Сорок первое тысячелетие.

Уже более ста веков Император недвижим на Золотом Троне Терры. Он — Повелитель Человечества и властелин мириадов планет, завоеванных могуществом Его неисчислимых армий. Он — полутруп, неуловимую искру жизни в котором поддерживают древние технологии, ради чего ежедневно приносится в жертву тысяча душ. И поэтому Владыка Империума никогда не умирает по-настоящему.

Даже в своем нынешнем состоянии Император продолжает миссию, для которой появился на свет. Могучие боевые флоты пересекают кишащий демонами варп, единственный путь между далекими звездами, и путь этот освещен Астрономиконом, зримым проявлением духовной воли Императора. Огромные армии сражаются во имя Его на бесчисленных мирах. Величайшие среди его солдат — Адептус Астартес, космические десантники, генетически улучшенные супервоины.

У них много товарищей по оружию: Имперская Гвардия и бесчисленные Силы планетарной обороны, вечно бдительная Инквизиция и техножрецы Адептус Механикус. Но, несмотря на все старания, их сил едва хватает, чтобы сдерживать извечную угрозу со стороны ксеносов, еретиков, мутантов. И много более опасных врагов.

Быть человеком в такое время — значит быть одним из миллиардов. Это значит жить при самом жестоком и кровавом режиме, который только можно представить.

Забудьте о достижениях науки и технологии, ибо многое забыто и никогда не будет открыто заново.

Забудьте о перспективах, обещанных прогрессом, о взаимопонимании, ибо во мраке будущего есть только война. Нет мира среди звезд, лишь вечная бойня и кровопролитие да смех жаждущих богов.

Сирены взвыли, хотя до смены оставался целый час, если не больше.

Жители города-улья замерли как один. Люди отрывались от работы, миллионы глаз сверялись с часами, широко распахивались в изумлении. Смолкли разговоры, хотя кто-то пытался шутить, чтобы скрыть напряжение. Дети заплакали. Часовые с Куртины засыпали командные станции Главного хребта вокс-запросами с требованиями подтверждения и уточнения. Смотрители и управляющие на фабриках и заводах пытались вернуть подчиненных к работе, это у них не очень получалось. Проверка, не иначе? Или ошибка. Еще мгновение — и сирены снова умолкнут.

Но сирены не затихали.

Где-то через минуту разразились воем и сигналы оповещения в центральном районе. Вскоре к вою присоединились гудки фабрик по всему нижнему улью, в доках и трущобах за рекой. Зазвучали даже огромные церемониальные горны на вершине Базилики Экклезиархии.

Улей Вервун кричал на все голоса.

Повсюду вращались мигалки, внешние жалюзи автоматически закрывались, блокируя окна. Информационные экраны потухли, стерев мерцающие линии прогнозов погоды, температуры, курса валют, сводок новостей и текущих показателей производства. Через несколько секунд по всем экранам побежала одна строчка: «Пожалуйста, сохраняйте спокойствие».

В залитых огнями залах Первой Вервунской литейной, в основном районе обработки руды, к западу от Террикона, — конвейеры, груженные необработанными камнями, прогрохотали к отвалу, и сработала аварийная остановка. Над хранилищем главной плавильни начальник производства Эган Сорик встал из-за заваленного бумагами стола и прошел к витражному окну кабинета. Он смотрел на огромный замерший цех, не веря собственным глазам, затем натянул рабочую куртку и вышел на мостки, вглядываясь в тысячи толпящихся внизу рабочих. Ворр, его помощник, заторопился следом, и звон его тяжелых металлических башмаков о решетки мостков влился в общую какофонию гудков и сирен.

— В чем дело, шеф? — выдохнул он, подходя к Сорику и вытаскивая трубки респиратора изо рта.

Сорик покачал головой.

— В пятнадцати тысячах кубов потерянной продукции, вот в чем гребаное дело! И это только начало!

— Что вы думаете? Неисправность?

— По всему улью сразу? Включи мозги! Неисправность?

— Ну а что тогда?

Сорик помолчал, задумавшись. Приходящие на ум объяснения ему не нравились.

— Молю Императора, только бы не…

— Что, шеф?

— Зойка… Зойка снова идет войной.

— Что?

Сорик презрительно оглянулся на своего помощника и потер лоснящийся лысый лоб расшитой золотом манжетой.

— Ты новости вообще читаешь?

— Только прогноз погоды и результаты матчей, — пожал плечами Ворр.

— Ты идиот, — заключил Сорик. «И слишком молодой, не помнишь», — подумал он. Проклятье, да он сам был юнцом, но отец его отца рассказывал ему о Торговой войне. Значит, то, что было девяносто лет назад, — не случайность? Неужели опять? Но новостные пикты пестрели этим последние несколько месяцев: Зойка молчит, Зойка сворачивает торговлю, Зойка возводит бастионы и размещает войска вдоль северных стен.

Такой тревоги не поднимали со времен Торговой войны. Это факт.

— Будем надеяться, что ты прав, Ворр, — сказал он. — Давай надеяться, что это хренова неисправность.

В этот первый день стемнело рано. Мрачное небо пятнали черные столбы дыма, поднимающиеся над ульем и наружными районами, и пепельная завеса, расстелившаяся над лугами к югу. Густой, подсвеченный огнями черный дым клубился над шахтерским районом и промышленной зоной к югу от Куртины, а к северу от реки, среди покореженных цистерн и хранилищ в Хасских доках, тусклым коричневым пламенем светилось горящее топливо. Над разбросанными тут и там сотнями костерков поднимались нити белого, серого и сиреневатого дыма.

Обстрел продолжался, несмотря на Щит. Исполинский полупрозрачный зонт энергии поля вытянулся из огромной Колонны Щита в центральном районе, куполом простираясь над ульем и прикрепившись к якорным подстанциям в Куртине.

Тысячи снарядов и ракет врезались в него каждую минуту, оставляя вмятины в мареве энергии и заставляя его покрываться рябью и колыхаться, как зеленое желе. Изнутри Щит выглядел словно зеленое небо, расцветающее огнями.

Наблюдатели на южной стене, большей частью солдаты Вервунского Главного, смотрели сквозь дым и пламя внешних трущоб в скопы и магнокуляры — вдали над лугами мерцала сплошная стена пламени шириной в семьдесят километров. Дым над лугами — пепельно-серый, но исчерканный черным над редкими пожарищами у горизонта — приглушал умирающий свет южного неба. Яркие секундные вспышки подсвечивали марево горизонта, знаменуя свирепую схватку, развернувшуюся за горизонтом. Вот уже два часа с бронетанковой колонной генерала Виголайна не было связи.

Теперь, когда Щит укрывал основной улей, вдвойне доставалось внешним трущобам, зонам тяжелой промышленности и шахтерскому району. Незащищенные районы безжалостно вспахивали снарядами дальнобойные орудия, осадные минометы и зажигательные снаряды. Когда солнце зашло, южные окраины превратились в темную бесформенную массу, усыпанную тысячами огней, над которой словно повисла пелена непрерывных взрывов. С Куртины было видно, как воздушные волны, расходящиеся от каждого сильного удара, гасят костры.

Население южных наружных трущоб составляло приблизительно девять миллионов — плюс еще шесть миллионов рабочих, которые жили в главном улье, но выбирались на работу в промышленный район и шахты. Убежищ на всех не хватало. Кто-то спрятался в подвалах и подземных складах, и многие были там погребены. Бронебойные снаряды взрывами выхватывали их оттуда, будто крыс, опустошая временные убежища. Другие оказались погребены под тысячами тонн обвалившегося камня.

Было в южных трущобах несколько надежных, хорошо укрепленных убежищ для официальных лиц и местных управленцев. Эти убежища были построены девяносто лет назад, во время Торговой войны, и немногие из них оказались в рабочем состоянии. Группка управляющих трущобами два часа потратила на попытки подобрать верный рунный код, который впустил бы их в предписанное убежище, и в итоге их испепелила ракета прежде, чем они смогли попасть внутрь. Другая группа, двумя блоками севернее, вынуждена была отбиваться от перепуганной толпы, пытавшейся также укрыться от огня. Офицер УКВГ, возглавлявший группу, открыл огонь, пытаясь отогнать обезумевших горожан, чтобы высокопоставленный чиновник, хозяин мельниц со связями в гильдиях, открыл свое убежище.

Бомбардировки продолжались днем и ночью еще две с половиной недели. К двенадцатому дню день и ночь были едва различимы из-за тумана-дымки, повисшего над ульем Вервун. Щит оставался несокрушимым, но южные внешние трущобы и предприятия обратились в выжженную пустошь площадью пятьдесят километров. Некоторые снаряды прицельно били с перелетом Щита, катастрофически повредив незащищенные северные районы и значительную часть Хасских доков.

Днем шестого дня маршал Эдрик Кроу, назначенный Легислатурой преемник Гнайда, распорядился закрыть Южные врата в улей. Новый маршал, брат лорда Кроу из одноименного благородного дома, долго служил старшим полковником в Вервунском Главном, и его назначение поддержали семь из девяти благородных домов. Благородный дом Анко — выдвигавший собственного кандидата, Хескита Анко, — голосовал против. Благородный дом Часс воздержался.

Маршал Кроу был бледным светловолосым гигантом, сильно за два метра ростом. Его свирепые черные глаза и тяжелый взгляд были предметом казарменных легенд, но сам он был спокойным, тихим человеком, справедливым и воодушевляющим лидером, за что и был любим людьми. Перевес голосов благородных домов отражал их уверенность в нем — и то, что они рассчитывали, что он будет отвечать за свои действия при любых обстоятельствах. Хескит Анко, оплывшее смуглое животное, понимавший войну скорее с позиций политики, чем тактики, был назначен старшим штабным офицером у Кроу, чтобы дом Анко унялся. Эти двое не ладили, и их гневная ругань в Штабе домов вскоре стала притчей во языцех.

Решение Кроу закрыть врата — а на тот момент все еще оставалось с полмиллиона беженцев, тянущихся в южные районы в поисках прибежища через Хасский западный, Сондарские врата и врата Кроу, — удивило дома и всю Легислатуру. Многие сочли, что Кроу уступил постоянному давлению Анко. Дом Часс, дом Родъин и семь ординарных домов выдвинули вотум порицания, негодуя по поводу жестокости таких действий. Полмиллиона, обреченные на смерть у запертых ворот. «Это вызов человечности», — заявил лорд Родъин в зале Легислатуры.

На самом же деле на решение Кроу гораздо больше повлиял совет комиссара Каула, который вернулся с фронта на второй день вместе с клочьями уцелевшей танковой дивизии. Несмотря на потери, которые понесли силы Виголайна, многие чествовали Каула как героя. Он единолично развернул более тридцати машин и экипажей и вернул их домой, также доставив ценнейшие сведения о враге. Информационные экраны вовсю превозносили его героизм и преданность. Его имя звучало в лагерях беженцев, во всех скоплениях рабочих и горожан. Придумали титул Народного Героя — и он прижился. Многие ожидали, что его наградят, низший класс считал его настоящим народным героем, достойным звания маршала куда больше, чем Кроу. Когда на девятый день Легислатурой были опубликованы нормы воды, пищи и энергии, на информационных экранах транслировалось обращение Каула, где он утверждал, что намерен не только ревностно блюсти соблюдение норм другими, но и нормировать собственный рацион. Хитроумная пропаганда была придумана самим Каулом, и население улья почти единодушно приняло ограничения, желая быть «верными Народному Герою и его самоотверженности».

Кроу быстро понял, что не стоит недооценивать влияние Каула как популярной фигуры. Но это также значило, что ему приходилось считаться со стратегическими идеями Каула.

Кроу, Анко и высший эшелон офицеров провели большую часть пятого дня на совещании. Они до отказа забили зал совещаний в Штабе домов в Главном хребте. Вполне ожидаемое молчание воцарилось среди собравшихся офицеров, когда Кроу предложил Каулу дать оценку силам противника. Каул поднялся, представив обозрению грубо, напоказ зашитую шрапнельную рану на лбу (еще один продуманный ход в игре Каула).

— Трудно переоценить силу противника, — сказал Каул, и дроны разнесли его спокойный голос по огромному залу до самого купола. — Я нечасто видел военную мощь такого уровня. Восемьдесят или девяносто тысяч единиц бронетехники, тысячи орудийных батарей и многомиллионные пехотные войска.

В зале воцарилось гробовое молчание.

Маршал Кроу попросил комиссара подтвердить только что сказанное. Во время Торговой войны, девяносто лет назад, улей Вервун противостоял армии Зойки в 900 000 человек — и едва выжил.

— Миллионы, — просто повторил Каул. — Конечно, в моем положении сложно было подсчитать точно, но…

Среди офицеров раздались смешки.

— Но я уверен по одному только расположению, что не менее пяти миллионов солдат шли следом за бронетанковым авангардом. И это — лишь те, кто был в поле зрения.

— Абсурд! — вскричал вице-маршал Анко. — Улей Вервун вмещает более сорока миллионов людей, и мы набираем полмиллиона солдат. Зойка в три раза меньше Вервуна. Как вообще они могли вместить пять или больше миллионов солдат?

— Я говорю только о том, что видел, генерал.

Офицеры перешептывались.

Кроу запросил орбитальные снимки, надеясь, что они либо подтвердят, либо опровергнут эти невероятные утверждения. Но дым от продолжающейся бомбардировки так окутывал континент, что ничего было не разобрать. Он вынужден был положиться на оценку Каула, оценку, которую поддержали многие из орудийных команд, вернувшихся с поля боя.

Также Кроу понимал, что спорить с Народным Героем — политическое самоубийство.

Кроу прочистил горло и посмотрел на комиссара через стол.

— Ваши рекомендации, комиссар?

— Южные врата в улей нужно закрыть. Рано или поздно бомбардировки прекратятся. И тогда зойканские легионы обрушатся на нас всей своей мощью. Может быть, уже сейчас они приближаются и под прикрытием артобстрела входят в южные районы. Мы должны обезопасить себя.

Кроу молчал. Его офицеры у ворот постоянно приносили ему отчеты о приеме беженцев, неутешительную статистику раненых и обездоленных, которые пытались попасть в улей уже шестой день. Но с Каулом не поспоришь.

— Южные врата закрываются завтра в девять. — Кроу надеялся, что ему не придется долго жить с этим бесчеловечным поступком на совести. (Для справки — ему и не придется.)

Пока смысл этого решения доходил до сознания ошеломленных офицеров, полковник Модайл распорядился привести в боевую готовность башенную артиллерию. По первому же сигналу орудия были подготовлены, но более мощные тяжелые пушки, ждавшие своего часа с Торговой войны, все еще хранились на резервных складах внутри самой Куртины. Вице-маршал Анко доложил, что работа уже идет полным ходом. Основная огневая мощь улья будет готова в течение двух дней, так что город наконец-то сможет ответить дальнобойным огнем на бомбардировки.

— Что насчет подкреплений, которые обещал верховный лорд Сондар? — спросил офицер артиллерии.

— Десять полков вспомогательных войск направляются к нам на юг от Северных литейных групп именно в эту минуту. Улей Ванник обещал девять полков в течение недели.

— А прошение к Империуму? — спросил комиссар Тарриан, начальник УКВГ.

Кроу улыбнулся.

— Воля Императора на нашей стороне. Военмейстер Макарот уже откликнулся на наши просьбы. Обычно его войска находятся в месяце пути, но сейчас нам повезло. Отряд с Монтакса, перегруппировавшийся, чтобы присоединиться к основному походу магистра войны в систему Кабала, находится всего в девяти днях отсюда. Его перенаправили. Шесть пехотных полков Имперской Гвардии и три бронетанковые группы тоже идут прямо к нам.

Зал зашумел, раздались радостные восклицания.

Кроу поднялся и попросил тишины.

— Но они еще в девяти днях отсюда. Мы должны быть сильными, быстрыми, мы должны хорошо защищаться до их прибытия. Южные врата закрываются завтра в девять.

Каул направился прямо в Штаб домов, когда ему воксировали новость. Он обходил южную Куртину, так что ему потребовался почти час, чтобы пересечь улей и попасть в Главный хребет.

Зал управления был в хаосе. Клерки Муниторума, полковые помощники и прочий младший персонал суетились, переговаривались, паниковали, передавали доклады операторов, следя за работой главных тактических когитаторов, сконцентрированных на нижнем уровне огромной округлой комнаты. Многие офицеры Вервунского Главного и некоторые из УКВГ тоже толклись тут, надеясь выяснить, правдивы ли слухи.

Каул протолкался мимо зевак в дверях зала и отправил многих на их станции в достаточно резких выражениях. Никто не пререкался. Они салютовали и быстро освобождали ему дорогу. Он пересек широкий зал и поспешил по железной лестнице на верхний этаж, где начальники отделов собрались за огромным подсвеченным схемным столом. Младшие помощники и техники, многие с важными вокс-докладами, освобождали ему дорогу без вопросов.

Маршал Кроу председательствовал за схемным столом. Его глаза были темнее, чем когда-либо прежде, а фуражку он снял, так как она была слишком тяжела сегодня. Его личный телохранитель Исак, облаченный в бронированный бордовый костюм, с кобурой под мышкой, маячил у него за плечом. Вице-маршал Анко, одетый в увешанную медалями белую парадную форму, стоял рядом, бросая сердитые взгляды. Он был на торжественном ужине, организованном Домом Анко, чтобы приветствовать вольпонцев. Штурм и его помощники стояли рядом, облаченные в парадную форму Вольпона. Здесь же был и Ксанс из Севгрупп, выглядящий усталым и измученным, так же как и остальные его старшие офицеры; нармянин Гризмунд и его танковые бригадиры, Нэш из Роанских Диггеров со своими адъютантами и еще с десяток старших офицеров Вервунского Главного, а также комиссар Тарриан из УКВГ.

— Это правда? — спросил Каул, снимая фуражку, но не утруждаясь больше никакими формальными приветствиями.

Кроу кивнул — молча.

Тарриан прокашлялся.

— Улей Ванник уничтожен девяносто минут назад.

— Уничтожен?

— Уверен, вы знакомы с этим понятием, Каул, — ровно сказал Кроу. — Его больше нет.

— Зойке оказалось это по силам. Мы не понимаем, как. Каким-то образом они пробрались внутрь Щита и взорвали ядерную бомбу…

Кроу прервал Анко на полуслове:

— Как — не главный вопрос, вице-маршал! Есть тысячи «как» для обсуждений! Главный вопрос: почему?

— Я согласен, маршал, — заговорил генерал Штурм. — Мы должны учитывать, что это могло быть непреднамеренно. Я видал города, уничтоженные случайно, из-за нерасчетливой атаки. Возможно, улей Зойка намеревался захватить Ванник, но не рассчитал… силу.

— А как ее рассчитать, когда используешь атомное оружие? — поинтересовался спокойный голос, донесшийся от лестницы. Собравшиеся повернулись.

— Гаунт… — Полковник Жильбер из вольпонцев выдохнул с присвистом.

Высокий новоприбывший носил комиссарскую фуражку и длинный черный кожаный плащ. Он шагнул к ним в запыленной в пути одежде и энергично салютовал маршалу Кроу.

— Полковник-комиссар Гаунт, Танитский Первый. Мы прибыли, чтобы поддержать вас, и тут как раз это произошло.

— Добро пожаловать, Гаунт. Жаль, что события отравляют радость видеть вас, — ответил беловолосый гигант с уважением. — Расквартированы ли ваши люди?

— Они направлялись к своему расположению, когда я уходил. Я прибыл так быстро, как только мог.

— Знаменитый Гаунт, — шепнул Анко Тарриану.

— Ты, конечно, имеешь в виду — печально знаменитый? — пробормотал Тарриан в ответ.

Гаунт подошел к схемному столу, стаскивая перчатки и изучая дисплей. Затем поднял взгляд и коротко кивнул, приветствуя Нэша.

— Рад встрече, генерал.

— Рад видеть вас, комиссар, — ответил Нэш. Их силы служили бок о бок на Монтаксе, и они испытывали искреннее взаимное восхищение друг другом.

Гаунт приветствовал нармянских офицеров, затем посмотрел на Штурма, Жильбера и остальных вольпонцев, недружелюбно воззрившихся на него.

— Генерал Штурм, счастлив видеть вас. И майор Жильбер.

Жильбер чуть было не ляпнул что-то, но Штурм шагнул вперед, протягивая Гаунту руку.

— Отвага Жильбера при Монтаксе принесла ему звание полковника, Гаунт.

— Мои поздравления, Жильбер, — широко улыбнулся Гаунт и крепко пожал руку генералу.

— Отрадно знать, что к нам присоединились еще отважные, надежные силы Гвардии, Гаунт. Добро пожаловать.

Гаунт улыбнулся про себя. Последний раз, когда он лично встречался со Штурмом, еще на Вольтеманде, напыщенный осел грозил ему военно-полевым судом. Гаунт не забыл, что бездумные приказы Штурма привели к обстрелу своих, и это стоило тяжких потерь рядам Призраков.

«Да ты разыгрываешь это шоу товарищества, просто чтобы выглядеть получше в глазах местных вельмож, — подумал Гаунт, отвечая на взгляд Штурма прямо и не мигая. — Ты невероятная дрянь, и мне жаль, что здесь заправляют подобные тебе». Но Гаунт был «политическим животным» не менее искушенным, чем военным лидером, и прекрасно знал, как играть в эти игры.

— Не сомневаюсь, что наши достойные братья с Вольпона справились бы и без нас.

Штурм кивнул, завершая рукопожатие, и явно пытался разобраться, было ли в комплименте Гаунта завуалировано некое оскорбление.

— Исходя из вашего первого замечания, можно ли предположить, что вы рассматриваете гибель улья Ванник как предумышленные действия? — Каул шагнул вперед, чтобы посмотреть в лицо Гаунту. Имперские комиссары обменялись короткими приветственными кивками.

— Комиссар Каул, Народный Герой. Много воды утекло с Бальгаута.

— Но память свежа, — ответил Каул.

Гаунт отвернулся.

— Каул понял меня верно. Противник преднамеренно уничтожил улей Ванник. Какие еще могут быть объяснения применению ядерного оружия?

— Суицид, — сказал Гризмунд. — Загнанный в угол, измученный осадой — возможно, акт отчаяния перед лицом ликующего противника. Взрыв ядерного завода улья.

Несколько вервунских офицеров выразили недоверие.

— Вы мало знакомы с Вергхастом, генерал, так что мы не станем обижаться на ваш комментарий, — мягко сказал Тарриан. — Но ни один вергхастит не опустится до такого малодушия, чтобы уничтожить себя на глазах у врага. Ульи — это все, храни нас Император. Мы прославляем и почитаем Его через них. Улей Ванник уничтожил бы себя не скорее, чем мы.

Многие за схемным столом поддержали его.

— Храбрые слова, — сказал Гризмунд. — Но если завоюют этот улей, спаси нас Император… Отдадите вы его в руки врага?

Множество негодующих голосов раздалось в зале, но слова Гаунта заставили всех умолкнуть:

— Я уверен, что генерал не ставит под сомнение вашу преданность. И есть логика в его словах, но я сомневаюсь, что улей Ванник поддался чему-то, кроме превосходящей силы захватчика.

— Но почему? — воскликнул Кроу. — И вот снова этот вопрос! Вторжение, завоевание… это я могу понять! Но уничтожить то, что хочешь захватить? В чем смысл?

— Маршал, мы должны признать горчайшую правду, — сказал Гаунт. — Я изучил присланные мне данные по этому вопросу. Помнится, комиссар Каул докладывал о миллионах врагов — оценка, не выдерживающая никакой критики, если учесть вместимость Феррозойки. Вот где ответ. Улей Вервун может собрать миллион солдат из населения в сорок миллионов. Зойка может собрать миллионы солдат, располагая населением, в три раза меньшим… только если задействовано все население.

— Что? — рявкнул Анко, пораженный нелепостью идеи.

— Продолжайте, комиссар, — сказал Кроу.

— Это не завоевательная война. Это не война ульев, не коммерческая стычка, не новая Торговая война, как вы это называете. Зойка собирается, вооружается и нападает, не чтобы завоевать и контролировать промышленность ульев на этой планете или поработить старого соперника — улей Вервун. Они поднялись, чтобы истребить вас.

— Скверна, — пробормотал генерал Нэш, медленно осознавая.

— Именно, — сказал Гаунт. — Чтобы обратить в армию не только боепригодных мужчин, но и рабочих, их семьи, нужен склад ума фанатика: вирус безумия, порча, скверна. Порочные силы Хаоса овладели Зойкой, в этом нет сомнений. Яд варпа просочился в умы ваших достойных соседей и наставил каждого мужчину, женщину, даже ребенка, на безумный путь изничтожения этого мира и всего, что есть в нем.

Группа местных солдат в синих шинелях ждала их у входа в выцветший комплекс навесов в ослепительно-белом свете натриевых ламп. Оружие висело через плечо, на головах были шерстяные фуражки, на перевязях болтались шипастые шлемы. Они фонариками указывали отряду дорогу.

Сержант Маколл первым попал внутрь комплекса, вздымая мотоциклом волны маслянистой грязи на рокритовой дороге, и поставил мотоцикл на подножку. Тяжелая машина накренилась влево и затихла, оборвав гортанное урчание. Маколл спешился, как раз когда транспортеры танитцев с грохотом вкатились во двор следом за ним.

Маколл всмотрелся в заводские навесы вокруг них. Унылое место, но Танитскому Первому приходилось и похуже. Несмотря на рев моторов и крики, он ощутил присутствие кого-то за спиной и развернулся прежде, чем тот успел вымолвить слово.

— Потише! — сказал некто, подошедший со спины. Это был высокий, хорошо сложенный мужчина лет двадцати с небольшим, одетый в местную униформу. Застежки на вороте капитанские. Его правая рука была намертво примотана к груди толстой перевязью, так что шинель надета лишь наполовину, на второе плечо — внакидку. Маколл подумал: капитану повезло, что рукав пустовал временно.

Маколл кратко салютовал.

— Простите, вы застали меня врасплох. Сержант Маколл, Пятый взвод, Танитский Первый и Единственный.

Капитан неловко салютовал в ответ левой рукой. Маколл заметил, что он к тому же хромал, а на лбу, щеках и вокруг глаз красовались желтоватые синяки.

— Капитан Бан Даур, Вервунский Главный. Добро пожаловать в улей Вервун.

У Маколла вырвался хрюкающий смешок. Его еще никогда не встречали столь радушно в зоне боевых действий.

— Не могли бы вы представить меня своему главнокомандующему? — поинтересовался Даур. — Меня назначили вашим квартирьером. Не очень-то гожусь для чего-то другого, — добавил он, горько усмехнувшись и бросив взгляд на перевязанную руку.

Маколл пристроился в шаг ему, и они двинулись сквозь столпотворение людей, грузовиков, выхлопы моторов и разгрузочную суету. В резком свете осветительных панелей они отбрасывали короткие, дрожащие черные тени.

— Вы уже повидали сражение? — спросил Маколл.

— Ничего, за что можно дать медаль, — ответил Даур. — Я был на крепостном валу в первый день, когда начался обстрел. Даже не успел разглядеть, куда стрелять, когда мою позицию смяли, а меня погребли под обломками. Еще несколько недель, прежде чем я поправлюсь, но мне хотелось быть полезным, так что я вызвался стать вашим связным.

— То есть вы еще даже не видели врага?

Даур покачал головой.

— Никто не видел, кроме Народного Героя Каула и еще нескольких, кому повезло вернуться с поля.

Гаунт ощутил, что монументальная масса Куртины действительно вибрировала. Снаружи глухо ревел обстрел.

Капитан Даур и еще трое офицеров связи вели наблюдательную группу вверх по винтовой лестнице второй башни в Западной стене массивных Сондарских врат.

Гаунт привел Роуна, Маколла и рядового Майло в роли адъютанта. Генерал Гризмунд вместе со своими тремя старшими нармянами и генерал Нэш со своими двумя помощниками составляли остаток группы, плюс Тарриан от УКВГ. К ним приставили наряд телохранителей из тридцати солдат Вервунского Главного при полной экипировке.

Наблюдательная группа выбралась на вершину башни, где горячий ветер, пропитанный фуцеленовыми испарениями, набросился на них. Три ракетные установки были развернуты и приведены в боевую готовность, их расчеты находились здесь же. Однако перед визитом высокопоставленных гостей были возведены дополнительные защитные навесы, мешавшие безопасному отведению выхлопных газов от пусков ракет, поэтому сейчас установки стояли без дела. Расчеты отсалютовали вновь прибывшим.

— Это в нашу честь? — поинтересовался Гаунт у Тарриана, указывая на свежие защитные навесы.

— Разумеется.

— Вы блокировали целую защитную башню, просто чтобы мы могли безбоязненно поглазеть на Стену?

Тарриан нахмурился.

— Генерал Штурм выдвигал это требование каждый раз, когда посещал Стену. Я предположил, что вы и остальные высокопоставленные генералы будете ожидать того же.

— Мы пришли сражаться, а не прятаться. Уберите это и дайте пространство для работы расчетов.

Тарриан посмотрел на Нэша и Гризмунда. Нармянин коротко кивнул.

— Гаунт выразил наше общее мнение, — сухо сказал Нэш. — Нам не нужны знаки внимания.

Тарриан отвернулся от группы и начал раздавать приказы артиллеристам.

Остальные подошли к краю Стены и воспользовались магнокулярами или видоскопами, стоявшими там же на трехногих штативах. Майло передал Гаунту свой скоп, и комиссар ввел параметры расстояния, поднимая прибор и всматриваясь.

Под ними раскинулась унылая пустошь разбитых и беззащитных южных наружных трущоб. Признаков жизни не было, только яростный ураган вражеского обстрела проносился над ними по пути в улей. Часть попадала в трущобы, не долетая до улья, но в основном они попадали в саму Куртину. Гаунт вытянул шею, направляя скоп на склоны Стены. Насколько хватало глаз, ее адамантиевая поверхность была испещрена выбоинами и кратерами, как луна. Каждые несколько секунд орудия по обеим сторонам от них стреляли, чуть реже выплевывали снаряды могучие осадные батареи из своих ниш в Стене. Стена продолжала дрожать.

— И невозможно оценить масштабы… — начал Нэш.

Гризмунд покачал головой.

— Не совсем так, — ответил он, указывая на самый край огромного пустыря трущоб. — Нам сообщили, что это уже не работа дальнобойных орудий с полей. Это наступление сухопутных войск — бронетанковая колонна продвигается через наружные трущобы и промзону.

— Вы уверены? — спросил Гаунт.

— Когда пушки танков стреляют, видны вспышки огня. Четыре-пять километров, самые окраины наружных трущоб. Их оружие настроено на максимальную дальнобойность, так что вспышки получаются высоко, а потому заметны. Это просто наблюдения, подсчеты и оценки.

Гаунт поискал скопом вспышки. Как и Нэш, он был командующим пехоты, и всегда ценил техническую оценку опытных офицеров, подкрепленную хорошей военной школой. Гризмунд считался хорошим командиром танковых войск. В этом вопросе Гаунт полностью доверял суждениям нармянина. Всмотревшись, он начал различать мигание кратких вспышек впереди.

— Ваша оценка? — спросил Нэш, также изучающий местность и, как и Гаунт, желающий услышать мнение эксперта.

Гризмунд переглянулся со своими офицерами, изучавшими местность через скопы.

— Начин?

Бригадир ответил прямо, с характерным нармянским акцентом, растягивая гласные:

— По предварительной оценке, броня в количестве около двадцати тысяч единиц. Прямой авангард, возможно также с мощным клином по линии фронта на востоке, там, возле высоких морозильных башен. Неисчислимые ракетницы и минометы, сложно отследить, но все подвижные. Сорок, может, сорок пять тысяч.

Остальные нармяне согласно закивали. Гризмунд повернулся к Нэшу и Гаунту, как раз когда Тарриан присоединился к группе.

— Начин свое дело знает не хуже меня. Вы слышали его цифры. Множественная полковая атака. Мощная бронетанковая сила. Но — если верить словам комиссара Каула — даже не десятая доля от общего количества.

— Можно предположить, что остальные военные силы продвигаются в обход через шахтерский район, болота, возможно, даже через восточные наружные трущобы и западные притоки Хасса, — непреклонно заметил Нэш.

— Так или иначе, я не могу прикинуть общее количество, — прибавил Гризмунд.

— С вашего позволения, сэр, — промолвил Роун, и Гаунт кивком разрешил продолжить.

Роун указывал на пейзаж уверенными жестами ловких рук, рук убийцы.

— Если судить по вспышкам огня, как предложил генерал Гризмунд, становится заметно, что они складываются в четкую линию, контур. Теперь соотнесем с падением снарядов. Самая дальняя линия падения снарядов — ее видно по взрывам и дыму над пожарами — почти совпадает с этим контуром, возможно, километра полтора между танками и линией огня. Можно предположить, что это пространство занимает идущая впереди танков пехота.

Нэш кивнул, впечатленный оценкой танитского офицера.

— Мы не можем судить об их тактике, исходя из своей собственной, — продолжил Роун. — Фес, я насмотрелся на тактические просчеты, которые допускали хаоситы на поле боя, но если предположить, что они не планируют истребить собственные войска, и учитывая максимальный возможный предел погрешности, это дает нам ясную картину пехотного авангарда. По скромнейшим оценкам одной линии, я бы сказал, что мы ждем в гости более полумиллиона. Удвоим линию, удвоим цифры, утроим ее…

— Может, мы и старшие офицеры, но уследили за твоей математической мыслью, майор, — сказал Гаунт, и остальные невесело рассмеялись. — Хорошая оценка. Спасибо.

— По меньшей мере миллион, — сказал Маколл внезапно.

Все оглянулись на него.

— Сержант разведки?

— Прислушайтесь, сэр, — сказал Маколл, и все прислушались, но услышали лишь неумолчный вой снарядов, его эхо и грохот взрывов.

— За ударами, нотой выше, как скрип, как ветер.

Гаунт изо всех сил пытался вычленить описанный звук из грохота бомбежки. Он услышал слабый отзвук того, что описал Маколл.

— Лазганы, сэр. Столько лазганов, открывших огонь одновременно, что отдельные звуки сложились в единый протяжный визг. Нужно… до хера лазганов, чтобы вышел такой звук.

В хвосте группы Даур заметил адъютанта Гаунта Майло, который подошел к самому краю Западной стены и смотрел вниз. Адъютант был всего лишь юнцом с бледной кожей, украшенной синей татуировкой, что, похоже, было принято у большинства Призраков.

Хромая, Даур подошел к нему.

— Что видишь? — спросил он.

— Что это? — спросил Майло, указывая на восток. Вдалеке, вокруг изгиба могучей Куртины, за Сондарскими и Вейвейрскими вратами и рудниками, огромный черный поток два километра вширь и пять в длину выступал из улья. Он выглядел, как поток смолы. В Куртине есть отверстие четырнадцати метров, чтобы выпустить его.

— Террикон, — ответил Даур. — Это… гора каменной крошки и переработанной руды — отходы литейных и шахт. Одна из достопримечательностей улья, — засмеялся он.

— В Стене дыра в этом месте.

— Террикон старше Стены. Она была построена вокруг него.

— Да, но это брешь в обороне.

— Не волнуйся, она хорошо защищена. Пятый дивизион моего полка, терриконовцы, отряжен защищать это место: двадцать тысяч человек. Они относятся к работе серьезно. Кроме того, Террикон сам по себе — коварная дрянь: крутой, опасный, постоянно осыпающийся. Через него пробраться, наверное, не легче, чем через саму Стену. Враг потеряет тысячи на этом направлении!

Даур ободряюще улыбнулся и, отвернувшись, вернулся к группе.

Майло было жаль его. У Даура не было опыта войны с таким врагом, он не знал, как они разбрасывались жизнями и сколько солдат готовы были положить на достижение целей. Солдаты улья и тактика, которой они придерживались, были слишком сконцентрированы на опыте сражений со здравомыслящим врагом.

В основной группе Гаунт посмотрел на коллег-полководцев.

— Оценки?

— Слишком много танков для пехотной контратаки, но еще хуже подпускать этих ублюдков к Стене, — сказал Нэш.

— Я хотел бы вывести мои танковые дивизионы, чтобы встретить их там, — сказал Гризмунд. — С поддержкой всех бронетанковых частей Севгрупп. У нас еще нет потерь. Если мы остановим их в наружных трущобах, не подпуская к главному улью, то авангард сможет клином врезаться прямо в сердце вражеского войска. Из-за своего невероятного количества линия очень растянута. Так бы действовал я. Бронетанковая контратака, прямая и неожиданная, выбьет землю у них из-под ног — отбить пространство, открыть путь для маневра и зайти с фланга, отрезая им доступ к резервам. И прокопать путь для пехоты.

Нэш охотно согласился:

— Я с удовольствием поддержу подобный организованный отпор.

— Как и я, — сказал Гаунт. — Они заняли слишком много места. Мы должны остановить их — хотя бы на западе.

Гризмунд кивнул.

— Врата на этой стороне улья нужно открыть. Я с удовольствием дам бой этим ублюдкам, сколько их там ни есть, но мне нужно место для мобилизации машин и маневров. И я лучше займусь этим там, в трущобах, чем буду ждать, пока они притащатся под самую Стену.

— Или за нее, — добавил Роун.

— Что-то новенькое, — улыбнулся коллегам Гаунт. — Три полковых офицера сошлись в выборе тактики.

Раздался всеобщий хохот, прерванный вскоре первыми визгами пусковых установок на башне, вновь открывших огонь, когда навесы убрали.

— Эти планы не согласуются со стратегией генерала Штурма, — сказал Тарриан откуда-то сбоку.

Гаунт оглянулся на него.

— Я чувствую себя неловко, когда политофицер использует неопределенное слово «согласоваться», комиссар Тарриан. Что вы имеете в виду?

— Я так понял, тактические соображения по проведению боевых действий в ходе конфликта уже находятся на рассмотрении у маршала Кроу, в Стратегическом комитете Штаба домов и у представителей благородных домов. Я слышал, они получили полную поддержку вице-маршала Анко и комиссара Каула.

— Звучит, словно все уже решено! — прорычал Нэш, и его тяжелый подбородок, покрытый серой щетиной, выдвинулся вперед.

— Так мы время теряем тут? В чем смысл этого осмотра, если они уже все решили? — спросил Гризмунд.

— Мне уже доводилось иметь дело с генералом вольпонцев, — заметил Гаунт кисло. — Вне всякого сомнения, он видит себя самым главным офицером Гвардии на всей этой арене, а старейшины улья превозносят его в этом качестве. Но он не склонен к открытой конфронтации. Он скорее займет нас чем-нибудь, пока сам будет принимать свои решения. Например, этим… осмотром достопримечательностей.

Гаунт резко развернулся, чтобы взглянуть на Тарриана.

— А ты знал, каковы его решения, не так ли, Тарриан?

— Я не в праве их сообщать, полковник-комиссар, — ровно сказал Тарриан.

— Держать Стену, оставить ворота закрытыми, сдавать без боя все, что снаружи, окопаться для долговременной осады, надеяться на Щит, Куртину и на то, что военные силы внутри улья Вервун будут сдерживать натиск врага вечно, ну, или пока нас не сломит зима.

Все оглянулись. Закончив реплику, капитан Даур пожал плечами, игнорируя убийственные взгляды, бросаемые командиром УКВГ.

— Планы были распространены этим утром, пурпурный уровень доступа. У меня нет оснований полагать, что такого доступа нет у высшего эшелона офицеров Гвардии.

— Благодарю, Даур, — сказал Гаунт. Он снова посмотрел на Тарриана. — Мы с генералами желаем увидеть Штурма и маршала. Немедленно.

Артподготовка приближающейся зойканской сухопутной атаки в середине утра двадцать пятого дня внезапно смолкла. Наблюдатели улья тщательно отслеживали передвижения вражеских легионов сквозь наружные трущобы, но на двадцать второй день плотность дыма и туч пепла, укрывших регион, снова сделала задачу невыполнимой. Теперь же к нулевой видимости добавилось гробовое молчание.

Никто не сомневался, что прекращение обстрела предваряет неотвратимую атаку Куртины, и Штаб домов распорядился провести спешное переразвертывание сил вдоль всех южных укреплений. Ворота Куртины уже были заняты людьми из Вервунского Главного, а теперь еще и значительной частью Вольпонской, Роанской и Севгруппской армий, приведенных в поддержку. Танитских Призраков также развернули на линии фронта, вытащив их из химзаводов, где они убивали время в раздражающей праздности и разочаровании. Гаунт оставил некоторые взводы в резерве поселений, но пять взводов под началом майора Роуна были отправлены на Хасский западный форт, а еще четыре с полковником Корбеком во главе были переведены к Вейвейрским вратам в поддержку трем ротам Вервунского Главного и двум Севгрупп, уже размещенным там.

Корбек увидел уязвимость врат, как только перевозчик доставил его и его людей на место. Сверхчеловеческих усилий стоило расчистить разрушенный вокзал, и полковник с войсками проезжал мимо команд, все еще разгребающих камни или укладывающих их в эффективные баррикады. Сами врата, семидесяти метров в ширину и сотни в высоту, были блокированы обломками, в основном остатками сожженной станции. Но огромных дверей, как на других вратах, не было.

Корбек познакомился с полковником Модайлом и майором Расином, вервунской офицерской верхушкой этого отдела, и с полковником Балвером из Севгрупп. Модайл был серьезный и деловой, хотя заметно нервничал по поводу предстоящего действа, первого за всю его карьеру. Корбеку не особенно понравилось, что офицер в верхушке командной пирамиды Вейвейра был девственником войны. Майор Расин был поприятнее, но еле держался на ногах от усталости. Позднее Корбек узнал, офицер Вервунского Главного провел без сна три последних дня кряду, руководя организацией Вейвейрской обороны.

Балвер, по крайней мере, был ветераном, участвовал в боях в годы восстаний в колониях Севгрупп на главном спутнике Вергхаста. Он был крепко сбитым мужчиной, носил такую же ярко-зеленую бронеформу и рабочую одежду, как и его люди, хотя значок на фуражке и потрескивающий силовой коготь немедленно выдавали в нем командующего. Когда четверо офицеров собрались вокруг схемного стола в шатре Модайла, Корбек вскоре заметил, что Модайл сильно полагался на мнение Балвера. Балвер тоже заметил это и стал перетягивать командование на себя. Все, что ему нужно было делать, — намекать и манипулировать, и Модайл быстренько подхватывал идеи и превращал их в тактические решения так, словно они были его собственными.

«Сейчас это неплохо, даже к лучшему, но что будет, когда начнется стрельба?» — думал Корбек. Без непосредственного, крепкого руководства оборона развалится.

После встречи, на которой Призраков оттянули на позиции вдоль восточного фланга, по периметру рудников и развалин литейных, Корбек отвел Балвера в сторону.

— При всем уважении, Модайл — слабое звено.

Балвер кивнул.

— Согласен. То же можно сказать о большинстве офицеров Вервунского Главного. Неопытные. Мои ребята хотя бы прошли боевое крещение в лунных войнах. Но это спектакль улья Вервун, и их Штаб домов имеет полномочия выше наших, полковник.

— Нужно принять меры предосторожности, — ровно сказал Корбек, почесывая шею. В этих сараях химзавода были проклятые вши. — Я не говорю о прямом неповиновении…

— Я понимаю, о чем вы. Мой старый позывной — «наковальня». Пусть это будет сигнал к согласованию приказов в обход Модайла, если в этом возникнет необходимость. Я не хочу оказаться в опасности из-за неопытности командующего. Пусть даже и действующего из лучших побуждений, как Модайл.

Корбек кивнул. Ему нравился Балвер. И он надеялся, что до их плана дело не дойдет.

Процессия священнослужителей Министорума, самых верных последователей Имперского культа, продвигалась сквозь каменные палаты Общественного медицинского учреждения внутренних трущоб 67/mv. Они несли свечи и курящиеся кадила и пели литании во избавление и благословения раненым и умирающим, которые сейчас наводнили учреждение. Длинные хрупкие ленты пергамента, исписанного речами Императора, тянулись за ними, словно сброшенная змеей кожа, свисая из молитвенных ковчегов, которые они несли.

Военный врач Анна Кёрт почтительно кивала клирикам каждый раз, когда встречала их в коридорах или палатах медицинского учреждения, но про себя она проклинала их. Они мешали, они пугали ослабевших или более серьезно раненных пациентов, которые видели в них ловцов душ, явившихся по их жизнь. Спасение души — это чудесно, но здесь была катастрофа физическая, где больше пригодился бы толковый персонал, заботящийся о телах, а не о душах.

Зойканская осада направила поток новых пациентов во внутриульевые медицинские учреждения, которые на тот момент и так еле справлялись с больными и покалеченными беженцами с первой фазы столкновения. Военно-полевые госпитали и медицинские станции разбивались повсюду, а офицеры-медики и медперсонал, прибывший с Имперской Гвардией, были на вес золота. Кёрт и ее коллеги были гражданскими врачами с огромным опытом лечения всех видов травм — кроме боевых ранений.

Был вечер тридцатого дня, Кёрт провела на дежурстве уже около двадцати часов. После ночного кошмара битва замедлилась до беспорядочного обмена залпами поверх свалки зойканских мертвецов под Стеной.

Ну, так говорили встреченные Кёрт солдаты и чиновники Администратума. У нее едва хватало времени поднять голову от нескончаемой работы. Анна остановилась помыть руки не только, чтобы очистить их, но и для того, чтобы ощутить освежающе холодную воду на руках. Она подняла взгляд и увидела группу грязных солдат Вервунского Главного, катящих в зал дюжину или более раненых товарищей на латунных каталках. Часть раненых всхлипывала.

— Нет! Нет! — крикнула она. — Западные палаты заполнены! Не туда!

Несколько солдат заспорили.

— Вас разве не инструктировали на входе? Покажите ваши бумаги.

Она осмотрела мятые, заляпанные грязью и кровью пропускные билеты, которые передал ей один из солдат.

— Нет, неправильно, — пробормотала она, покачав головой. — Они заполнили не те поля. Вам придется вернуться на главный сортировочный пункт.

Снова протесты. Она вытащила стилус и переписала данные на билетах, подписав их и поставив свою печать краткой вспышкой кольца-печатки.

— Назад, — властно распорядилась она. — Назад, вон туда, там за вами присмотрят.

Солдаты убрались. Кёрт отвернулась и вскоре услышала повышенные голоса в палате 12/g неподалеку.

Палата 12/g была заполнена беженцами из трущоб, большинство из них — простуженные или недолеченные. Дни регулярного питания и жаропонижающих инъекций поправили ситуацию, так что она надеялась вернуть большинство в лагеря беженцев в ближайшие пару дней. Это освободило бы драгоценное место.

Она зашла в отделение со сводчатым потолком: длинный выкрашенный в зеленый цвет каменный зал с семью сотнями коек. Некоторые были отгорожены ширмами. Некоторые — окружены семьями пациентов, отказавшихся расставаться с родней. В воздухе ощущался теплый, сладковатый душок живых тел — и грязи.

От койки посреди комнаты доносились крики. Двое ее ординарцев, узнаваемые по своим красным одеждам среди грязных пациентов, пытались успокоить рабочего из наружных трущоб на глазах у группки других оттуда же. Рабочий был крупный мужчина без каких-либо видимых повреждений, но измученный и бледный. Он кричал на ординарцев и нервно, угрожающе жестикулировал.

Кёрт вздохнула. Это был не первый случай. Как и очень многие из обездоленного низшего класса, рабочий был обскурозависимым, подсевшим на сладкий опиат, облегчающий его жалкую дерьмовую жизнь. Обскура была дешевле алкоголя. Он, вероятно, использовал трубку или ингалятор. Когда началось вторжение, рабочие бежали в улей. Теперь многие из них жалели, что в панике бросили заначки опиата. У нее уже было девяносто с лишним пациентов, принятых с тем, что сочли симптомами воспаления кишечника. После нескольких дней ухода и питания оказывалось, что у них абстинентные спазмы.

Отчаявшись, некоторые зависимые требовали лекарств, чтобы облегчить ломку. Некоторые выдерживали фазы абстиненции. Но многие становились жестокими и неадекватными. Некоторым — хроническим, давно подсевшим — ей пришлось выписать облегчающие транквилизаторы.

Кёрт вклинилась между ординарцами и повернулась лицом к мужчине, успокаивающе подняв руки.

— Я старший врач, — мягко сказала она. — Как вас зовут?

Рабочий прорычал что-то нечленораздельно, по его подбородку текла пена, когда челюсть шевелилась. Белки были слишком яркими.

— Ваше имя? Как вас зовут?

— Н-норанд.

— Как долго вы использовали обскуру, Норанд?

Еще один невнятный визг. Заикание.

— Как долго? Это важно.

— С-с тех пор, к-к-как был п-п-подмастерьем…

Не меньше двадцати лет. Пожизненно подсел. Здесь не о чем говорить. Кёрт сомневалась, что рабочий когда-либо сможет побороть привычку, разрушавшую его мозг.

— Я кое-что вам достану, что вам поможет, Норанд. Вам надо просто успокоиться. Сможете?

— Т-т-таблетки? — пробормотал он, жуя губу.

Она кивнула.

— Вы успокоитесь теперь?

У рабочего затряслась голова, и он уселся обратно на койку, тяжело дыша и перебирая пальцами простыни.

Кёрт повернулась к ординарцам.

— Принесите две дозы ломитамола. Живо!

Один из ординарцев заторопился прочь. Она отправила второго развести пациентов по их койкам.

Фоновый шум палаты на секунду смолк. Кёрт повернулась к рабочему спиной и поняла, что это было большой ошибкой. Он обернулась вовремя, чтобы увидеть, как он бросается на нее, оскалив гниющие зубы, со ржавым складным ножом в руке.

Механически удивившись, как, во имя Императора, ему удалось протащить нож в зал, она успела отступить в сторону. Рабочий боком врезался в нее, и она отшатнулась, перевернув тележку с водой. Бутылки разбились о плитку. Рабочий, пронзительно завывая, переступил через осколки, пытаясь удержать равновесие. Он ткнул в нее ножом, и она закричала, откатываясь в сторону и порезав руку о разбитое стекло. Анна барахталась, пытаясь встать и ожидая, что в любой миг он всадит нож ей в спину.

Оглянувшись, она увидела, что он задыхается и давится, взятый в замок. Дорден, танитский военврач, левой рукой зажал шею зависимого, а правой крепко держал руку с ножом — на приличном расстоянии от обоих. Зависимый булькал. Дорден был абсолютно спокоен. Его хватка выдавала навыки специалиста и приходилась на шею всего в миллиметре-двух от сонной артерии, всего в сантиметре от того, чтобы сломать шею. Лишь выдающийся медик или имперский ассасин мог действовать с такой ювелирной точностью.

— Брось, — сказал Дорден в ухо рабочему.

— Н-н-нгггххх!

— Брось. Это, — повторил Призрак твердо.

Дорден прижал большой палец к пульсу на запястье мужчины, и рабочий мигом выпустил нож. Ржавое оружие застучало по полу, Кёрт отшвырнула его.

Дорден сдавил шею на долю секунды, достаточную, чтобы мужчина вырубился, а затем бросил его ничком на пустую койку. Ординарцы уже бежали к ним.

— Свяжите его. Вколите ломитамола, но все равно свяжите.

Он повернулся к Кёрт.

— Вы знаете, сейчас вообще-то война. Вам не помешала бы охрана. Во время войны становится небезопасно даже в тылу.

Она кивнула. Ее трясло.

— Спасибо, Дорден.

— Рад помочь. Я искал вас. Идемте. — Он поднял стопку инфопланшетов и бумаг, которые она уронила, уклоняясь от рабочего, и повел ее под руку к выходу из палаты.

В прохладе коридора она остановилась и прислонилась к холодной стене, делая глубокие вдохи.

— Как давно вы работаете? Вам нужен отдых, — сказал Дорден.

— Мнение врача?

— Нет, друга.

Анна посмотрела на него. Она все еще не вполне понимала этого иномирца, но он нравился ей. И он со своими танитскими медиками был единственной надеждой боевого распределительного пункта.

— Вы работали не меньше моего. Я видела вас вчера в полночь за работой.

— Я дремал.

— Как это?

— Я дремал. Это полезное умение. Я поставил бы его чуточку выше умения накладывать шов. Я знаю все оправдания насчет «не было времени на сон». Я сам к ним прибегал. Проклятье, я был доктором много лет. И научился дремать. Десять минут тут, пять там, в любой перерыв. Сохраняет бодрость.

Она покачала головой и улыбнулась.

— И где вы дремлете? — спросила она.

Он пожал плечами.

— Я обнаружил исключительно удобный шкаф с простынями на третьем этаже. Вам стоит попробовать. Вас не побеспокоят. Постели все равно никогда не перестилают.

Это рассмешило ее.

— Я… вам благодарна.

Он снова пожал плечами.

— Учитесь, военный врач Кёрт. Выкраивайте время на дрему. Доверяйте друзьям. И никогда не поворачивайтесь спиной к обскурозависимому со ржавым ножом.

— Я запомню, — произнесла она, чуть-чуть слишком торжественно.

Они вместе прошли по холлу, минуя две группы, несущие критических больных в операционную.

— Вы искали меня?

— Хм-м, — протянул он в ответ, одновременно просматривая документы, которые нес. — Это ерунда на самом деле. Вам это покажется глупостью, но у меня есть одна мысль насчет мелочей. Еще один урок, если вы в настроении. Следите за мелочами, иначе они укусят вас за фесову жопу.

Он остановился, посмотрел на нее и залился краской.

— Мои извинения. Я слишком долго был в компании необразованной солдатни.

— Принимаю. Расскажите, что там с мелочами.

— Я был в палате интенсивной терапии 471/k и столкнулся с вот какой ситуацией. Здесь в основном жители внутренних трущоб, раненные в первые дни. Тут у нас ожоги, шрапнель, переломы, вывихи — полный набор гадостей, в общем-то. Все они были в Коммерции, когда упали бомбы. Точнее, — он сверился с инфопланшетом, — станция С4/а и восточные торговые дома.

Она взяла инфопланшет у него.

— И?

— Я смотрел, нельзя ли выписать некоторых или хотя бы перевести в обычную палату. Там, может, около дюжины тех, кого можно перевести в обычные палаты.

— И? — повторила она. — В этом все дело? Административные соображения?

— Нет, нет! — сказал он, переворачивая очередную страничку. — Я перечислил вам основные случаи ранений: в основном от снарядов, несколько травм от панического бегства. Но было еще двое, оба в коме, в критическом состоянии. Я… я заинтересовался, почему у них огнестрельные ранения?

— Что? — Она выхватила инфопланшет и внимательно изучила.

— Маленький калибр, возможно, игломет. Легко спутать с ранениями от шрапнели.

— Здесь написано «порезы о стекло». Навес станции взорвался и…

— Это иглометные раны. Я осмотрел, помимо этих двоих, более десятка раненных осколками. В этих стреляли в упор. Я проверил записи. Еще двенадцать были доставлены с того же места с идентичными ранениями, но все мертвы по прибытии.

— Коммерция, так?

— Субтранзитная станция C7/d. Не задетая, по сути, прямым обстрелом, по утверждениям записей. Но там нашли не менее двадцати тел.

Она перечитала записи и посмотрела на него.

— Вы думаете о том же, о чем и я? — улыбнулся он. — Сотни тысяч погибли или умирают, все нуждаются в нас, а я думаю только о двоих. Мне не стоит думать о том, как они пострадали, только о том, что я нужен им.

Она помолчала.

— Да, об этом я думаю… но…

— О… «Но». Полезное слово. Почему их застрелили? Кто открыл огонь по беззащитным гражданам в разгар катастрофы?

Несмотря на часы, проведенные на дежурстве, Анна Кёрт внезапно снова оживилась. Дорден был прав: это была мелочь в сравнении с невероятным горем в улье Вервун. Но это нельзя было оставить незамеченным. Сколам Медикалис учили ее ценить каждую жизнь в отдельности.

— Улей Вервун убивают, — сказала она. — Большая часть убийц — там, в охряных доспехах. Некоторые, должна признать, сидят за схемными столами в Штабе домов. Но есть еще один — и мы его разыщем.

Был гнетуще серый рассвет. Ранний утренний свет рассеивали серые тучи, продлевавшие ночь. Начался дождь: сначала полчаса моросило, потом полило, молотя по громаде улья и пустошам за ним. Видимость упала до двухсот метров. Сильный ливень покрыл потрескивающий Щит жутковатыми рваными узорами.

На укреплениях Вейвейра в первый же час рассвета Колм Корбек обходил танитские ряды, восточные посты и разрушенный вокзал. Его пятнистый маскхалат, характерный для Танитского Первого, висел на нем, словно саван, и он где-то раздобыл широкополый круглый шлем — скорее всего, у кого-то из Севгрупп — заставлявший многих Призраков хихикать при его появлении. Было холодно, но Щит хотя бы не пропускал дождь.

Корбек осматривал позиции Танитских Призраков с дюжину раз, и с каждым разом они все меньше нравились ему. Через ангары и грузовые залы вели запасные ходы, все разбомбленные, а путь к почерневшим от пламени белокаменным воротам проходил через груду обломков взорвавшихся топливных цистерн. На краю огромного вокзального двора, у восточной границы, высились выжженные плавильни.

Полк солдат Вервунского Главного — терриконовцы, как сказали Корбеку, — держал позицию и следил за колебаниями коварной шлаковой горы. У Корбека было около двух сотен Призраков, окопавшихся за ангарами или валунами вокруг, и передовые разведывательные команды у самых врат.

Вервунские части полковника Модайла, почти пять тысяч, заполняли главные траншеи и баррикады в центральной части широкого вокзала. Севгруппские солдаты Балвера, две с лишним сотни, были развернуты вдоль гордых и мрачных западных заводов, уцелевших после бомбежек. Пятьдесят частей Севгруппских танков ожидали на северном конце вокзала, патрулируя дороги или дворы, готовясь выдвинуться вперед в случае прорыва врагов.

Корбек прошел между почерневшими, лишенными крыш ангарами, давя тяжелыми ботинками плотную корку пепла и штукатурки, покрывавшую все вокруг, несмотря на все усилия очистных команд.

В ангаре двадцать Призраков торчали без дела, — все, кроме наблюдателей, прильнувших к южным окнам. От крыши остались лишь голые ребра перекрытия, и спутанные металлические крепежи торчали из развороченного рокрита.

Корбек подошел к разведчику Мак-Веннеру и рядовому Мохрану, сидящим на импровизированных стрелковых ступеньках и глядящим через дыры в кирпичной кладке.

— Хорошее место для наблюдения, ребята, — сказал Корбек, взбираясь на ржавые баки, служившие ступенькой, и осматриваясь.

— Скорее для смерти, сэр, — сухо пробормотал Мак-Веннер. Он был настоящим питомцем сержанта разведки Маколла, суровый и немногословный. Маколл готовил большинство из них лично. Мак-Веннер был высоким человеком лет тридцати с синим полумесяцем, вытатуированным под правым глазом.

— Почему же, Мак-Веннер?

Мак-Веннер указал на ворота.

— Если они пойдут в лоб, мы и местные в основном дворе окажемся в равных условиях.

— К тому же обзор сокращен почти до нуля с тех пор, как та штука свалилась здесь, — добавил Мохран устало.

«Штука», о которой он говорил, — это гигантский остов штурмового паука, сброшенного батареями Севгрупп во время первого штурма, три дня назад. Его громадная туша, торчащая из ворот, наполовину блокировала проход и оказалась неподъемной, несмотря на старания такелажников и саперов с бульдозерами и тяжелыми тягачами.

Корбек видел, что рядовой прав. Вражеская пехота могла протиснуться за ворота через тушу паука раньше, чем их успеют заметить. Осадная машина протянула для атакующих мостик прямо через беспорядочные нагромождения ржавых баррикад в воротах.

Корбек сказал им что-то такое, успокаивающее и ненапряжное, что заставило обоих рассмеяться.

Позднее, сколько ни пытался, он так и не вспомнил, что именно он сказал.

Он прогулялся к югу вдоль линии окопов и зашел в булыжные эскарпы возле ворот. Здесь у него были расставлены одиннадцать тяжеловооруженных команд за бронеширмами и мешками. Шесть тяжелых стабберов на трехногих штативах, два автогана на сошках. Заряжающие лежали на животах рядом со стрелками. Еще было три пусковых ракетных установки. Между оружейными позициями вдоль амбразур тянулись цепочки танитских солдат.

Прохаживаясь между ними, Корбек ощущал их уязвимость. С тыла и на востоке никакого прикрытия, только разрушенные плавильни и Террикон. Им приходилось полагаться на способность никем не виденных терриконовцев уберечь их от сюрпризов.

Корбек открыл вокс-связь и позвал из запасников за ангарами трех огнеметчиков. Теперь, при свете утра, он отчетливо видел, насколько рыхлым и ненадежным было укрепление, и хотел усилить оборону.

Он нашел Ларкина в стрелковой ячейке у ворот. Жилистый снайпер разобрал свой специализированный лазган и чистил его.

— Есть движение, Ларкс?

— Ни феса, — Ларкин защелкнул новенький усиленный ствол и стер слой ружейного масла с приемника, прежде чем задвинуть в него одну из батарей с усиленным зарядом.

Корбек уселся рядом с Ларкиным и решил проверить собственный лазган. У него было оружие штатного образца, с рамочным металлическим прикладом, короче и проще снайперского варианта, отличавшегося цевьем и прикладом из полированного налового дерева.

— Надо достать себе такой когда-нибудь, — бросил Корбек, кивая на драгоценную винтовку Ларкина.

Ларкин фыркнул и бережно защелкнул скоп на кронштейн сверху ствольной коробки.

— «М-Г»-шки снайперского образца выдают только тем, кто умеет стрелять. Ты просто не справишься.

У Корбека уже был готов остроумный ответ, когда зачирикала вокс-связь.

— Модайл всем отделениям. Наблюдатели на Куртине заметили движение под дождем. Может, ерунда, но будьте наготове.

Корбек понял. Он посмотрел на огромную Стену и высоченную вершину врат. Он часто забывал, что там на позициях были люди, тысячи людей, в ста метрах над ними, умеющие наблюдать и в случае надобности — стрелять.

Он кивнул Ларкину, и тот с гулким щелчком присоединил к стволу длинный пламегаситель.

— Готов?

— Нет. Но это нормально. Подать их сюда! Я устал ждать.

— Вот он, характер, — сказал Корбек.

Это он произнес, но не услышал. Звук был полностью перекрыт ударом снарядов, пробравшим до костей, и лазерным огнем, который обрушился на врата и сотряс Стену. Волны пламени неслись поверх сломанной осадной машины и баррикад и кружили над вокзалом. Куски баррикад, валуны по пятьдесят тонн каждый, дробились и влетали в ворота.

Корбек упал. Миллиарды свистящих осколков, раскаленных добела, прыснули на танитские ряды. Он уже слышал по воксу срочные сигналы медикам, доносящиеся с позиций Вервунского Главного в центре двора. Он развернулся и увидел снаряды, падающие в Террикон позади танитских позиций и вздымающие огромные фонтаны камней. Начался Второй штурм.

Судя по звукам, на Вейвейре разворачивалось настоящее побоище. Небо под Щитом вспыхивало отсветами взрывов, по всему улью разносился грохот. Это тянулось с рассвета.

Йонси жалобно хныкала и издавала всхлипывающие, чавкающие звуки. И так всю ночь. Тона не знала, как быть. Далин был угрюмым и тихим, в основном спал в дальнем углу мусорной пещеры.

Тона выползла из своей норы и осмотрела изрытые снарядами склоны. Внизу, в полукилометре от них, раскинулись огражденные забором и колючей проволокой казармы химзаводов Гавунды.

Там поселились эти иномирские солдаты, бледнокожие, темноволосые, с их черными одеждами и синими татуировками. Тона думала, что в ульях, откуда они пришли, синие татуировки тоже были знаками банд или символами ранга.

Она мечтала об их еде. Там, на складах, было заперто настоящее изобилие, достойное Императора. Она уже несколько раз засылала Далина воровать еду, но это становилось небезопасно.

Тона знала, что теперь ее очередь. Младенец был слаб и плакал. Ей нужно было сухое молоко и детское питание.

Около тысячи других беженцев прятались среди мусорных куч на пустырях на месте разбомбленных заводов, но она и не думала просить помощи. В улье Вервун сейчас каждый был сам за себя.

Особенно яростный взрыв сотряс Щит над Вейвейром, и Тона оглянулась посмотреть. Она несколько раз бывала на Вейвейрском вокзале, стояла в стеклянном зале главной станции, теперь давным-давно исчезнувшей, рассматривая заносчивых путешественников из Верхнего хребта, снующих туда-сюда по платформам. Ее двоюродный дядя Рика держал там киоск фастфуда, а еще она пару месяцев ходила там с бандой карманников.

Большой терминал повергал ее в благоговейный трепет, даже когда она работала там. Он казался ей проходом куда угодно. Будь у нее деньги, она бы села в поезд, мчащий в тропические ульи, на архипелаг, может, даже в Вергхастский порт, где, говорят, можно купить билет куда угодно, включая другие миры.

Врата Вейвейра казались ей дорогой прочь от этой скалы. Возможным будущим. Обещанием.

Теперь они разрушены и сожжены, безразличные иномирские солдаты втоптали обломки в грязь.

Младенец снова заскулил. Тона метнулась в свое укрытие и посмотрела на Далина.

— Оставайся с ней. Я скоро вернусь с едой.

Тона соскользнула по каменному склону и направилась к проволочному забору военного поселения.

Уровень Суб-40 был почти в километре под землей, в глубине Главного хребта. Бронированная клетка лифта доставила Гаунта вниз на последние триста метров, погрузив его в подземный мир темного, влажного камня, спертого воздуха и зарешеченных натриевых ламп.

Он вошел в подземный вестибюль, где грунтовые воды капали с труб на потолке на рокритовый пол, а над кучами заплесневелого мусора болтались ржавеющие цепи. Вдоль одной стены тянулся ряд деревянных стоек с кандалами, привинченными на высоте запястья. Стена позади стоек была вся в пулевых отверстиях и непонятных пятнах.

Гаунт подошел к адамантиевому люку с желтыми метками. Рокритовые бункеры стояли по обе стороны люка, пустые, не считая высоко подвешенного почтового ящика.

Когда он подошел, автоматические прожекторы показались над люком, включились и залили его бело-голубым светом.

— Назовитесь! — проскрипел голос через вокс-передатчик.

— Полковник-комиссар Ибрам Гаунт, — отрывисто ответил Гаунт и затем предъявил свой личный номер.

— По какому делу?

— Просто откройте люк.

После небольшой паузы огромная металлическая створка со скрежетом открылась. Гаунт зашел и оказался перед новым люком. У него за спиной захлопнулся первый, прежде чем второй открылся.

Внутри западни обнаружился коридор, ведший в комнату обыска с открытым душем и низкими столиками для досмотра личного имущества. Натриевые лампы придавали зловонному затхлому воздуху ледяной холодок.

Охранники показались из боковых бункеров. Все были укавэгэшниками в черных рубашках, черных фуражках, графитово-серых брюках и черных ботинках. У каждого на руке была оранжевая повязка, на черных кожаных ремнях портупей болтались полицейские дубинки и наручники. Они были вооружены полуавтоматическими дробовиками.

— Гризмунд, — лаконично сказал Гаунт. Он позволил обыскать себя и передал болтер. Двое охранников провели его через череду решетчатых дверей с дистанционными электрозамками по аскетичным, выкрашенным красной краской коридорам блока тюремных камер. От открытой канализации доносилась навязчивая аммиачная вонь с привкусом замшелых камней и влажного грунта. Любой звук подхватывало эхо.

Гризмунд и четверо его офицеров делили просторную общую камеру. Они все еще были в горчично-коричневой униформе нармян, но фуражки, пояса, погоны и шнурки были конфискованы.

Гризмунд встретил Гаунта у двери камеры. Укавэгэшники отказались открыть, так что пришлось говорить через решетку.

— Я рад видеть тебя, — сказал Гризмунд. Он был бледен, в его глазах темнел гнев. — Вытащи нас отсюда.

— Расскажи, что произошло. Своими словами, — сказал Гаунт.

Гризмунд помолчал, потом пожал плечами.

— Нас направили в Вейвейр. Благодаря полному идиотизму организации Штаба домов дороги оказались блокированы. Я повел свою колонну к воротам через промышленный сектор, свернув с шоссе. Следующее, что я вижу, — на меня накидывается УКВГ.

— Нарушил ли ты хоть один прямой приказ?

— Меня направили в Вейвейр, — повторил мужчина. — Мне велели двинуться по магистрали GH/7m. Когда я не смог воспользоваться ею, я попытался выполнить первичную задачу и достичь указанной линии фронта.

— Ты ударил офицера УКВГ?

— Да. Он первым вытащил оружие, без какого-либо повода.

Гаунт помолчал минуту.

— Такое впечатление, что этим ублюдкам и не нужно, чтобы мы сражались за них, — прорычал Гризмунд.

— Уязвлена их гордость. Неадекватность их командной системы сегодня предстала во всей красе. Они ищут, на кого свалить вину.

— В жопу их, если хотят повесить все на меня! Это бред! Штурм не поддержит тебя?

— Штурм слишком занят, пытаясь угодить всем сразу. Не волнуйся. Я не дам этому затянуться и минутой дольше, чем нужно.

Гризмунд кивнул. С громким топотом, многократно повторенным эхом влажной тюрьмы, комиссар Тарриан ворвался в сопровождении солдат УКВГ.

— Комиссар Гаунт. Вам здесь не место. Нармянское неподчинение — это дело дисциплинарного пересмотра УКВГ. Вы не вмешаетесь в вергхастианскую военную юстицию. Вы не будете беседовать с заключенным. Мои люди проводят вас к лифту.

Гаунт кивнул Гризмунду и зашагал с конвоем укавэгэшников, на мгновение поравнявшись с Таррианом.

— Вы совершаете ошибку, о которой пожалеете и вы сами, и ваши кадры, Тарриан.

— Это какая-то угроза, Гаунт?

— Вы комиссар, Тарриан, или, по крайней мере, должны им быть. Вам должно быть известно, что комиссары не угрожают. Комиссары действуют.

Гаунт позволил выпроводить себя из тюрьмы.

Далекий гром вырвал Ибрама Гаунта из крепкого, без сновидений, сна.

Его спальня, часть маленькой квартиры, предоставленной ему неподалеку от Штаба домов, освещалась лишь слабым янтарным сиянием рун маленького кодификатора на столе.

Он включил лампу и сполз с кровати, на которую улегся всего-то несколько часов назад, даже не раздевшись. Сон накрыл его мгновенно.

В свете лампы он подошел к столу, загроможденному перевязанными лентами бумагами и стопками инфопланшетов. Он хлебнул оставшегося с вечера вина из стакана, стоявшего на прикроватном столике.

Снова раздался гром. Где-то выли сирены, приглушаемые толстыми стенами.

Он активировал звонок на установке внутренней связи, встроенной в мраморную облицовку стены, рассеянно изучая большой обрамленный портрет напротив. Плотные, потемневшие от времени мазки, помпезный стиль: человек в старинном мундире Вервунского Главного с орденской перевязью. Он попирал пятой груду человеческих черепов, в одной руке сжимал свиток, а в другой меч.

— Сэр?

— Что происходит?

— Докладывают о нападении на врата Онтаби. Ожидаем подтверждения.

— Введите в курс дела. Мои люди на Хасском восточном.

— Разумеется, сэр. К вам… посетитель.

Гаунт сверился с часами. Было почти два часа ночи.

— Кто?

— У него Имперская печать, и он утверждает, что вы его приглашали.

Гаунт вздохнул и сказал:

— Впустите его.

Наружная дверь квартиры отъехала в сторону, и Гаунт отправился в гостиную встречать посетителя, зажигая по пути настенные светильники.

Сгорбленный пожилой мужчина, шурша пурпурной мантией, вошел, всматриваясь в Гаунта через толстые стекла очков. Из-под высокой красной фетровой шляпы выбивались непослушные седые волосы, мужчина опирался на эбеновую трость. За ним следовал высокий бледный юноша в сером пальто клерка, нагруженный старыми книгами и связками бумаги.

— Комиссар… Гаунт? — проскрипел старик, разглядывая офицера, стоящего перед ним.

— Комиссар-полковник, вообще-то. А вы?..

— Адвокат Корнелий Патер, Юстиция Администратум. Ваш запрос на юридическую помощь был рассмотрен сегодня ночью, и интендант Бейнфейл немедленно направил меня уделить внимание вашей проблеме.

— Благодарю интенданта за готовность помочь и вас за потраченное на меня время.

Адвокат кивнул и просеменил к кожаному креслу, предоставив своему помощнику стоять в дверях, покачиваясь под тяжестью рукописей и томов, которые он нес.

— Положите их на стол, — предложил ему Гаунт. — Вы?..

Парень, похоже, не рискнул заговорить.

— Мой клерк, Бвелт, — ответил за него Патер. — Он говорить не будет. Его обучение на младшего адвоката предполагает изучение протоколов ведения допросов. Кроме того, он ничего не понимает.

— Как будем действовать? — спросил Гаунт адвоката.

Патер прочистил горло.

— Вы в своих интересах изложите обстоятельства дела — не упуская ни малейшей детали, вы покажете мне все относящиеся к делу записи и вы предоставите мне стаканчик крепкого вина.

Гаунт оглянулся на Бвелта.

— На прикроватном столике в моей спальне стоит бутылка. Принесите ему стакан.

Патер не соизволил продолжать разговор, пока хрустальный бокал не оказался в его морщинистых руках, а первый глоток — во рту. Трость лежала у него на коленях.

Гаунт начал:

— Генералу Имперской Гвардии Гризмунду из Нармянской бронетанковой и четырем его офицерам были предъявлены обвинения в нарушении субординации. Их содержат в тюрьме УКВГ в ожидании судебного разбирательства в трибунале УКВГ. Обвинения надуманны. Мне нужно, чтобы их освободили и вернули к исполнению обязанностей немедленно. Я считаю, что дело можно строить на формальности: УКВГ не имеет права судить личный состав Имперской Гвардии. Если состав преступления наличествует, то это дело Имперского Комиссариата. Высшим уполномоченным которого в Вергхасте являюсь я.

Патер поправил очки и изучил инфопланшет, который Гаунт ему протянул.

— Хм… вполне очевидно, я полагаю. Вы ссылаетесь на Эдикт 4368б Имперского Комиссариата. УКВГ этому не обрадуется. Тарриан лично вас за это возненавидит.

— Это едва ли испортит наши текущие отношения.

— Бвелт? В чем дело? Ты кривляешься, как дурак или как человек с метеоризмом.

— 4378б, адвокат. Эдикт 4378б, — голос Бвелта был не громче шепота.

— Именно, — сказал Патер, проигнорировав исправление и снова уставившись в инфопланшеты. — Дело может дойти до суда. У Тарриана есть скверное обыкновение протягивать дела через все процедуры, даже если провал очевиден. Он находит некое удовольствие в продлении агонии.

— Я хочу, чтобы ему швырнули в лицо ситуацию на фронте. Мы не можем обходиться без Гризмунда ни минутой дольше. В ближайшие несколько дней будущее улья будет зависеть от его танкистов.

— Запутанная ситуация. Но Эдикт хорошо представлен прецедентами. Краткое слушанье, возможно, состоится завтра утром, и мы выбьем почву из-под ног УКВГ. — Патер посмотрел на Гаунта. — Я получу от этого удовольствие. УКВГ мнило себя выше Имперского Закона много лет. Обеспечить честную правовую систему в улье было почти невозможно. Опираясь на ваш авторитет, мы можем победить.

— Хорошо. Мы, по крайней мере, должны быть уверены, что УКВГ не сможет бесчинствовать дальше. Сколько бы они ни спорили, они знают, что на трибунале должен присутствовать имперский комиссар.

— Именно. Даже если они и станут настаивать на собственном суде, мы все равно можем задерживать их, пока вы отказываетесь присутствовать. Тогда… Бвелт? Ты опять корчишь рожи! Что теперь?

Бвелт помолчал и затем заговорил, очень тщательно подбирая слова.

— Трибунал… уже начался. Вы велели изучить всю информацию, относящуюся к делу, прежде чем идти сюда, и этот факт внесен в юридическую повестку дел.

— Что?

— Он-н-ни начали… потому что у них есть имперский комиссар. Комиссар Каул согласился представлять интересы Империума и…

Отборная ругань Гаунта заставила Бвелта умолкнуть, а старика вскочить. Натягивая кожанку, фуражку и портупею, Гаунт выдал красочную и очень выразительную тираду, описавшую, что он сделает с Таррианом, Каулом и всем УКВГ — в очень кратких и всем понятных выражениях.

— За мной! Быстро! — бросил он адвокату и его дрожащему клерку, а затем вылетел из комнаты.

Огромный Щит исчез с инфразвуковым хлопком.

Окна взорвались по всему улью. Атмосферная температура упала на целых шесть градусов, когда изолирующий купол исчез и в город ворвалась холодная вергхастская ночь. Вихри потревоженного воздуха взметнули огромные дымовые облака, скопившиеся у Куртины, и втянули их в улей, как ядовитый туман. Освобожденная энергия потрескивала на могучей колонне, а транслирующие станции самовоспламенились и горели в ночи.

Сотрясающий и ужасающий шум вкатился в улей. Это был слаженный победный вой миллионов зойканцев.

Маршал Кроу, величественный в своих мантии и доспехах, только что добрался до врат Сондара со свитой помощников. Он остановился на полпути, недоверчиво уставившись в холодную тьму небосвода. Первой его мыслью было: техническая неполадка или даже саботаж, но генераторы Щита были самыми охраняемыми объектами в городе, и он лично распорядился, чтобы рабочие-механики проверяли их каждый час.

Это было что-то невообразимое. Под покровом только что надетых керамитовых доспехов сердце Кроу похолодело — как раз до температуры ночного воздуха. Силовой меч Иеронимо Сондара, самая ценная военная реликвия в улье, показался тяжелым и бесполезным. Кроу взял себя в руки и осмотрелся. Стяги в руках его сержантов-знаменщиков поникли и мрачно покачивались над ним.

— Лорд-маршал? — прошептал его адъютант, майор Отт.

— Мы… — начал Кроу, лихорадочно соображая, но не находя слов. Он разрывался. Ему хотелось вернуться в Главный хребет немедленно и разобраться с корнем проблемы, вернуть Щит. Он нутром чуял, что это Сондар. Ублюдок Сальвадор в конце концов съехал с катушек.

Но здесь, на Стене, уже развернулся бой с превосходящими силами врага. Его люди видели, что он прибыл, и если он сейчас же повернет назад, это подорвет их боевой дух.

Тишина, повисшая после устрашающего воя зойканцев, тишина, которая могла продлиться не дольше нескольких секунд, была внезапно разорвана оглушительными бомбардировками. Вдалеке за возвышающейся над ним тенью Куртины небо было залито желтыми вспышками вражеского огня. Кроу увидел, как к западу от врат взрывается турель, а затем осыпается на площадь Маршалов потоком искр и камня.

Он поднимался, перескакивая через две ступеньки, во главе свиты, вызывая к жизни священный меч, выкрикивая приказы тем, кто был рядом, и защитникам на стене — через микробусину.

Один из этих приказов, прямой и краткий, закодированный на боевом языке дома Кроу, был предназначен Изаку, личному телохранителю Кроу. Могучий гускарл, облаченный в багровый бронежилет, остановился наверху башни и развернулся, выполняя приказ своего лорда. Он побежал через площадь к бронированной служебной машине, которая доставила Кроу к вратам Сондара, и погнал ее во весь опор к Главному хребту.

— Довольно! — прорычал Гаунт. Пальба, сотрясавшая военный суд, постепенно стихла. Воздух полнился смрадом лазера, пороха и крови. Трупы укавэгэшников валялись на полу и обломках деревянных скамей. И один или два убитых Аристократа.

Пять-шесть выживших укавэгэшников (некоторые — раненные) были загнаны в угол, и Жильбер со своими людьми на адреналине уже готовы были их расстрелять.

— Прекратить огонь! — рявкнул Гаунт, встав перед Жильбером, который, свирепо сверкая глазами, не собирался опускать дымящийся хеллган. — Прекратить огонь, я сказал! Мы пришли, чтобы прервать неправомерный трибунал. Не будем как они, обойдемся без самосуда!

— Ты можешь легализировать это! Ты же комиссар! — прорычал Жильбер, и его поддержали другие Аристократы.

— В свое время — но не сейчас. Вы, найдите кандалы. Свяжите ублюдков и заприте в камерах.

— Делай, как он сказал, Жильбер! — велел Штурм, подходя и пряча пистолет в кобуру. Солдаты-Аристократы вывели арестованных из комнаты.

Гаунт оглянулся. Патер сидел на полу, прислонясь к стене, и Бвелт обмахивал инфопланшетом его бледное лицо. Даур освобождал нармян.

В комнате был разгром. Элитные войска Штурма положили более двух третей присутствовавших укавэгэшников за какие-то две минуты, но это стоило им троих Аристократов. Тарриан был мертв, его глотка зияла, словно пробоина в корпусе корабля.

Гаунт подошел к Каулу. Комиссара усадили на одну из скамей, где он и сидел, склонив голову и зажимая левой рукой хелл-ожог на правом плече.

— Это конец для тебя, Каул. Ты прекрасно знал, каким вопиющим нарушением закона был этот суд. Я лично прослежу, чтобы твоя карьера закончилась. Публичный позор… Народного Героя.

Каул медленно поднял голову и посмотрел в потемневшие глаза Гаунта. Он ничего не сказал — ему было нечего сказать.

Гаунт отвернулся от беспокойных карих глаз. Он помнил ранние недели кампании на Бальгауте. Служа под началом Слайдо, он тогда впервые столкнулся с Каулом и его исключительной злобностью и коварством. Гаунту тогда подумалось, что он воплощал все худшие стороны Комиссариата. После одного особенно беспощадного обвинения, когда Каул распорядился запороть человека до смерти за неправильную кокарду на головном уборе, Гаунт воспользовался своим влиянием на военмейстера, чтобы Каула перевели на юго-западный континент, подальше от главного фронта. Это стало началом заката карьеры Каула — как сейчас внезапно осознал Гаунт, заката, который и привел его к назначению в улей Вервун. Гаунт не мог остановиться. Он повернулся.

— А ведь у тебя был здесь шанс, Пий. Шанс поступить хорошо. У тебя есть воля, которая нужна комиссару, но нет… самоконтроля. Ты был слишком увлечен, наслаждаясь властью и престижем должности старшего имперского комиссара над армиями Вергхаста.

— Не надо, — прошептал Каул. — Не надо читать мне лекции. Не надо обращаться по имени, как будто мы друзья. Ты боишься меня, потому что у меня есть сила, которой тебе недостает. Так же было на Бальгауте, когда ты был комнатной собачонкой Слайдо. Ты решил, что я смогу превзойти тебя, и поэтому воспользовался положением, чтобы меня отправили на периферию.

Гаунт изумленно открыл рот. С мгновение он не мог найти слов.

— Ты так думаешь? Что я добился твоего перевода, чтобы продвинуть собственную карьеру?

— Я это знаю, — Каул медленно поднялся на ноги, вытирая окровавленную щеку.

— На самом деле я почти рад, что для меня все кончено. Я могу отправиться в ад, тешась осознанием того, что ты проиграешь здесь. Улей не выживет на этот раз, не тебе и Штурму его спасти. Кишка тонка.

— Не то что у тебя? — рассмеялся Гаунт.

— Я привел бы этот улей к победе. Это вопрос отваги, железной воли, решимости действовать, когда это неудобно для тебя, но служит большим победам.

— Я очень рад, что у истории не будет шанса опровергнуть твои слова, Каул. Сдавай оружие и снимай погоны.

Каул стоял, не шевелясь, с минуту, а потом швырнул пистолет и погоны на пол. Гаунт смотрел на них мгновение, а затем развернулся и пошел прочь.

— Оцените обстановку наверху, — попросил он Штурма. — Вы говорили, что улей осажден.

— Штурм по всем фронтам. Выглядело паршиво, Гаунт, — Штурм избегал смотреть в глаза танитскому комиссару. — Маршал Кроу приказал полное развертывание всех сил на оборону.

— Сэр?

Гаунт и Штурм оглянулись. Капитан Даур стоял рядом, и его лицо было пугающе бледно. Он протянул инфопланшет.

— Я использовал тюремный кодификатор, чтобы пробиться к Штабу домов. Я подумал, что вы захотите сводок, и…

Его голос сорвался.

Гаунт взял планшет и просмотрел, большим пальцем нажимая руну-курсор, чтобы проматывать высвечиваемые данные. Он с трудом верил увиденному. Информация устарела уже на полчаса. Щит пал. Мощная осада и обстрел обрушились на улей. Зойканцы были уже внутри Куртины.

Гаунт посмотрел на Гризмунда и его нармян, разминающих затекшие конечности и пьющих воду из одной фляжки. Он пришел сюда ради восстановления справедливости в личном деле, а за его спиной ад объял улей Вервун.

Он уже почти сомневался, что им есть чем заняться там, на поверхности.

К ночи с тридцать четвертого на тридцать пятый день войны улей Вервун стоял на пороге уничтожения. И вот, словно сведенная мышца, Имперские силы сплотились и отступили через внутренние трущобы в элитные районы, сдерживая превосходящего противника. Подавляющее большинство зойканцев остались снаружи, когда Щит вернулся. Забитые улицы, городские кварталы, разбомбленные жилые районы и магистрали теперь помогали защитникам, которые возводили укрепления и сдерживали зойканский напор.

Кордей и Роун оттянули силы от Вейвейра к рабочим трущобам за каких-то полчаса до того, как их окружил бы противник, поднимающийся от Сондарских врат. Батальоны Севгрупп и Вервунского Главного пробивались на запад, чтобы поддержать отступающих Роанских Диггеров, которые все еще сражались за каждую улицу по пути от врат Кроу и Онтаби. Полковник Балвер фактически принял командование на этом участке.

Пять тысяч солдат Вервунского Главного под командованием капитана Карджина все еще удерживали Хасский западный форт, хотя накатывающие волны зойканцев уже прорывали их оборону в районе химзаводов.

Во всех внутренних трущобах к югу от Главного хребта имперские части пытались замедлить вражеское наступление. Сержант Брей направил танитцев на пустыри к северу от химквартала. Вольпонцы, Севгруппы и Вервунский Главный растянулись к востоку, где оставшиеся танитцы Корбека и Роанские Диггеры под началом майора Релфа удерживали обширную территорию заводов.

Сражение там было ожесточенным — как и везде. Сельскохозяйственную гильдию Гитран атаковали с раннего утра. Взводы Корбека израсходовали почти все боеприпасы и остались без пищи. Они отчаянно сражались вот уже шесть часов без передышки. Вражеские огнеметные танки удерживали магистрали с юга на север и не давали танитским подразделениям получить поддержку от лучше обеспеченных Роанских, расположившихся всего в полукилометре на восток. Танитцы были вынуждены устраивать вылазки за патронами, по двое и по трое выбегая из укрытий, чтобы обобрать трупы зойканцев. Вновь активированный Щит избавил их хотя бы от артобстрела, но бронетанковые колонны врага, уже пробравшиеся под купол Щита, не давали спуску.

Баффелс просвистел приказ, и Майло, Нескон и Кокоэр выскочили из-за заброшенной скотобойни и помчались к горящей мельнице. Дреммонд прикрывал их плевками огнемета. Трое танитцев снарядили свои лазганы штык-ножами. У всех закончились боеприпасы, кроме Кокоэра, у которого оставалось заряда еще на несколько выстрелов.

Шестеро мертвых зойканцев лежали у задней стены мельницы. Троица налетела на них, забирая их лазбатареи. У каждого трупа нашлось по шесть-семь штук, еще были кожаные мешки с гранатами.

Майло поднял взгляд. Воздух пульсировал лазерным огнем, а земля, несмотря на то, что Щит блокировал дождь, была скользкой и вязкой. Он втащил Нескона в укрытие. Вражеский огонь прокатился по стене мельницы, выгрызая дыры в облицовке и вздымая облака кирпичной пыли.

Группа зойканских штурмовиков форсировала руины к западу от мельницы. Кокоэр зарядил свой лазган стандартного образца новой батареей и дважды выстрелил, промазав, однако заставив зойканцев броситься в укрытие.

— Нас засекли! — прошипел Майло в микробусину.

— Не высовывайтесь, — проскрипел голос сержанта Баффелса.

Они и не думали. Нескон, правда, высунул голову достаточно высоко, чтобы в нее можно было выстрелить.

— Ну же, Баффелс! — нетерпеливо добавил Майло. Они слышали хруст щебня под ногами зойканцев в каких-то десяти шагах от их укрытия.

— Потерпи, — успокаивал друга Баффелс.

Громкие лазвыстрелы раздались над развалинами, редкие и мощные.

— Чисто! Вперед! — крикнул Баффелс.

Майло повел Нескона и Кокоэра. Краем глаза он видел зойканцев, упавших замертво под меткими выстрелами.

Майло улыбнулся.

Троица скользнула в укрытие заводов, под опеку керамитовых стен. Баффелс и другие танитцы столпились вокруг них и стали распределять батарейки и взрывчатку.

Майло огляделся в открытом дворике завода и увидел Ларкина, окопавшегося возле вентиляционного люка. С Террикона подтянулись танитские снайперы вместе с терриконовцами. Майло не сомневался, что метко убитые зойканцы — их рук дело.

Он улыбнулся Ларкину. Жилистый снайпер подмигнул в ответ.

Майло протянул батареи Баффелсу.

— В следующий раз твоя очередь, — пошутил он.

— Конечно, — отозвался Баффелс. Юмор он оценил лишь много часов спустя.

— Колм?

Корбек поднял взгляд от бойницы, за которой расположился. Его лохматая голова была покрыта сажей и копотью. Он усмехнулся, увидев Маколла.

— Ты как раз вовремя.

— Прибыли, как только смогли. Ублюдкам достался Террикон. Мы оставили его.

Корбек поднялся и хлопнул Маколла по плечу.

— Все выбрались?

— Ага, Домор, Ларкин, Мак-Веннер — все здесь. Они рассредоточились вдоль ваших рядов.

— Хорошая работа. Нам везде нужно снайперское прикрытие. Фес, дрянная работенка.

Они оглянулись, услышав гневные вопли из выжженного зала. Солдаты Вервунского Главного, вооруженные длинными лазганами, готовились присоединиться к обороне.

— Так называемые терриконовцы, — пояснил Маколл полковнику. — Обязанные защищать Террикон. Нелегко было убедить их, что отступление было разумным решением. Они бы вечно эти склоны стерегли. Дело чести.

— Мы понимаем, что такое честь, не так ли? — скорчил гримасу Корбек.

Маколл кивнул. Он указал на предводителя терриконовцев, грузного мужчину с налитыми кровью глазами, больше всех кричавшего и матерившегося.

— Это Вот-Ведь-Задница Ормон. Командир терриконовцев.

Корбек подошел к огромному вергхаститу.

— Корбек, Танитский Первый и Единственный.

— Майор Ормон. Я хочу оформить жалобу, полковник. Ваш человек, Маколл, распорядился о нашем отступлении с Террикона, и…

Корбек оборвал его на полуслове.

— Мы тут сражаемся за наши фесовы жизни, а у тебя жалоба? Заткнись. Привыкай. Маколл верно поступил. Еще полчаса — и вас бы окружили и вырезали. Вам Террикон хочется защищать? Так оглянись! — он указал в разбитое окно на пустошь снаружи. — Начинай уже думать, как солдат, и хватит скулить и материться. На кону побольше, чем гордость вашей части.

Ормон, как рыба, несколько раз закрыл и открыл рот.

— Я рад, что мы поняли друг друга, — заключил Корбек.

— Он хранится в моей семье со времен Торговой войны, — пояснила она надтреснутым усталым голосом.

Гаунт взял из ее рук амулет и почувствовал, что тот мурлычет и тихонько шепчет что-то в его руках.

— Его сделал Сондар?

— Это были его меры предосторожности на будущее. Это… в каком-то смысле… измена.

— Поясните еще раз. Не вижу, причем здесь измена.

Мерити Часс раздраженно посмотрела в глаза усталому Гаунту.

— Улей Вервун управляется демократически. Верховный правитель избирается благородными домами. В священных актах конституции написано, что абсолютную власть недопустимо передавать одному человеку, которого не могла бы сместить Легислатура, если в этом возникнет необходимость.

— И тем не менее улей пострадал от одного человека: Сальвадора.

— Это именно то зло, которого опасался Иеронимо, командующий. Мой отец рассказывал, что после Торговой войны великий Иеронимо хотел гарантировать безопасность улья в будущем. Более всего он боялся потерять контроль над властью. Боялся того, что захватчик или недостойный правитель приберет власть в улье к рукам и не будет никого, кто сможет его свергнуть. Какой же узурпатор или тиран станет соблюдать механизмы конституции и закона?

Гаунт начал понимать глубокую политическую дилемму, из-за которой придумали устройство, покоящееся сейчас у него на ладони.

— И это и был его аварийный выход: чрезвычайные меры, диктатура, которая будет единственным спасением, если демократия окажется попрана?

— И теперь вы понимаете, почему его необходимо было держать в секрете. Иеронимо знал, что, создавая это устройство, он подставлялся под обвинения в тирании и диктатуре.

Она указала на амулет.

— Он создал его и доверил дому Часс, который счел самым гуманным и благоразумным из благородных домов. Амулет не может принадлежать верховному лорду. Это мера предосторожности против тоталитарного правления.

— А если бы дом Часс стал верховным домом?

— Мы должны были бы доверить его другому дому, чтобы гарантировать, что сами не злоупотребим властью.

— А вы отдаете его мне?

— Сейчас вы — надежда улья Вервун, Гаунт. Как вы думаете, почему мой отец так старался понять, что вы за человек? Он должен был убедиться, что столь могущественный предмет не попадет в руки того, кто осквернит его предназначение. Он знал, что вы по своей природе не тиран, и сейчас это вижу и я. Вы солдат, отважный и преданный, не мечтающий ни о чем, кроме спасения улья.

— Ваш отец погиб героем, Мерити Часс.

— Я рада слышать это. Почтите же его память и бремя, лежащее на его доме, Ибрам Гаунт. Не подведите его.

Гаунт изучал амулет. Это был уничтожитель системы и, судя по словам девушки, самый мощный и устрашающий из таких приборов. Во времена Иеронимо дом Сондар специализировался на системах кодификаторов и разумных когитаторов, поддерживал долгие торговые отношения и даже проводил совместные исследовательские проекты с техножрецами Адептус Механикус. Амулет был шедевром: в случае если кто-либо возьмет под личный контроль технологии улья Вервун, активация аннулирует командование и контроль систем, сотрет все данные и действующие программы, выведет из строя все до единого кодификаторы и когитаторы. Он приведет в негодность всю технику на Вервуне и позволит своему носителю очистить улей от предполагаемых захватчиков, обезоружив их.

На свой манер он был даже более мощным оружием, чем атомная бомба или Адептус Астартес. Это было абсолютное оружие, созданное для полей битвы, далеко выходящих за рамки компетенции солдатни вроде Гаунта. Это было ведение войны на высшем, решающем уровне, на световые годы опередившее грязь и лазерный огонь тех боев, в которых приходилось участвовать Гаунту.

Он знал ему цену. Однако ему это не нравилось. Подобная древняя продвинутая технология пугала не меньше, чем колдовство псайкеров.

Он положил его на скамью рядом с собой. Амулет булькал и жужжал, упорядоченные узоры метались по его гладкой поверхности, словно солнечный свет на водной ряби.

— Нам он не нужен.

Мерити Часс замерла и уставилась на витражную розетку ризницы.

— Я боялась, что вы это скажете.

Она повернулась к нему. Ее лицо было бледным, глаза потемнели от злости. Разноцветные лучи света из окна позади нее складывались в ореол вокруг ее стройной фигуры.

— Мой отец страшился воспользоваться им. Когда, добравшись до укрытий, я обнаружила, что он спрятал его среди моих вещей, я тоже боялась. Даже отправившись искать вас, я понимала, что мы ждали слишком долго. Вы уже свергли Сальвадора, будь он проклят. Наше ужасающее положение уже не зависит от контроля.

— Контроль у нас, — согласился Гаунт. — Проблема теперь в физической борьбе, в военном деле. Хоть улей Вервун и стоит на пороге гибели, это не та гибель, которой опасался Иеронимо и во избежание которой создал амулет.

Она села рядом с ним, все еще кипя от гнева.

— Если бы только я принесла его раньше… или поторопила отца. Мы могли использовать его, чтобы свергнуть Сальвадора…

— Слава Императору, что мы не сделали этого!

Она холодно взглянула на него.

Гаунт пожал плечами.

— Мы обезоружили бы сами себя, обезоружили бы системы улья, лишили бы самих себя всех способов вернуть контроль над ситуацией. Уничтожитель системы — абсолютное оружие, миледи.

— То есть мое самокопание, болезненные усилия моего отца… все это не имело смысла? — У нее вырвался слабый, нервный смешок. — Как типично! Дом Часс, такой весь охрененно интеллектуальный и интеллигентный, занят самоедством, пока улей истекает кровью и горит!

Он стянул перчатки и отложил их.

— То, что мы не можем сейчас им воспользоваться, не отменяет преданности, с которой дом Часс хранил доверенное ему наследие.

Она протянула руку и сжала его огрубевшие пальцы.

— А теперь что, Гаунт?

Он медленно повернулся к ней.

— Теперь обычная война людей, машин, лазганов и гранат. Мы сражаемся и пытаемся вышвырнуть их. Победим — выживем. Проиграем — умрем.

— Звучит так мрачно.

— Это все, что я могу сказать, это простое уравнение битвы. Все не так плохо. Оно, по крайней мере, простое. Не требует долгих размышлений.

— Как скоро?

— Как скоро что?

Ее взгляд, более живой, чем когда-либо доводилось встречать Гаунту, теперь вперился в него.

— Как скоро мы узнаем?

Гаунт сделал глубокий вздох, качая головой.

— Счет идет на часы. Ну, может, день, может, два. А потом все будет кончено, завершится так или иначе.

Она притянула его к себе, крепко обхватив руками его широкую спину. Он чувствовал аромат волос и духи, слабые, почти выветрившиеся, но еще ощутимые, несмотря на запах сырости и грязи, пропитавший укрытия, в которых она побывала.

Гаунт давно забыл, каким простым утешением может быть тепло чужого тела. Он бережно держал ее, покачиваясь от усталости, а над ризницей разносилось глухое пение хора Экклезиархии. Ее губы нашли его.

Он отстранился.

— Я не думаю, что… — начал он.

— Простой солдат пристает к благородной леди? — улыбнулась она. — Когда-то это имело значение, а сейчас — нет. Война сравняла нас.

Они снова поцеловались, никто не останавливался. Ненадолго их страсть стала единственным, что имело значение для них. Две людских души, сблизившиеся и бессловесные, укрылись от апокалипсиса.

Отряд ополчения встретил их на 281/кл, чтобы проводить. Отряд состоял из сорока человек и вел партизанскую войну в южных наружных трущобах еще до того, как Щит пал. Их предводитель, могучий мрачный шахтер по имени Гол Коли, салютовал Гаунту, когда тот подошел. В Гаунте каждое движение выдавало лидера, хотя значок на фуражке был замазан сажей и определить звание было невозможно. У него был силовой меч на поясе и болтер в кобуре под короткой черной кожаной курткой. К тому же на нем был танитский маскировочный халат, мастерски закрепленный, как научил его Колм Корбек в первые же дни существования полка Призраков.

Рев битвы разносился по разрушенным улицам позади них, но в этом районе было пусто и почти тихо. Холодный утренний свет пробивался сквозь поскрипывающий Щит. Гаунт подал своим солдатам знак присоединиться к ополченцам Гола Коли: тридцать человек, все танитцы, бледнокожие темноволосые воины в черной форме и маскхалатах, с разнообразными синими татуировками на бледной коже. Это была элита из солдат Роуна и гордость неуловимых разведчиков Маколла. Среди них Брагг, Ларкин, Домор, Мак-Веннер, Дреммонд, Дженкс, Нескон, Кокоэр, медик Герран — лучшие из лучших.

Гаунт начал разъяснять операцию «Иеронимо» ожидающим взводам, когда Роун услышал шевеление в конце боковой улочки. Призраки и ополченцы развернулись и напряглись, приготовив оружие, перезаряженное перед операцией.

По боковой улице к ним направлялась группа из десяти вольпонцев, возглавляемая полковником Жильбером. Самые отборные из Вольпонского Десятого: могучие, в панцирных доспехах, с хеллганами наперевес.

Гаунт вышел на устланную щебнем улицу и встретил Жильбера. Они салютовали друг другу.

— Я надеюсь, вы не полезете на рожон без Аристократов, комиссар-полковник? — спросил Жильбер насмешливо.

— В мыслях не было, полковник, — ответил Гаунт. — Я рад, что вы получили мое сообщение, а еще больше — что нашли дорогу сюда. Присоединяйтесь. Мы скоро выдвигаемся.

Гаунт подошел к Роуну и Коли, пока вольпонцы смешивались с отрядом.

— Не верится, что ты, фес тебя, пригласил их, — прошипел Роун.

— Держи свои мысли при себе, майор. Аристократы, может, и ублюдки, но, думаю, мы с ними понимаем друг друга. Кроме того, когда начнется пекло, нам понадобится их сила.

Роун сплюнул в лужу и не ответил.

— Я так понял, сейчас ты командуешь, — прямо обратился Коли к Гаунту. — Могу я узнать, какого хрена ты тут забыл? Гнайд и Кроу рук не марали.

— Их профессиональная этика отличалась от моей. Я надеюсь, вы оцените мои методы.

— Владеете языком жестов?

— Что?

— Большинство в моем отряде глухие. Умеете отдавать команды жестами?

— Я умею, сэр, — вызвался Маколл.

Гаунт кивнул на сержанта разведки.

— Маколл будет переводить мои указания твоим бойцам. Пойдет?

Гол Коли поскреб щеку.

— Пожалуй.

Гаунт видел, что Коли прошел через пекло за эти тридцать с лишним дней. Отвага и решимость словно сочились из него, как пот. Он был из тех, с кем Гаунт не хотел бы оказаться по разные стороны баррикад.

Крепкие металлические стены отражали звуки резни, ворвавшейся в штабной отдел Шипа. Свирепая схватка кипела в темных комнатах с решетчатым полом. Ударный отряд встречали не только солдаты, но и команды орудийных расчетов. Наводчики надели лишние бронежилеты на рабочие халаты, но головы у многих были открыты. Солдаты Гаунта собственными глазами увидели тот ужас, который не давал спать Ларкину после Вейвейра. Дело даже не в имплантатах, вплавленных или вшитых в глазные яблоки, в уши, в самый череп, чтобы обеспечивать связь между мозгом и органами чувств — и коварным щебетом. Дело в том, что это были женщины и мужчины всех возрастов и сословий: рабочие, пенсионеры, гильдийцы, дети, подростки. Все зойканское население было мобилизовано на войну, как и предполагал Гаунт. В реальности это выглядело ужасно. С отсутствующими выражениями лиц, как будто даже более безжизненные, чем сервиторы-марионетки Сондара, люди Феррозойки набрасывались на атакующих.

Гаунт орудовал мечом, пробивая сквозь гущу зойканских солдат путь к главному мостику. Несмотря на кипящую схватку, дым и вспышки лазерного огня, он мог разглядеть широкую открытую хромированную платформу, окруженную черными башнями контрольных аппаратов. В центре платформы из кольца-испускателя, вмонтированного в пол, проецировалась сияющая розоватая сфера когерентного светового поля диаметром в десять метров. Он пробился к ней, истратив последние запасы агрессии и решимости, какие в нем остались.

Внезапно он оказался на самой платформе, один, освещенный розовым излучением. Его последние бешеные усилия пробиться оказались, можно сказать, слишком успешными. Он неосторожно отделился от остальной группы, все еще зажатой в безумной схватке перед мостиком.

Гаунт тяжело дышал и дрожал. Он где-то потерял фуражку, порвал куртку и вымазался в крови. Почти болезненный выброс адреналина прокатился по телу, словно электричество по плавкой проволоке. Еще никогда в жизни его не доводили до таких вспышек чистого гнева. Его сознание закоротило в пароксизме боевой ярости. Все вокруг словно бы виделось издалека и казалось необъяснимым. Мгновение он не мог вспомнить, что нужно делать.

Что-то мелькнуло позади, и он наугад махнул мечом в развороте. Высокая черная фигура качнулась назад. Противник был худым, но сильным и намного выше, чем он, одет в облегающие блестящие черные доспехи и кольчужный плащ с капюшоном. Лицо под капюшоном было жутким, нечеловеческим, похожим на оскаленный череп огромного волкодава, с которого содрали кожу. Руки в металлических перчатках сжимали силовую саблю.

Гаунт видел подобных существ прежде, на Бальгауте. Он видел их издали на поле боя, во время последней схватки, а потом видел несколько трупов после победы. Это был один из Темных Часовых, элитного отряда воителей Хаоса, дарованного командиру Асфоделю в качестве личной гвардии. Существо вновь замерцало, используя чудовищную врожденную власть над варпом, чтобы искажать пространство вокруг себя. Гаунт вскрикнул и отбил лезвие сменившего положение противника. Холодный синий свет силового меча Иеронимо столкнулся с искрящимся кроваво-алым огнем оружия Темного Часового.

Он метнулся снова на несколько шагов влево и взмахнул саблей вокруг себя. Гаунт отшатнулся, споткнулся в спешке, откатился в сторону и вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы отразить стремительный клинок, горящий скверной Хаоса.

Но это было уже другое оружие. Длиннее, прямое и раскаленное, светящееся чадящим зеленым огнем. Второй Темный Часовой метнулся на помощь первому.

Не глядя, Гаунт бросился в сторону, понимая, что первый сейчас у него за спиной. Красное оружие вонзилось в сверкающую хромированную палубу.

Он попятился, когда они двинулись на него вдвоем, то и дело мелькая из реальности в реальность. Внезапно один оказался слева от него, но Гаунт собрал все свои силы, блокируя удар, и отбил клинок. Второй наскочил на него и задел правое плечо.

Боли не было. Холодное тошнотворное онемение сковало раненную руку.

Гаунт перекатился вперед, уходя от еще двух взмахов клинков. Он понимал, что никогда еще не сражался с настолько превосходящим его противником: ни когда бился с вопящими десантниками Хаоса — Пожирателями Миров — в преисподней Фортис Бинарного, ни когда был окружен Железными Людьми в гробницах Меназоида Ипсилон. Он чудом жив до сих пор.

Но что-то спасало его жизнь. Отчасти его высокий боевой дух, отчасти решимость, но также, он не сомневался, меч Иеронимо. Меч словно чуял мечущихся тварей и предупреждал его — покалыванием — об их непредсказуемых движениях.

Скоро их искажения стали понятнее, они словно двигались внутрь и наружу материальной действительности. Каждый раз, как они материализовывались, чтобы нанести удар, меч сам тащил его руку.

Он нырнул под режущую дугу зеленого света и ударил вверх, рассыпая синие искры, и отсек голову одного из Темных Часовых. Прозрачный морозный дымок потянулся над высокой фигурой, когда она стала оседать, мерцая и бледнея. Нечеловеческий крик огласил платформу.

Второй набросился на него, материализовавшись прямо у него перед носом, и, хотя силовой меч потянулся наперерез, он не успел защитить левое бедро от глубокого пореза, нанесенного алым клинком.

Гаунт упал.

Залп из автопушки расколол воздух вокруг него. Брагг пробился к краю платформы и поливал Темного Часового огнем. Тварь содрогнулась от ударов, мелькая из реальности и обратно, и кольчужный плащ хлестнул в воздухе, когда существо повернулось лицом к атаке. Коли и Маколл тоже подобрались к краю хромированной платформы и открыли огонь по чудовищу. Секунду спустя Нескон, Халлер, Флинн, Банда и вольпонец Тонек присоединились. Слаженный обстрел отбросил взбешенное исчадие Хаоса — и переключился на еще двоих, показавшихся только что. Безжалостные очереди Брагга постепенно разрывали Темного Часового с красным клинком, который пытался наступать навстречу обстрелу, пока не взорвался в нескольких шагах от танитца.

Один из новоприбывших, орудующий алебардой, дымящейся оранжевым, расколол Тонека надвое и одним махом отсек левую ногу Нескона ниже колена. Халлер подхватил хеллган погибшего Аристократа, нажал на спуск подствольного гранатомета и снес существу голову.

Подоспевшие члены ударного отряда осыпали оставшегося Темного Часового сплошным огнем. Существо визжало и мерцало, извиваясь под градом лазерного огня.

Позади оставшиеся части бригады Гаунта вели отчаянный арьергардный бой с зойканцами, отовсюду сбегавшимися на платформу.

Гаунт ухватился за одну из панелей управления на краю платформы и встал на ноги. Гололитические экраны, проецирующие изображение из куполообразной крыши вверху, демонстрировали мерцающие янтарного цвета картины бойни, продолжающейся снаружи. Шип в сопровождении бронетанковой поддержки прорвался под Щит чуть восточнее Сондарских врат, и могучие орудия боевой машины, очевидно, уже с новыми наводчиками после атаки Гаунта, навелись на Колонну Щита и уничтожили ее.

Куски огромной колонны падали по всей Коммерции, словно кто-то рубил исполинское дерево, но вместо щепок во все стороны летели волны пламени. Щит был не отключен, как прежде, а уничтожен, и вся его огромная энергия, лишенная подпитки, рассеивалась. Взрыв энергии, призванной защищать улей Вервун, снес десять верхних уровней Главного хребта и все якорные станции по периметру города.

Сжимая ослабевшей рукой силовой меч, Гаунт осмотрелся в поисках аппаратуры знакомого типа. Все было построено техно-инженерами Феррозойки, так что основные образцы были имперскими, но управление и формат совершенно непонятные.

Гаунт, пошатываясь, добрался до следующей панели и продолжил осмотр. Он нашел нечто, похожее на вокс-терминал и транслятор пикт-связи. Но больше ничего идентифицировать не удалось.

Позади взорвался последний Темный Часовой, прихватив с собой рядового Флинна.

Третья панель. Посередине обнаружилось не что иное, как устройство чтения пластин данных с универсальным разъемом стандартного имперского формата.

Гаунт почувствовал, как подгибаются раненные ноги. Кровь из раны на плече намочила рукав и капала с руки.

— Гаунт! — прокричал Коли, подхватывая его. Здесь же оказались и Маколл, Дженкс, Герран и Домор.

— Дай взглянуть на раны! — кричал Герран.

— Нет в-времени!

— Давай помогу, Гаунт! — прорычал Коли, пытаясь удержать сопротивляющегося комиссара. — Давай…

— Нет! — Гаунт оттолкнул огромного шахтера. Будь это даже его последнее действие, он не отступит.

Он вытащил тикающий, мурлычущий амулет из кармана и вставил штекер в разъем считывающего устройства.

Амулет подключился, заурчал и дважды провернулся, словно кодокский жук, закапывающийся в песок.

Освещение и электричество в штабе мигнуло два, три, четыре раза. Механический вой измученных, перегруженных турбин донесся из просторного машинного отсека. Щебет оборвался. Затем резко погас свет.

Они явились, словно привидения, на закате. Призрачные силуэты, невероятно огромные, освещенные заходящим солнцем, спускались в задымленную атмосферу Вергхаста. Военные корабли, громоздкие транспорты, вся мощь Крестового похода на миры Саббаты, гордость боевого флота Сегментум Пацификус.

Это был пятидесятый день. Узнав от астропата, что улей Вервун столкнулся не с обнаглевшим ульем-конкурентом, а с разыскиваемым генералом Хаоса, Макарот во весь опор помчался на Вергхаст и за двадцать семь дневных перелетов сквозь варп добрался до улья.

Сумрачное небо наполнилось металлом, и казалось, что оно вот-вот рухнет. Внушающая трепет мощь Империума красовалась перед всеми вергхаститами: десять тысяч кораблей, некоторые размером с город, некоторые — похожие на огромную расписную океанскую черепаху, а некоторые — стройные и причудливые, словно летающие соборы.

Макарот обрушился на планету всей мощью своих войск: шесть миллионов гвардейцев, полмиллиона танков, отделения, вызванные из трех орденов Адептус Астартес, два легиона титанов. Десантные корабли, грузные подъемники и шаттлы роем опускались в долину Хасса. Впервые небо действительно упало.

Затем последовало массовое истребление, продлившееся всего пять дней — благодаря тому, что было совершенно односторонним. Амулет Иеронимо выполнил свое предназначение и навсегда заблокировал коварный щебет. К моменту прибытия неисчислимых сил военмейстера зойканцы и так повсюду отступали. Растерянные и лишенные руководства, они немедленно прервали осаду. Многие покончили с собой, а другие бесцельно шатались и нарывались на огонь защитников, где и погибали. Миллионы оставшихся, словно только что пробудившись ото сна, спотыкаясь, без цели и направления, брели обратно в поля.

Под руководством Гризмунда потрепанные силы Империума, удерживавшие улей Вервун более месяца, перестроились, чтобы прогнать жалких, растерянных захватчиков. Нармянские и Севгруппские танковые дивизионы догнали и уничтожили зойканские механизированные части, ползущие обратно в направлении родного улья. Гвардейская пехота под командованием полковника Корбека, полковника Балвера и майора Отте, задействовав все бронетранспортеры, какие еще работали, догоняла и вырезала отступающих солдат противника. О милосердии не было и речи. Скверну Феррозойки надлежало искоренить.

К моменту, когда армада Макарота показалась на орбите, зойканцы были отброшены на шестьсот километров в поля, и за ними тянулся след из брошенных машин и снаряжения.

Внутри улья ополченцы постепенно уничтожали последние очаги отчаянного зойканского сопротивления.

Военмейстер преследовал противника с безмерной яростью. Он вежливо, но настойчиво попросил десантников — Железных Змей — нагнать и уничтожить отступающего врага. Его бронетанковые дивизионы прокатились по магистралям улья, выжигая все живое. Скелетоподобные титаны, визжа, словно призраки, пронеслись по полям, выслеживая и испепеляя бегущего врага.

На пятьдесят четвертый день военные корабли Империума испепелили улей Феррозойка. Ослепительное пламя залило южный горизонт.

Но зойканцы проиграли войну намного раньше, в тридцать седьмой день. Без гипнотического щебета, который направлял и координировал их действия, они были беспомощны. Космические десантники ордена Имперских Кулаков торжественно уничтожили Шип и кремировали труп Наследника.

За бортом раздалось жужжание. «Магнификат» отчалил от доков внутреннего берега Хасса, оставляя позади огромную тушу города, всю в огоньках недотушенных пожаров. Фолик повел суденышко вперед, подстраиваясь под течение.

Он спрыгнул с верхней палубы на край старенького парома и подошел к человеку в длинной шинели и фуражке, прислонившемуся к борту, морщась, словно от боли. Вот уже неделю Фолик переправлял Гвардейцев на северный берег, где начинался их новый путь — никто не знал — куда.

Это был последний рейс.

В каюте Дорден посмотрел на Кёрт, чье плечо теперь было перевязано.

— Вы уверены в этом, доктор?

— Абсолютно. Я отдала Вергхасту все, что имела.

Дорден кивнул.

— Как и вы, Толин. Вы отдали намного больше. Я хочу отплатить Гвардии. И только не говорите, что вам не пригодится хороший медик.

— Что вы, Кёрт.

Она грустно улыбнулась.

— Думаю, теперь ты вполне можешь звать меня Анной.

— Большая честь приветствовать вас на борту, сэр, — обратился Фолик к Гаунту. — Народный Герой и все такое.

— Вы уверены, что не путаете меня с кем-то?

— Не думаю. Вы же комиссар Гаунт, так ведь?

Гаунт кивнул. Он оглянулся через Хасс на безжизненные руины улья Вервун. Они все еще догорали в слабом утреннем свете.

Он достал погнутые лепестки металлического цветка, которые Дорден извлек из его груди, и высыпал их в воду.

На растерзание зверям (лат.). — Прим. переводчика.

Так всегда бывает с тиранами (лат). — Прим. переводчика.