Битвы могла показать им свою веру, их веру. Если она одолеет этого культиста, сбросит его со стен Крепости, то сможет вознести голос и клинок во славу Бога-Императора и именем Его придать им отваги.

Но и у них время истекало — вокруг все сильнее бушевала битва и все больше врагов вставало на гребне стены. Мелькнул алый проблеск — это Кандас, по-прежнему не выпускающая из рук тяжелый болтер, двигалась к самой гуще штурма. Херувим парил над ней, точно страж.

Загремели новые крюки, цепляясь за зубцы, — один, два, пять, десять. Кошмарный стонущий вопль поднялся снизу, голодный и жадный, предвкушающий грядущий пир. И одновременно с ним прозвучал крик полковника по воксу:

— Обстрел!

— Они бомбят собственные войска, — отметила Кандас по закрытому каналу. — Только чтобы добраться до нас.

Лорелин бросила взгляд на небо, и тут же просвистел вражеский цеп, целясь ей в плечо. Крюки лязгали о стену, полные ярости приказы гремели в воздухе. Она успела заблокировать удар, хотя от силы столкновения ее ноги проскользили по камню, и двинула силовым мечом в зубы культиста, заставив его отступить. Вокруг нее раздались крики отчаяния.

— Дерьмо!

— Ложись!

Полковник взревел по общей связи:

— Всем башням! «Адские молоты», огонь в полную силу! Прикончите их!

— Сестры… — выдохнула Лорелин по своему вокс-каналу. — Вы можете помочь?

— Баш… дистан… жения. — Голос Беатрикс словно рассыпался по краям. — …веру, но… далеко. Мы защити… жизнью.

Повинуясь приказу полковника, большие пушки загремели чаще и сильнее, едва ли не сотрясая саму стену. Они с ревом изрыгали залп за залпом. Лорелин слышала, как Беатрикс победно зашипела, когда снаряды взорвались, разбрасывая плоть, дым и почву. И все же этого не хватало. Нападающих было слишком много, и волны тошноты становились невыносимыми.

Первые сгустки жидкости шлепнулись об укрепления.

В запечатанной броне Лорелин лишь испытала короткий прилив тошноты и на миг потеряла равновесие. Она не могла уже разглядеть блеска алых доспехов Кандас, ближайшей из сестер возле нее. Культиста перед ней ничуть не заботила покрывшая его слизь. Он лишь ухмыльнулся шире и снова двинулся на нее.

Бомбардировка сделала свое дело. Солдаты отступали, их выучка была бессильна перед паникой. Вот этого, этого полковник никак не мог осознать, и этому они не могли противостоять. За годы, пока Крепость сражалась со скверной Ванаара, во вражеской армии попадались культисты и предатели, но никогда не было…

Цеп врезался в голову Лорелин сбоку. Шлем защитил ее, но удар был ужасен, и перед глазами разлетелись звезды.

Она встряхнулась.

Снова прянула вперед.

Нетерпеливо зарычав, она размахнулась мечом, с силой рубанув по боку культиста. Полетели брызги крови и искры. Клинок без остановки дошел до позвоночника, на миг задержался, потрескивая, затем разрубил хребет и все, что встретилось дальше. Оба куска бывшего культиста рухнули, изливая дымящуюся жидкость.

Солдаты мгновение молча смотрели на это, а потом разразились радостными криками, поздравляя сестру с победой и хлопая друг друга по плечам.

— Держать позиции! — снова скомандовал капитан.

Кандас выкрикивала свою молитву:

— Domine, libra nos!

В ушах звенело, но Лорелин присоединилась к ней, и голоса их звучали не гимном, но ревом триумфа, и слова их возносились к Императору.

Но их победа была, увы, мимолетна. Вокруг попрежнему гремели пушки, лязгали о камни крюки осаждающих, тяжело ударялись рычаги «Ниноров», искрили и шипели залпы лазерного огня. Многие из молодых солдат свернулись клубком, спрятав голову и обняв руками колени. Лорелин не успевала подойти к ним — они умирали там, где лежали. Вершина стены превратилась в хаос, в чудовищную трясину из тел. Она слышала короткое, резкое рявканье тяжелого болтера, слышала, как в ярости рычит Кандас. Капитан все еще выкрикивал приказы, но бой обернулся полнейшим безумием. Перепуганные солдаты не слышали его, и невозможно было вернуть хоть какой-то контроль.

Так и не выключив силовой меч, Лорелин зашагала к центру, туда, где бой шел яростнее всего.

Она была из Адепта Сороритас, и, какое бы безумие здесь ни творилось, битва еще не окончилась.

Разразилась тяжелая послеполуденная гроза, но Крепость все еще стояла. Ее стены были очищены от врага. Но от ее защитников осталась половина, если не меньше, и выжившие едва держались на ногах от усталости — и от знания об ужасах, о которых теперь никогда не смогут забыть.

Полковник проявил жестокую и шокирующую эффективность: он отправил на стены небольшой отряд в серой герметично закрытой броне. Его посланники с белым черепом, изображенным на воротнике, быстро рассредоточились по стене, чтобы опросить каждого раненого солдата. Некоторых после инъекции из маленького медного сангвинатора препровождали назад в цитадель. Других убивали на месте, и Лорелин понимала, что это необходимо. На проклятие Хаоса мог быть только один ответ. Ни саму Лорелин, ни Кандас в их запечатанной броне не затронули вражеские инфекции, хотя красный керамит был сплошь испятнан отвращением и покрыт вмятинами гнева и ненависти. Шлем старшей сестры был изрядно помят, и она чувствовала, как подкладка вжимается в ее череп. Но Он посчитал нужным сохранить ей жизнь, и теперь, в наступившем затишье, пока армия осаждающих замерла у подножья стен Крепости, точно зловонная трясина, Лорелин подошла к краю, чтобы посмотреть, что там творится.

Внизу, под ярким белым светом прожекторов, стояла одинокая фигура — напоминающая очертаниями человека, но огромная. С гигантским животом, прогнивший и отвратительный, великан тем не менее излучал жизнерадостность и дружелюбие. Его армия расступилась вокруг него, освобождая место словно он был камнем, брошенным в их волны.

— Керрард, мой старый друг! — у него был вокс-передатчик того же типа, что использовались в Крепости, и его глубокий раскатистый голос звучал с искренним весельем. — Как поживает твоя Крепость? Поразительно, как упрямо ты отказываешься от награды, которую мы предлагаем так великодушно! Твое сопротивление бесполезно, старина, и теперь — более, чем когда-либо. Брось это! Оставь свой город, своих людей, своего кастеляна. Ты увидишь, что щедрость нашего владыки безгранична.

На противоположной башне полковник недвижно замер под знаменем. Флаг был пропитан кровью и гноем, но по-прежнему свидетельствовал о военных талантах командующего.

Кандас нацелила свой тяжелый болтер — движением, полным угрозы.

— Не стреляй, — негромко сказала Лорелин.

— Сестра, единственные дары, которые эта тварь…

— Не стреляй пока что. Пусть говорит полковник.

Ей самой было не по себе от этого приказа, но старшая сестра хотела услышать их диалог.

Полковник рявкнул в ответ:

— Ты мне не друг! Ты — раб. И твой хозяин — тоже раб. Мы служим Господу-в-Горе, и мы не оступаемся и не сдаемся. Мы будем сопротивляться вашей… щедрости… до тех пор, пока последний камень не превратится в щебень, пока у последнего оружия не иссякнут патроны…

— И ты напоминаешь мне об этом, Керрард, при каждой нашей встрече. — Существо внизу говорило расслабленным дружеским тоном, словно они с полковником провели вместе лихую, беспутную юность. — И что толку тебе с этих заявлений? Ты прячешься в своей каменной тюрьме, когда все богатства этого цветущего прекрасного мира могли бы быть твоими. Узри… — Лорелин не видела, как существо вытянуло руку, указывая на свою армию, но могла представить этот жест. — Почему ты так упрям? Ведь у тебя почти ничего нет?

Кандас держала болтер наведенным на предводителя войска, а палец — на спусковом крючке. Напряжение в ее позе было явственно ощутимо. Лорелин и сама едва сдерживала ярость, едва могла сопротивляться слитному зову веры и отвращения, что приказывали ей стрелять, стрелять, растоптать эту тварь и всю их армию, показать им, на что способен гнев Императора…

Усилием воли она не двигалась с места, шепча молитву в покаянии за то, что отказывается уничтожить чудовище сейчас же.

— Убирайся, тварь! — отозвался полковник. — Ты не найдешь здесь милосердия. Забирай своих монстров и возвращайся в город, который вы изуродовали, возвращайся к ногам своего прогнившего хозяина. Там твое место.

Существо рассмеялось, басисто и абсолютно искренне. Его веселье было странным образом заразно, и Лорелин принялась молиться с удвоенной силой. Ей недоставало сестер, недоставало их силы рядом с ней.

Великан наконец обуздал свой смех:

— Ах, Керрард! Однажды мы достигнем взаимопонимания и, будто в прежние времена, встанем плечом к плечу как союзники и братья. — Его раскатистый смех снова разнесся над полем и резко оборвался. — И этот день, возможно, не так далек, как тебе кажется.

Позади него армия зарычала, точно живое существо, вдруг пробудившись к жизни. Молитва Лорелин застыла у нее на губах. Она хотела было приказать Кандас стрелять, когда существо подняло руку и согнулось в насмешливом поклоне, сминая собственный гниющии живот.

— У вас есть время до наступления ночи, не больше, чтобы добровольно сдаться и принять награду, которую мы предлагаем. После этого, — армия зарычала снова, — мы принесем вам дары Дедушки, хотите вы этого или нет. Время для игр прошло, Керрард. Ты присоединишься к нам, или же вся твоя цитадель будет разрушена до последнего камня.

Полковник взревел в ответ — со всеми силой и весом Горы, стоящей за его спиной:

— Иди и возьми нас!

И Лорелин отдала приказ, как будто слова ветерана освободили ее.

По команде старшей сестры тяжелый болтер загрохотал, оживая. Яростный гром оружия оглушал, и Кандас, перекрикивая его, рычала слова литании, точно и их нацеливая в радостно источающую гной фигуру внизу.

Но существо только вновь басовито расхохоталось все с тем же неподдельным весельем. В лучах прожекторов Крепости оно как будто стояло на сцене, руководя неким ритуалом.

— А, Дочери Трупа! — Его голос сочился радостью. — Чувства юмора вам все еще недостает, я вижу. — Затем великан повернулся к ним лицом, улыбаясь желтыми зубами, разведя руки и приветствуя полный залп болтера. Раны взрывались на его массивном гниющем теле, но он, казалось, просто впитывал весь урон, и разлагающаяся плоть быстро затягивала повреждения.

Продолжая стрелять, Кандас обрушила на него град проклятий.

Существо рассмеялось снова:

— Разве вы не видите, глупые дети, какие дары я несу? Они неистощимы — ибо всякая жизнь должна сгнить. И всякое разложение должно питать новую жизнь. Это — великий цикл, и вы можете остановить меня не больше, чем можете остановить собственное неизбежное гниение. — Он улыбнулся какой-то понятной лишь ему шутке, затем опустил взгляд и изобразил преувеличенное потрясение, видя, как вторая линия болтерных ран открывается поперек его груди, истекая крохотными мерзкими существами, точно ручейками крови. — Ну ладно, хватит. Щекотно же.

Вокс Лорелин вдруг ожил, треща и хрипя. Это был, несомненно, голос полковника, требующий прекратить огонь, но связь то и дело прерывалась, точно ее терзал невидимый воющий ветер…

Обжигающие и ледяные ветра, дующие насквозь через ее душу, скрежет и треск «Миры», когда ее корпус сминался, ее пустотные щиты отказывали один за другим. И сирены!..

Она не собиралась сдаваться этим призракам.

Оскалившись, Лорелин ответила твари:

— Здесь — Его место, священное и запечатанное. Здесь хранили свою веру, противостояли вам бессчетные поколения. А теперь Адепта Сороритас стоят на этих стенах. Мы — бастион, чудовище, и мы говорим: довольно. Мы говорим: эта война закончится здесь. До наступления ночи я подниму знамя Кровавой Розы над улицами Ванаара!

Новый раскат хохота, глубокий и низкий.

— Сестра, сестра, ты похожа на злую собачку — такая маленькая, но лаешь так яростно. — С усилием существо обуздало свое веселье. — Я намеревался дать Крепости время собраться с мыслями и капитулировать. Чтобы показать всю… хм-м… глубину моей щедрости. — Он ухмыльнулся снова, вероятно, некоей собственной отменной шутке. — Но что уж теперь. Кто посмеет сказать, что я не снисходителен? — Его голос сделался доверительным, почти заговорщицким. — Ваша гордость забавляет меня. И я позволю вам попробовать изменить мое мнение.

В наушнике вокса снова зазвучал голос полковника: обрывки звуков, фрагменты слогов, полные ярости. Лорелин проигнорировала его и отправила призыв своим сестрам, но их ответы тоже искажались. До нее доносились лишь обрывки слов, и она даже не знала, слышат ли ее сестры.

Лорелин подняла болтер и заметила, что Кандас сделала то же самое.

Существо внизу одарило их последней отеческой улыбкой и воздело длань;

— Ваше время истекает, дети.

Оно махнуло рукой, и позади него забили барабаны. Низкий, мощный и враждебный звук отражался от черных склонов стены, атаковал, казалось, сам камень. Он подавлял и повелевал; он вторгался в уши и в грудь, в разум и мысли. Под этим натиском звука Лорелин чувствовала, как рассыпается ее концентрация, как восстают и обретают голос ее страхи, как превращаются в пыль слова литании…

Она вскинула болтер и крикнула в ответ, вслух и по каналам изнемогающей вокс-связи:

— Милостью Твоей да познаю я стойкость и ярость!

Кандас подхватила молитву. Вокруг них дрогнувшие было солдаты собрались с духом, подняли свои винтовки и тяжелые орудия.

— Слушай мою команду! — проревел капитан.

Вражеский командир все еще хохотал — громким, раскатистым смехом, словно его непомерное веселье невозможно было сдержать. А армия за его спиной уже пришла в движение.

На противоположной башне полковник проделал серию резких, четких жестов, и его знамя хлопало, опускалось и поднималось в такт. Среди низкого грохота барабанов, среди натиска, что атаковал ее слух и душу, Лорелин поняла, почему он не остался в стратегиуме: пока его войска могли видеть своего командира, они будут следовать его приказам.

Что ж, его способности снова заслужили ее уважение.

Позади нее капитан прокричал:

— Прицельные залпы, огонь!

Барабаны все еще грохотали, когда раздался новый сокрушительный звук; само небо, казалось, отозвалось эхом.

Спущенное с поводка, вражеское войско рванулось вперед, в свет люменов. Тела падали друг на друга, скапливаясь в кучи у подножия стен и у запертых стальных ворот, но, обезумев, атакующие не обращали на это внимания. Руки царапали каменную поверхность, ломая когти и пальцы. Ржавые клинки ударяли в скалу, хотя не могли оставить на ней и шрама. Лорелин не видела этого со своей позиции, но камень был покрыт высеченными ликами Господа-в-Горе, множеством их, вечно глядящими на обожженные земли, и враги царапали и рубили Его глаза.

Она стреляла в них — одиночными выстрелами, снова и снова. Рядом с ней Кандас оставляла широкие просеки в массе культистов. Земля превратилась в болото из грязи и крови. Осаждающие поскальзывались и, незамеченные, оказывались затоптаны насмерть. Казалось невозможным одолеть высокие стены и их защитников, но от вражеского войска исходили миазмы, желтые смрадные испарения, полные неясной угрозы. Они казались почти живыми, скользя вокруг шлемов сестер, словно отыскивая любую щель, любое сочленение. У солдат были респираторы и защитные очки, и панцирная броня, но многие все же отступали, кашляя, шатаясь, плача, не в силах выдержать вездесущее зловоние.

Другие, более стойкие, повиновались приказу капитана и обрушили всю свою ярость на клубящуюся трясину внизу. Лазерные винтовки прорезали воздух, их узкие красные лучи искрились и шипели. Большие пушки рявкали и грохотали, целясь во все еще далекие башни. Ритмичными металлическими ударами отзывался ближайший «Нинор», хотя Лорелин не видела его в дыму.

Сердце Крепости по-прежнему билось.

— Это знак! Его воля, Его слово!

Сестра Риза перешла на бег, грохоча красными сапогами по черному камню и сжимая в руке болтер. Она резко остановилась, влетев в огромный сводчатый зал, служивший главным входом в цитадель.

По обе стороны зала тянулись резные каменные балконы, массивные, высеченные прямо в стене, с гроздью электрических факелов над каждым. Еще выше, блестя слюдяными глазами, Его лик следил за Его народом, строгий и неумолимый, как и всегда.

— Мы благословлены!

Акустика зала подхватывала слова, разносила эхом, придавая им силу и власть. Это не был вопль отчаяния; это было громогласное решительное требование, призыв к вниманию и к отмщению. Сестра битвы подумала о Квиллоне, но этому голосу недоставало глубины Квиллона, его внушительного тембра. В сравнении он звучал слишком резко и даже нагло.

Риза двинулась на голос.

Вскоре она увидела чьи-то спины и плечи — сорок или пятьдесят человек, все в безыскусной форме рабочих цитадели. Они приподнимались на цыпочки, опираясь друга на друга и вытягивая шеи, чтобы лучше разглядеть что-то. Многие из них держали пистолеты или оружие ближнего боя…

«Клянусь клинком Мины!»

Риза вдруг поняла, что происходит перед ней, и тревога нахлынула второй волной. Говорящий был не кто иной, как Арег Энилис, брат кастеляна. Он стоял на постаменте, на голову возвышаясь над толпой. Его лицо раскраснелось, и он вещал с безумным видом.

За его спиной была внутренняя дверь шлюза.

Риза растолкала толпу и пробралась вперед. Стоя на фоне стальной двери, главный священник цитадели поднял свой древний меч, ловя лезвием свет факелов в театральном жесте. Он обильно потел, и из его рта изливался неудержимый поток слов, распаляя толпу. Вокруг него собиралось все больше и больше людей. Неуверенные и напуганные, они все равно тянулись к нему, будто мотыльки — к пламени. Когда Риза добралась до переднего края толпы, они уже начали отвечать на воззвания священника, становясь беспокойнее и злее.

— Мы под защитой Господа-в-Горе! Мы не боимся!

Но они боялись, и Риза не могла не видеть этого. Страх поднимался над ними, точно дымка в жаркий день, дрожащий туман ужаса и гнева. Они были напуганы не меньше, чем обреченные солдаты на вершине стены…

«Во имя Трона!»

Во вспышке — пронзительной, как боль в ее руке, — Риза поняла. Люди цитадели, как солдаты, так и мирные жители, были гордым народом. Здесь жили, занозой в боку своего врага, многие поколения, защищенные и укрытые своим Господом-в-Горе. Он был крепостью вокруг них, скалой, на которой они стояли. Солдаты были хотя бы обучены; они встречали врага лицом к лицу, они понимали и слабость, и силу…

Но не эти люди: у них не было никакой подготовки, никакого понимания того, что на самом деле ждало снаружи. Риза даже не знала, случалось ли им хоть раз покидать Гору. Их гордость была велика, но лишена опоры, пуста, как сам этот зал, и шокирующе наивна. Но сейчас, в охватившем их ужасе, она оставалась единственным, за что они цеплялись. Им, защищенным своей неопытностью, нужно было верить в свое могущество.

Энилис встретился с ней взглядом — красная броня сестры ярко выделялась среди серых одежд, — но не замолчал. Он не мог остановиться.

— Слушайте меня! Страха нет! Смерти нет! Чудовищ нет! Мы — Его избранные! Мы можем победить!

Люди подхватили его слова, скандируя:

— Страха нет! Смерти нет! Чудовищ нет!

«Нет, — подумала Риза. — Это не вера, не истинная смелость. Это наивность, глупость…»

Но она едва успела шевельнуться, когда новый голос разнесся по залу, на сей раз — резкий и жесткий, привыкший командовать. Загрохотали решительные шаги, и отряд городских стражей порядка пробился через толпу с другой стороны, раздвигая людей на своем пути. Как и солдаты, они носили защитные очки и маски, однако у них не было прочных бронежилетов. Зато на их серых наплечниках блестел серебряный серп кастеляна.

И сам кастелян, Арег Мазхиэль, был с ними.

— Энилис! — рявкнул он своему брату командным тоном, и слово хлестнуло, точно удар плети. Пронзительные глаза Господа-в-Горе, блестя, смотрели сверху вниз на них обоих.

— Нет! — Предвидя противостояние, Энилис в ярости надвинулся на кастеляна. — Я устал от этой трусости! Этой осторожности! Нам дали знак! Наш триумф близок!

Все еще с клинком в руке, он бушевал, как фанатик, отчаянно жестикулируя. В углу его рта виднелась розовая пена.

Люди продолжали скандировать, будто слова были единственным, что придавало им смелости продолжать.

— Страха нет! Смерти нет!

Мазхиэль не замедлил с ответом:

— Наши воины умирают, чтобы защитить нас. Энилис, подумай…

— Нет, это ты подумай! — Священник пришел в абсолютную ярость, его волосы стояли дыбом, желтые глаза выкатывались из орбит. — Ты не делаешь ничего, только думаешь! Сидишь на своей административной заднице год за годом! Мы — дети Горы, мы — Его избранные! Мы можем победить!

Люди выкрикивали:

— Страха нет! Смерти нет!

Энилис убрал клинок в ножны, спрыгнул с постамента и в порыве страсти и неистовства бросился к брату. По его движениям Риза понимала, что он тоже напуган — как и солдаты, как и его народ. Но гордость заразила его не меньше, чем вражеская болезнь, — и он не мог признать поражения, не мог оказаться неправ.

Сестра Битвы понимала: он никогда не отступит. И во имя отрицания собственного страха совершит что-то безрассудное.

Желтые глаза кастеляна блеснули, но его речь оставалась братской.

— Энилис, прошу. — Он положил руку на плечо священника, но Энилис стряхнул ее, все еще кипя от ярости. — Мне нужна твоя помощь. Цитадели нужна твоя помощь. Мы не справимся без тебя.

Просьба была искренней, от всего сердца, но Энилис только фыркнул и обвел глазами толпу. Его взгляд скользнул по Ризе, затем остановился, вернувшись к ее фигуре в алой броне, все еще стоящей впереди. Он неприятно усмехнулся ей и возвысил голос:

— Я — Его слово. И я открываю ворота. Я покажу нашим врагам истинное значение веры!

— Нет… — выдохнула Риза, опомнившись. Она повторила громче, поднимая собственный голос к черным сводам над головой: — Нет, ты не сделаешь этого! От страха ты сделался безумным и отчаялся! Если у тебя осталась истинная вера, Энилис, если ты веришь в Его свет…

Она двинулась вперед, но Мазхиэль был быстрее.

— Остановите его! — приказал кастелян своим стражам и добавил: — Одно движение к панелям управления, Энилис, и я убью тебя на месте, будь ты мне брат или нет.

— Это не отвага! — Риза остановилась рядом со священником с другой стороны, схватила его руку и заломила за спину. — Это гордыня, Энилис! Безрассудство! — Она выговорила тише, но с дрожью истинной страсти: — И это грех.

— Грех, значит?! — Священник вырвался из ее хватки, его рука снова метнулась к мечу. Лицо заливал нездоровый румянец, глаза лихорадочно блестели. — Я был Его словом прежде, чем вы явились в мир со своим «Императором». И я — по-прежнему Его слово! Вы, женщины в кровавой броне, вы пришли, и вы хвастали — о, как вы хвастали! — и все равно ничего не сделали. Но я… я выиграю эту войну! Я — Его воин, и я — Его воля!

Толпа замолкла, наблюдая за столкновением. Если кто-то и отошел в сторону, Риза не видела таких.

Сестра Битвы снова схватила священника за руку и резко дернула, разворачивая его к себе лицом:

— Ты слишком много на себя берешь, Арег Энилис! Где твое смирение?

На миг Энилис заколебался, но затем взял себя в руки и снова оскалился, высвобождаясь.

— Мы — праведники, единственный истинный бастион. Вы, женщины, утверждаете, что вы — воины, но что вы сделали? Ничего! А потому забирайте свою гордыню, своего проповедника и убирайтесь отсюда! Возвращайтесь в Дыру-в-небе! — Он снова поднял голос до крика: — Вы не нужны нам! Мы не знаем страха! Мы не знаем страха!

Толпа подхватила его слова, выкрикивая все громче с каждым повторением. Все рабочие цитадели вокруг присоединились к хору, сосредоточив взгляды на Энилисе. Окрыленный их верой в него, он снова вскочил на постамент, выбросил клинок и свободную руку вверх, к далеким черным сводам потолка, к камню.

— Мы не знаем страха! Мы не знаем страха!

Мазхиэль стоял, глядя на него, и на лице кастеляна боролись ужас и трагедия — Риза могла только представить, что творилось в его разуме. Она видела, как он пошатнулся, опустил голову и беззвучно что-то пробормотал — возможно, свою собственную молитву, — а затем повернулся к сержанту рядом с собой, безликой фигуре с тремя полосками под серпом на наплечнике.

Толпа не унималась:

— Мы не знаем страха! Мы не знаем страха!

Придавленный грузом скорби, кастелян кивнул. Сержант поднял пистолет-автомат — у него была четкая прямая линия выстрела над головами стоящих людей.

Энилис не шевельнулся. С одухотворенным лицом он смотрел в гулкую пустоту сводов. Но его последователи увидели всё и в порыве яростного фанатизма бросились на сержанта и кастеляна.

Риза могла только вознести молитву, уходя прочь. Она все еще не нашла Квиллона и уже не знала, где искать.

И снова настроение в цитадели изменилось.

Теперь у людей появилась цель. Подгоняемые барабанами, они двигались тесными группами, голодные или осторожные, с оружием в руках, с блестящими дикими глазами. Квиллон быстро шагал мимо них, держа наготове лазерную винтовку, глядя прямо перед собой. Похоже, он точно знал, куда идет: миссионер направлялся назад, к центральной пещере и ее переплетенной паутине мостков. Риза шла рядом с ним, держа болтер в левой руке — той, что была из плоти. Она попробовала еще раз связаться по воксу со старшей сестрой, но каналы были теперь полностью пусты, и, проходя по тоннелям, Риза видела, что многие из станций-передатчиков вырваны со своих мест и болтаются, словно повешенные трупы.

«Успех нашей миссии…»

Выпотрошенные внутренности станций то и дело плевались искрами, разбрасывая отблески по стеклам угасающих люменов.

Смутное беспокойство терзало сестру, расползалось, точно растущая под доспехами плесень. Она сжала аутентические пальцы, позволяя неотступной боли служить укором за недостойные мысли. Ее броня была благословлена, дана ей после ритуала рукоположения. Это была Его защита, и усомниться в ней значило усомниться в Его воле и Его слове.

Даже Губительные Силы не могли коснуться…

Дыхание в воксе, горячее и шумное, заставило ее сглотнуть, и пот выступил на лбу. Это дыхание как будто говорило ей: «Мы видим тебя, дитя. Чуем тебя. Слышим. Ты не сбежишь от нас…»

Риза дернулась выключить вокс и поняла, что он и так выключен. От этой мысли стало еще хуже, и она с силой стиснула кулак. Боль в руке резанула по нервам, зато помогла прийти в себя.

Впереди быстро двигалась высокая сгорбленная фигура Квиллона. Он без малейших колебаний выбирал повороты. Если миссионера и донимал разлитый в воздухе ужас, он ничем не выказывал этого. Он шагал упорно и целеустремленно, даже фанатично. Его настроение напоминало Ризе об Энилисе, о его уязвленной гордости и глупой, пустой браваде, и она поймала себя на том, что задумалась, где заканчивается одно и начинается другое — где истинная смелость превращается в стыд, отрицание очевидного и грех. Энилис был полон пустых слов и чувства собственной важности, и его направлял страх, а не вера. А Квиллон…

«Прошу…»

Что ему нужно на самом деле?

— Стой, — негромко сказал миссионер. — Мы приближаемся к центральной пещере. Если враг желает остановить нас, это произойдет здесь. Будь начеку, сестра.

Риза хотела спросить, что он делает, но все его внимание было устремлено на то, что происходило перед ними.

— Поняла, — только и ответила она.

Серебристые волосы Квиллона слегка растрепал смрадный ветер из глубин. Покрытое морщинами лицо напряженно застыло. Пригнувшись в неожиданно искусной боевой стойке, миссионер поднял винтовку и двинулся вперед. Оттуда послышался раскатистый смех, такой же жгучий и пугающе глубокий, как и голос в воксе. Но ничего не шевельнулось.

Ничего, что Риза могла бы заметить.

Переключившись на «охотничье зрение», она увидела только ровное, почти равномерное тепло. Она не могла бы сказать, жар ли это, исходящий от корней Горы, от пламени так далеко внизу, или же нечто более близкое, нечто сочащееся, текучее, разрастающееся…

Смех прозвучал снова, повсюду вокруг нее. Он был внутри ее шлема, дробясь на краю слышимости, отыскивая путь в разум. По коже пробежали мурашки. Казалось, будто некие насекомые ввинчиваются в уши, будто черви и гусеницы по кусочку поедают ее…

Риза начала молитву:

— E spiritu Dominates…[16]

Квиллон подхватил ее слова, и его голос добавил боевой молитве глубины, от которой сердце сестры воспряло. Ее сомнения в нем начали испаряться, истончаясь до пара в воздухе.

Они прокрались вперед, до самого устья тоннеля, и остановились.

— Мы двинемся по внешнему краю, — тихо сказал миссионер. — По мосткам, осторожно, вниз в стратегиум.

Она бросила на него вопросительный взгляд.

— Сестра Риза… — Быстро оглянувшись вокруг, Квиллон встретился с ней взглядом. Его ржаво-карие глаза смотрели открыто, его искренность потрясала. — Мою миссию запечатал печатью Священного молчания сам архидьякон. Даже сейчас я не могу пояснить тебе, зачем я здесь, почему Адепта Сороритас получили приказ сопровождать меня. — Он смотрел на нее не мигая. — Но ты должна довериться мне. — Что-то мелькнуло вдалеке, в металлическом лабиринте. Оба они даже не шевельнулись. — И когда я отдам тебе последний приказ, прошу, поверь, что он исходит от Его воли и что ему следует повиноваться без колебаний. — Миссионер еще на миг задержал ее взгляд. — Ты понимаешь?

Она смотрела на Квиллона, на его колеблющиеся, будто призрачные, серебристые волосы. Она хотела спросить его, что они делают здесь, знала ли Лорелин… Не в этом ли причина того, почему их так мало — один отряд против целого города?

«Этот приказ исходит от Его воли».

В глубине лабиринта что-то пробежало снова.

Понизив голос, Риза произнесла:

— Мне нужна твоя нерушимая клятва, брат. Клятва Его именем, что ты заслуживаешь доверия Адепта Сороритас. Что ты — служитель Терры и света.

Квиллон ответил негромко, но убежденно:

— Истинной моей верой, сестра, повелением Синод-Министра и испытанием мытарства, которое мы перенесли, чтобы прийти сюда, клянусь. Я — лишь слуга Его воли.

Риза вгляделась в его лицо, но не могла отыскать ничего, кроме полной искренности. Ей все еще было не по себе, но она не знала, в чем причина: во влиянии Губительных Сил — или в самом Квиллоне.

Но если миссионер пал, то она тем более должна оставаться рядом с ним…

Чтобы казнить его, даже если это станет последним ее деянием.

— Хорошо, — сказала Риза ровным тоном, тщательно следя за голосом. — Тогда продолжим.

Квиллон кивнул с серьезным лицом:

— Благодарю, сестра.

Вместе они отважились ступить в неестественное тепло пещеры.

Они бежали.

Риза была впереди, и ее сапоги отрывисто стучали по ржавеющему металлу мостков. Квиллон за ней бежал тише, хлопая полами мантии, крепко сжимая лазерную винтовку в руках, будто святой талисман. Он излучал настойчивость, глубинную необходимость торопиться, и это чувство подталкивало Ризу в спину, пока они бежали к арке, направляясь к покрытому письменами тоннелю, ведущему в стратегиум.

Квиллон так и не сказал ей, что ищет. Ризе хотелось расспросить его, остановиться и прижать его к черному камню, потребовать ответов: зачем он здесь, зачем они здесь, зачем они преодолели половину Галактики и ввязались в длящуюся столетиями войну?..

Чем больше она думала об их пришествии, тем меньше видела в нем смысла. Почему их всего шестеро? Если Синод-Министра знал о Беллефероне и силах Ванаара, почему орден не послал полную прецепторию сестер? Почему не сжег зараженный город ударом с небес?

Ей все сильнее казалось, что воина не имеет значения. Или, во всяком случае, важна не настолько, как тот предмет, что искал Квиллон. И от этой мысли Ризу накрыла новая волна тошноты, с которой она едва справилась.

— Именем Его…

Миссионер дал ей клятву — Его именем. Солгать такой клятвой значит впасть в ересь. Но и поверить ложной клятве — ересь. А равно и полнейшая глупость…

Где-то во тьме что-то скрипнуло. Что-то большое, очень большое. Помимо воли Риза остановилась, сканируя пространство обычным зрением и инфракрасным, но не могла ничего различить.

— Мы должны идти! — Квиллон почти врезался ей в спину. Его нетерпение звенело в воздухе.

— Подожди, — сказала Риза, вглядываясь в бескрайнюю темноту.

За первым скрипом последовал второй, протяжнее и громче. Это был звук металла — визжащего, рвущегося, падающего металла.

Звук рушащихся мостков.

— Глаза Доминики!.. — выдохнула Риза едва слышно, и ее восклицание потонуло в шуме: вслед за скрежетом раздалось треньканье рвущихся кабелей, а затем — раскатистый удар падения.

Шум был невероятен. Казалось, сама Гора содрогнулась. За первым скрежетом и грохотом прозвучал второй, потом третий — чуть меньше, но столь же пугающий. Вся паутина мостков была пронизана гнилью, и теперь она падала — вся. Охваченная ужасом, Риза оглянулась на ржавчину вокруг и под ногами.

— Бежим!

Квиллону не нужно было кричать: она уже сорвалась с места.

Будто сама сталь готова была предать их, уронить в раскаленное жерло Горы — они бежали. Господь-в-Горе, сам Император, был с ними, внимая молитвам: они сумели достичь камня. Квиллон тяжело дышал, но не собирался сбавлять шага. Они добрались до внешней двери шлюза и до открывающегося устья тоннеля…

И остановились. Снова.

Каменный проход перед ними исчезал в полной черноте. Станции-передатчики, висящие провода, люмен-лампы — все подернулось толстым слоем мха, зеленого и жадного, выросшего так быстро, словно он был здесь всегда, выжидая. Мох и плесень прогрызали себе путь через сталь и камень, будто коррозия, обретшая разум. Невидимые ужасы таились впереди.

Риза включила фонарь на броне, направив узкий белый луч вниз, в проглотившую его тьму.

— Мы должны идти дальше, — сказал Квиллон. — Мы должны добраться до стратегиума.

Сестра Битвы пристально взглянула на него. Проповедник не поднял на нее глаз. Он смотрел вниз, в тоннель, туда, где тонул свет. Смотрел так, словно видел там что-то.

Словно ждал.

Риза стиснула пальцы, обращаясь к привычной очищающей боли. Ее разум полнился ползающими тварями, червями, что вгрызались в мысли острыми зубами, рвали их на части, оставляя дыры. Повторяя едва слышно слова литании, она заглянула в тени, что обступили ее одинокий луч фонаря.

Позади раздался новый стон металла, хлестнувший будто бичом и заставивший двинуться вперед: какие бы чудовища и безумие ни ждали внизу, они не могли отступить.

— Милостью Его…

Со всей осторожностью Риза принялась спускаться по тоннелю. Позади нее хрипло дышал Квиллон — сбивчиво, с трудом, словно воздух был полнен спорами, — но он не замедлял шага, и его настойчивая уверенность не колебалась. Риза двинулась быстрее, пока наконец не перешла наполовину на бег. Луч фонаря дергался в такт ее поступи. Из теней скалились невидимые кошмары, тянулись невидимые руки, чтобы схватить ее. Страх поднимался в ее груди, подобно инфекции. Она заметила, что задыхается, дышит так же глубоко, как Квиллон, все еще пыхтящий позади. Пытаясь сосредоточиться и очистить разум, Риза едва не споткнулась о тело под ногами.

Нет, не одно тело. Больше.

Они принадлежали к стражам порядка цитадели, но их лица не были закрыты. И выглядели они так, будто были мертвы уже давно. Плесень расползлась по их лицам, затянув открытые глаза. Некоторые все еще держали оружие — дубинки и пистолеты, которые она уже видела раньше.

«Присоединяйся к нам, — говорили они. — Тебе нужно только перестать сопротивляться, только лечь здесь. Мы сделаем остальное».

Содрогнувшись и ожидая, что трупы потянутся к ней, стоит ей шевельнуться, Риза переступила через первое тело. Оно не двинулось, лишь глядело гниющими глазами в потолок тоннеля.

— Уже недалеко осталось, — сказал Квиллон. Риза не знала, ей или самому себе. — Поистине, мы благословлены. Позволь мне пройти, сестра. Я знаю, что я ищу.

Впереди в комнате мерцал свет — неяркий, но достаточный, чтобы можно было видеть. И там, у панели управления, стоял знакомый силуэт. Одетый в серое, как и его люди: человек, который приветствовал их по прибытии и который теперь стоял на их пути.

Арег Мазхиэль, кастелян Крепости.

И четверо стражей цитадели, последние из оставшихся.