Колония существовала вечно. Окутанные тьмой кормильцы таились, ожидая призыва к охоте, а матки, приняв едкое семя патриарха, тихо взращивали в себе будущее потомство. Слепой голодный молодняк толкался и присасывался к жилам кормильцев, нетерпеливо стремясь вырасти и стать чем-то иным.

Колония жила в вечной ночи, в мире мягкого сумрака, созданного поровну окружающей средой и нитями выделений, оставленных поколениями живших и умиравших здесь кормильцев и маток. Под колонией текла река жизни, вязкая и неизменная лента, которая журчала меж стенами вселенной. Еда приходила по реке, иногда холодная и податливая, плывущая прямо под поверхностью, иногда теплая и прямоходящая, бредущая по медленному руслу. Чувствительные дыхальца кормильцев ощущали запах каждой порции пищи, живой или мертвой, и ультразвуковой визг созывал их собратьев по выводку присоединиться к пиршеству, пока еда не покинула мир колонии.

Недавно, впервые за бесчисленные поколения, колонию постигли перемены. Они были непонятны даже для патриарха со всей его мудростью, усвоенной за века переваривания. Матки дрожали от страха и тревоги. Кормильцы сердито порхали туда и сюда, выискивая источник беспокойства, но тот был за пределами их мира и, кажется, за стенами самой вселенной. Эти стены, которые выглядели непроницаемыми, тряслись, как рожающая матка, и странные, чуждые ощущения проносились сквозь тесно скопившиеся тела членов колонии. Еда стала обильна, особенно холодная и податливая, но колония не процветала. Безумие охватило некоторых сородичей и заставило их улететь в неведомое. Оставшиеся прижались друг к другу ближе, чем когда-либо, и от страха забились как можно плотнее в жилистые объятья патриарха.

Теперь новый стимул появился в сознании колонии. По реке жизни прыгали и скользили огни. Свет, ненавистный чужак, означал только одно — что кормильцам пора броситься на него волной крыльев и затушить его своими кожистыми телами и когтистыми лапами. Иногда свет приносил еду: горячую кровь, которую можно было выпить, и сырую плоть, которую можно разорвать и поглотить. Другие источники света были твердыми и несъедобными, бесполезными для колонии, и мучили ее, пока река не уносила их в неведомое. В любом случае, кормильцы хватали и терзали свет, пока он не исчезал и снова не смыкалась приятная темнота. Отдельные особи ничего не значили, но продолжение существования колонии значило все.

Сумракрылов становилось все меньше, но вместе с тем сами они становились все крупнее и тучнее. Некоторые были достаточно велики, чтобы целиком заглотить эльдара, но уступали другим в скорости и агрессивности. Морр без устали рубил их всех, больших ли, малых, как только они попадали в радиус поражения клэйва, и гнал перед собой остальных, словно визжащую и стрекочущую волну.

Наконец среди покрытых коркой грязи стен показался незнакомый блеск металла. Более тщательное изучение открыло низкий боковой туннель, полого уходящий вверх. Когда-то его защищали прутья решетки, но время и воздействие сумракрылов разъело мягкий металл, и остались только короткие обломки, торчащие, будто гнилые зубы в открытом рту. Морр без колебаний протиснулся внутрь, используя клэйв для опоры среди скользких стен, и быстро исчез из виду.

Одетый в пестрое шмыгнул носом и вгляделся вслед инкубу, изображая комичное беспокойство.

— Это правда? — окликнул он. — Повторяю, это правда самое лучшее, что пришло тебе в голову?

Упорное молчание было единственным ответом на его насмешки, и через какое-то время, шумно вздохнув, он пригнулся и последовал за Морром.

Лаз оказался коротким, не более дюжины метров в длину, и вышел под прямым углом в еще один, более широкий наклонный туннель. Грязь здесь лежала настолько густо, что кругом было темным-темно, как если бы они плыли в черной воде. От стен причудливо отражалось эхо каких-то шорохов и стрекота, а также царапающие звуки, издаваемые движениями чего-то крупного.

— Морр, это я тебя слышу?

Послушавшись инстинкта, пестрая фигура скользнула в сторону, и что-то с огромной скоростью вылетело из темноты. Оно с силой врезалось в стену туннеля, огласив замкнутое пространство громоподобным треском.

— Так, хватит уже! — пробормотал Пестрый и бросил на пол маленький предмет. Чернильную тьму разорвала настолько яркая вспышка света, что, казалось, на микросекунду здесь вспыхнуло солнце и окутало эту темную нору своей сияющей фотосферой. Мгновенный всполох озарил чудовищный, скрытый плащом силуэт, возвышающийся над какой-то фигурой, которая дергалась и билась среди пляшущих теней. Стая крошечных сумракрылов, сидевших на потолке, с визгом погибла во вспышке, и их бесчувственные тела посыпались вниз, словно нежданный снегопад из черных снежинок.

Тьма быстро вступила в свои права, но ненадолго. Красная молния блеснула там, где стоял силуэт в плаще, а за ней последовала чисто-белая вспышка от удара силовым оружием. Очерченная светом, во тьме возникла бронированная фигура Морра, воздевшего клэйв. Он как будто на миг застыл, готовясь ударить по рябящим стенам из темной плоти, окружившим его. Клинок сверкнул еще раз, потом еще один, вспышки были подобны отдельным стоп-кадрам, отображающим наступление инкуба, а затем они слились в сплошной размытый поток света.

Чудовищная фигура оказалась закутана не в плащ, но в крылья — множество крыльев. Она отступила назад, пытаясь спастись от своего мучителя, и издала глубокий рыдающий вопль отчаяния, когда клэйв вновь глубоко вонзился в ее плоть и вспорол мешкообразное тело, выпустив наружу огромную массу потрохов. Тварь повалилась извивающейся кучей, с ужасающей силой колотя по камню мясистыми крыльями. Морр прошел прямо по этой дергающейся массе, избегая ударов, и рассек основной нервный ствол существа, отчего бешеные предсмертные спазмы превратились в редкие слабые содрогания.

Наконец инкуб поднялся в центре умирающей массы, словно феникс, покрытый запекшейся кровью, и его клэйв шипел и дымился от едкого ихора. Пестрый легонько поаплодировал ему.

— Браво, Морр, и снова ты доказал, что можешь превозмочь любые препятствия, что встанут пред тобой! — улыбнулся он и театрально кашлянул в рукав. — Хотя, конечно же, не стоит недооценивать маленький вклад, сделанный твоим отважным соратником.

Морр сверкнул глазами при этом намеке.

— Тварь была под контролем до твоего вмешательства, — запальчиво возразил он. — Оно могло ускорить исход, но не изменило его.

— Что ж, время для нас важнее, так что на здоровье, друг мой. Осталось совсем немного, и Разобщение изолирует Комморру, и мы застрянем здесь среди многих тех, кто хотел бы видеть тебя мертвым, — весело сказал Пестрый и поддел распростертое крыло изящно заостренным носком. — Итак… Я предполагаю, что именно поэтому этот путь не пользуется популярностью?

Морр неразборчиво огрызнулся и потопал вдаль по наклонному туннелю. Пестрый осторожно обошел умирающее создание, которое когда-то было патриархом с тысячей потомков, и проворно устремился следом.

Опустившись еще на десять метров, туннель выровнялся. Сверху в потолке показался еще один вертикальный лаз, подняться по которому не представлялось возможным. Сам же туннель заканчивался тупиком, большую часть которого занимал широкий овал из блестящего металла и серебристого камня, напоминающий своими очертаниями огромный глаз. Позади сооружения виднелись голые камни, которые как будто висели в воздухе, не поддерживаемые стенами туннеля. Портал излучал ауру дремлющей силы, словно сквозь него беззвучно протекало мощное течение.

— Ах-ха! — воскликнул Пестрый. — Это похоже на старые корабельные ворота, хотя и небольшие. Знаешь, Морр, за что я люблю этот город? Ты никогда не знаешь, на что наткнешься, просто завернув за угол.

В ответ Морр обратил на него испепеляющий взор.

— Архонт Крайллах давным-давно завладел этими воротами и сделал их своим собственным секретным входом и выходом из города. Они не привязаны к какому-либо пункту назначения и за ними не ведется слежение.

Пестрый слегка побледнел при этих словах.

— Но с приближением Разобщения это ведь значит…? — вопросительно произнес он.

Морр продолжил, как будто арлекин ничего и не говорил.

— Когда случится Разобщение, этот портал может разрушиться. Наверняка он какое-то время продержится открытым, и любое существо, которое обнаружит его, сможет проникнуть в город. Нам надо быть подальше отсюда, когда это произойдет.

— Нам? О, Морр, я и не думал, что тебе есть до меня дело! — защебетал Пестрый. — Видишь, мы уже становимся добрыми друзьями!

— Я не могу избавиться от твоего нежеланного внимания, но я должен претерпеть неизбежные последствия своих действий, — нараспев проговорил Морр. Эти слова он произнес, как будто какую-то личную мантру, и тихо повторил: — Я должен претерпеть неизбежные последствия своих действий.

— Не только претерпеть. Боюсь, мой старый друг, что ты должен также искупить их, — сочувственно добавил Пестрый, — и не только те, о которых ты думаешь.

Глухой шлем повернулся к нему лицом, в хрустальных глазных линзах как будто блеснуло алое пламя. На миг Пестрый покорно погрузился в молчание, прежде чем сменить тему.

— Так можно предположить, что ты знаешь, как открыть врата? Есть ли способ запереть их за собой?

Морр фыркнул и переключил внимание на панель у нижнего края портала. Первоначально Пестрый с легким интересом наблюдал за активацией ворот, но все чаще отвлекался, чтобы взглянуть в туннель позади. Он несколько раз обернулся, а потом бесцельно побрел куда-то в сторону от Морра, который сидел на корточках. Арлекин наклонил голову, будто прислушиваясь, а потом вдруг с щелчком сжал пальцы, одним полуразмытым движением выхватив что-то из воздуха, и с любопытством осмотрел свою добычу.

— О, интересно, — прокомментировал Пестрый. — Думаю, тебе стоит посмотреть, Морр.

Он протянул в сторону инкуба нечто маленькое, нечто настолько крошечное, что его едва можно было различить между большим и указательным пальцами руки, затянутой в перчатку. Оно походило на насекомое, но, конечно, не существовало ни одного живого насекомого, которое было бы столь умело сотворено из металла и хрусталя, как то шпионское устройство, которое сжимал Пестрый.

— Вспышка, должно быть, выключила их первоначальные источники, поэтому им пришлось быстро выслать поддержку, и, несомненно, вокруг должны быть и другие, — на какой-то миг голос Пестрого утратил прежнее легкомыслие и шутливость, но затем он снова расцвел и весело улыбнулся. — Кто-то следит за нами, друг мой, — сказал он, повернул устройство к себе и четко произнес прямо в него: — Надеюсь, они просто наблюдают и не намерены как-либо помешать нам, это было бы прискорбно.

И с этими словами Пестрый растер муху-шпиона между пальцами и сдул оставшийся от нее прах.

— Давай выясним, чего хотят эти наблюдатели, — отозвался Морр голосом, не предвещающим ничего хорошего, выпрямился и отступил от ворот на шаг. Внутри овала начала проявляться занавесь из мерцающей энергии. Поначалу она состояла из чистого серебряного света, но по мере уплотнения ее пронизывали вспышки золотого и янтарного цвета. Через миг по поверхности зазмеились извивающиеся зеленые и синие нити. Вид портала навевал мысли о яде и излучал внутреннюю злобу, от которой и Морр, и Пестрый невольно отошли еще на шаг.

— Это…? — начал инкуб и не договорил до конца.

— Разобщение. Да, — поспешно закончил Пестрый, чье обычное ветреное поведение вдруг сменилось серьезностью. — Видимо, до него остались считанные мгновения. Нужно уходить прямо сейчас, или в лучшем случае мы застрянем здесь до его окончания. В худшем случае в ближайшие пять минут мы окажемся по уши в демонах.

С плеч Морра как будто спала гора. Он поднял клэйв и встал лицом к центру портала.

— Тогда пусть они приходят, — провозгласил он. — Я готов.

Пестрый недоверчиво уставился на инкуба.

— Не время устраивать героическое самопожертвование, пытаясь удержать единственный портал в городе миллиона порталов! — отчаянно воскликнул он. — Иди к своим иерархам, если так надо, но мы должны взяться за первопричину этого Разобщения вместе и быстро! Нам надо идти!

Морр нехотя стряхнул с себя видение собственной смерти. Куда проще искуплять грехи через самоуничтожение, чем посмотреть в лицо своим преступлениям, и ему казалось несправедливым, что он должен лишиться этого шанса. Но сам факт того, что это было проще, убедил бы его в неправильности этого пути даже без пронзительных проклятий Пестрого. Портал неуверенно пульсировал и мерцал перед ними обоими — порог Паутины, которая сама по себе была путем, ведущим в миллиард других мест, ведомых и неведомых, потаенных и заметных, открытых и запретных. Место, куда должен был отправиться Морр, было хорошо скрыто, но никому не запрещалось туда вступить. Любой мог искать тайный храм Архры, истинный вопрос был в том, выживет ли он, чтобы покинуть его. Морр сделал один-единственный шаг к открытым воротам, а Пестрый, не отставая, шагнул следом, когда сзади донесся резкий окрик, заставив обоих мгновенно остановиться и повернуться.

— Стойте, где стоите! Вам не дозволено покидать город!

— Кто смеет мешать инкубу в его трудах? — медленным, угрожающим голосом проговорил Морр. — Покажи себя, чтоб я увидел, достоин ли ты отдавать мне приказы.

Из темноты донесся издевательский смех.

— Спасибо, но мы лучше останемся здесь. Не такие уж мы и глупцы, чтобы бросаться под твой клэйв и клинок клоуна.

— О? — спросил Пестрый, выступив вперед легким шагом танцора. — Тогда как же вы планируете остановить нас, друзья? Два шага, и нас здесь уже не будет. И как вы сможете помешать этому?

— Ты не единственный, у кого есть гранаты, шут.

Если бы неизвестные не бахвалились, их попытки могли бы оказаться более успешны. Но теперь Пестрый заметил первый маленький металлический шарик, кувыркающийся в воздухе, поймал его и бросил обратно одним быстрым плавным движением. Вспышка статики осветила туннель там, где она приземлилась, и стало видно бегущие фигуры, озаренные ее ползучим свечением. Электромагнитная, решил про себя Пестрый, они используют электромагнитные гранаты, чтобы отключить ворота. В любой момент они могут бросить еще сразу несколько. Пестрый бросил взгляд назад, чтобы увидеть Морра и прокричать предупреждение.

Он не увидел ни следа великана-инкуба, а ворота уже закрывались.

В одно паническое мгновение Пестрый увидел всю сцену, как будто застывшую на месте. Время замедлилось, растянулось, и каждая мельчайшая деталь стала ясна как день. Сияющие красные линии расползались по металлу и камню, из которых состоял портал. Он должен был закрыться навсегда, так, что от него ничего бы не осталось, кроме кучи бесполезного шлака. Вуаль мерцающей энергии все еще висела внутри врат, завихряясь и переливаясь разными цветами, но неумолимо истончалась. Пестрый кинулся в умирающий портал, и в тот же миг вокруг него со звоном посыпался дождь из крошечных гранат.

Череда яростных взрывов потрясла ворота, электромагнитные разряды и клубки плазмы — некоторые из нападавших уже сменили свои намерения от пленения к убийству — смешались в катастрофической буре насыщенных энергией частиц. Когда она рассеялась, портала больше не было, на его месте возвышалась лишь оплавленная и искаженная масса. От инкуба и арлекина не осталось и следа.

Агенты прощупали ее, проверили и бесцельно проанализировали окрестности, но было совершенно ясно, что тут уже ничего нельзя сделать. Они утешили себя тем, что их хозяин в данный момент был занят и недоступен, и неприятную необходимость проинформировать его о том, что добыча ушла, можно было отложить до другого времени.

Ведомый фортуной в той же мере, что и быстрыми рефлексами, Пестрый вывалился в Паутину и рухнул неопрятной, но, к счастью, невредимой кучей. Он не сомневался, что попал именно в нее (что само по себе было облегчением): странная атмосфера, ощущение нереальности, чувство, как будто тонкие стены вокруг неплотно растянуты поверх бесконечности, и если заглянуть за одну из них, то можно увидеть всю вселенную, распростертую перед тобой. Пестрый поднялся и тщательно отряхнул свою одежду, несмотря на то, что здесь не было ни пыли, ни грязи, ни вообще чего-либо столь же грубого и материального. Туннель Паутины, в котором он находился, состоял из всеохватной неясной белизны, которая как будто ускользала из виду, когда на нее смотрели прямо.

Только когда Пестрый начал идти по нему, стало видно широкий, почти круглый туннель, тихо волнующийся под ногами. Позади не осталось никаких признаков тайных врат Крайллаха. Чистая белизна перед ним тянулась вдаль и исчезала в какой-то бесконечно удаленной невидимой точке. Ничто не пятнало ее, кроме резкого черного силуэта, который колебался и подскакивал где-то посередине. Высотой он был всего в палец и быстро скрывался из виду. Пестрый тут же помчался за ним.

Расстояние оказалось обманчивым, и Пестрый вскоре догнал Морра, который удалялся широкими шагами, закинув клэйв на плечо. Когда арлекин приблизился, тот как будто слегка опустил плечи и прибавил шагу.

— Не бойся, Морр, твой верный товарищ невредим и снова готов сопутствовать тебе в странствиях, — с живостью сообщил Пестрый, двигаясь рядом легкой трусцой. Слова в Паутине казались необычно плоскими и глухими, как будто этот незначительный шум рассеивался в ее огромном просторе. Глубоко в горле Морра послышалось рычание, гортанный звук, которому удалось не затеряться в тумане.

— Так значит, корабельный туннель? — продолжал беседовать Пестрый. — Твой архонт был невероятно предусмотрителен. Могу ли я предположить, что он спрятал здесь и корабль? Не возражаю против пеших прогулок, но время…

— …жизненно важно. Это ты уже говорил, — мрачно отозвался Морр. — Повторение одних и тех же клише не расположит меня к тебе. Нет такого корабля, который мог бы отправиться туда, куда нам нужно.

— Хм, это довольно правдиво — хотя я даже не знаю, как выразить свое восхищение тем, что ты снова сказал «мы».

— Я уже привык считать бремя твоего присутствия частью своего наказания.

— И это тоже довольно правдиво, хотя и несколько отдает самобичеванием, но, я думаю, в том что касается причины и следствия, ты прав.

Морр резко остановился и повернулся лицом к Пестрому, сдернув клэйв с плеча легким отработанным движением.

— Так ты признаешь, что пришел лишь для того, чтобы покарать меня? — в вопросе инкуба не было никаких эмоций, это была мертвая фраза, которая повисла в воздухе между ними. Пестрый скорбно заломил руки и ловко отступил назад, где его не мог достать меч.

— Нет! Нет! Совершенно не так. Я пришел помочь тебе, Морр. Это ведь ты попросил о помощи, чтобы справиться с твоим архонтом и его кабалом, и это меня послали помочь!

Клэйв слегка приподнялся, движение было менее заметно, чем подрагивание крылышка насекомого, но Пестрый сразу его увидел. Он был более чем уверен, что сможет избежать любых атак Морра, если дойдет до боя, но инкуб уже показал, что удивительно быстр и умело владеет огромным двухметровым клинком, чью смертоносность сложно было переоценить. Пестрый еще раз шагнул назад, просто чтобы чувствовать себя безопаснее, и продолжил говорить.

— Подумай, Морр! Без моей помощи скверна распространилась бы дальше, другие кабалы пали бы под ее воздействием, кто знает, что могло бы случиться! Твой архонт уже был потерян, мертв, ты вел себя с ним, как с живым, только потому, что хотел… хотел…

— Сохранить о нем память, — тихо закончил Морр. — О том, каким он был, а не каким стал.

— Да, да, и ты поступил правильно, неважно, что скажут иерархи, когда — если — мы достигнем храма Архры. Крайллах уже погиб, ты только убил тварь, поселившуюся в его трупе…

При воспоминании клэйв Морра дернулся, и Пестрый решил, что смерть Крайллаха — скверная тема, которую лучше не развивать.

— Подумай… — Пестрый облизал губы и придал своему лицу самое убедительное выражение. — Ты должен увидеть большее, не только эти непосредственные последствия, и вспомнить, что сама Комморра теперь под угрозой!

Клэйв инкуба снова медленно опустился. Про себя Пестрый отметил, что надо извлечь как можно больше из его чувства долга. Безликий шлем повернулся к Пестрому, как будто Морр увидел его впервые. Арлекин продолжал говорить, и слова истекали из него, словно стремительный чистый ручей.

— Город нуждается в твоей помощи, Морр! Разобщение само по себе никогда не заканчивается, о нет. Это было бы слишком просто! Разобщение можно прервать, только найдя его первопричину и сделав с ней…

— Не пытайся меня учить, — перебил Морр. — Может, ты и путешествовал по Паутине дольше многих, но она принадлежит Комморре. Так было всегда и будет вечно. Эти вещи нам известны.

— Не сомневаюсь, что архонты будут чесать в затылке и озираться в поисках того, кого можно обвинить, или что Вект устроит одну из тех ужасных публичных демонстраций, которые он так любит. Ничто из этого ничего не изменит, разве ты не видишь? Разобщение будет продолжаться, пока не найден истинный источник разрушения, а его они найти не смогут.

Морр просто глядел на него, не двигаясь, и все его мысли были скрыты под темной броней. Он положил клэйв на покрытую дымкой белую поверхность. Пестрый закрыл рот, понимая, что и так уже сказал слишком много. Великан-инкуб не собирался так легко отпускать его. Прошли долгие секунды, прежде чем Морр заговорил снова, и когда он это сделал, единственное слово, которое вырвалось из голосовой решетки его шлема, было пронизано угрозой.

— Почему?

На сотый день после катастрофы на девственном мире Лилеатанир выжившие члены клана Светлых озер наконец подошли достаточно близко, чтобы увидеть Лил'эш Эльдан Ай'Мораи, Священную гору первых лучей зари. Их путешествие по истерзанному лику девственного мира было долгим и тяжким. Те немногие запасы еды, что уцелели во время набега, погибли в катаклизме, который случился следом, и поэтому на каждом шаге пути их преследовала нужда. Самые способные предводители и воины клана пали в великой небесной битве против темных сородичей. Храбрые воители отдали свои жизни, чтобы изгнать охотников за рабами, но этот поступок оставил их народ без вождей среди ужасного опустошения, оставленного природными бедствиями. И поэтому те путники, что отправились на север, чтобы найти Мировой Храм, поначалу представляли собой идущую вразброд толпу, что состояла в основном из юных и старых, немощных и малодушных.

Сначала они искали совета у Сардон Тир Ланиэль. Она была высока, спину ее не согнули многие прожитые зимы, и волосы все еще хранили цвет спелого зерна. Полвека назад она была защитницей племени и миропевицей, чем заслужила большой почет клана, поэтому было естественно, что они решили сделать ее своим лидером в это тяжелое время. Единственное, что смогла придумать Сардон — это отправиться в путь к Мировому Храму и попросить там помощи. Поначалу она хотела пойти одна, но другие выжившие не желали и слышать об этом: они говорили, что призрачные тропы слишком опасны, чтобы по ним можно было ходить, и что сама земля пребывает в смятении. Огромные птерозавры отказывались летать, вьючные звери быстро слабели от насыщенного пеплом воздуха. Пеший поход к Мировому Храму занял бы месяцы. Полные страха экзодиты взвесили все эти возражения и многие другие, но никто не спорил, что путешествие необходимо, вопрос стоял лишь в том, кто пойдет. В конце концов весь клан, все, кто от него остался, просто собрали свои скудные пожитки и присоединились к Сардон, идя на север.

Великие леса Лилеатанира горели, как факелы, в его богатом кислородом воздухе. Вдали, над южным и восточным горизонтом, небо продолжало озарять зловещее свечение отдаленных пожаров. На протяжении всего похода они видели эти огни, но те регионы, через которые они проходили, были уже мертвы и остывали. Во многих местах все еще вздымались задевающие облака стволы могучих деревьев, словно города из почерневших башен, в других яростные подземные толчки с корнями выворотили сотни лесных гигантов, превратив леса в непроходимые лабиринты из обугленной древесины. На всем лежали толстые наносы серого пепла, заглушая любые звуки, и каждый шаг поднимал в воздух удушливые облака. Периодически путникам приходилось огибать трясущиеся разломы в земле или медлительные потоки лавы, ползущие от множества молодых вулканов, поднимающихся по всему миру.

На одиннадцатый день они встретили других выживших. Это были члены болотных кланов, которые прятались в подземных оплотах, пока дрожь земли не выгнала их на поверхность, и мир предстал перед ними преображенным. Дни переходили в недели, и они находили других уцелевших, или те находили их. Поодиночке или малыми группами, день за днем они присоединялись к их походу — шокированные, смятенные, все более и более истощенные. Клан озер принимал их всех и заботился о них, как только мог, хотя у них осталось совсем немного драгоценных припасов. Помимо неоскудевающего притока выживших собратьев, они не встречали на своем пути практически никаких иных живых существ — все создания, способные передвигаться, давно уже сбежали, а кости остальных присоединились к черным погребальным кострам выгоревших лесов.

Во время катастрофы небеса скрылись под толстым слоем зловещих туч, и температура уже начала падать. Солнце теперь было видно только на закате и рассвете, выглядело оно красным и распухшим и лишь ненадолго появлялось из-под сплошного покрывала облаков. Поначалу холод смягчался за счет неспособного уйти сквозь тучи тепла от лесных пожаров и вулканов, которое создавало пагубные, пахнущие костром ветра, но теперь огонь отступил на юг и на запад и больше не согревал путников. Через три недели после начала похода утренняя роса осела инеем, принеся долгожданное облегчение от вездесущего пепла. Примерно с сорокового дня они стали временами видеть снег. Это были настоящие кристаллы замерзшей воды, совершенно непохожие на хлопья оседающего пепла, которые стали привычной деталью их ежедневных невзгод. Через несколько ночей начали умирать первые путешественники: пробирающая до костей стужа и постоянное недоедание взимали свою дань. Дорогу на север теперь отмечали маленькие одинокие пирамиды из камней, наваленных над телами тех, кто погиб за ночь.

Некоторые забросили путешествие, откололись и ушли искать свой собственный путь и бороться за новую жизнь с миром, который столь внезапно обернулся их врагом. На смену им приходили новые, и их становилось все больше, пока наконец тоненький ручеек жителей озер не превратился в смешанный поток многих кланов, а затем в целое море выживших племен Лилеатанира. Большую часть путников, судя по всему, вело желание держаться вместе и убедиться, что они по-прежнему часть чего-то большего. Все жаждали понять, что произошло с их миром. Некоторые хотели отыскать способ отомстить тем, кто был в этом повинен. В определенный момент их странствие стало больше походить на паломничество, в котором обычно разрозненные кланы Лилеатанира объединились против общего врага. И вот тогда Сардон начала ощущать страх.

Сардон, разумеется, верила, что путешествие обрело более возвышенное значение для ее народа, но с течением недель она все больше и больше боялась того, что могла обнаружить в священной горе. Она по-прежнему чувствовала связь с мировым духом, витающую где-то на краю ее сознания. Присутствие, которое она ощущала с самого детства, но не такое, каким она его помнила. Совокупная сущность мирового духа имела множество различных аспектов; он мог быть игривым, заботливым, охраняющим, мудрым, но в любом случае его присутствие было благим и служило для всех постоянным источником радости и уверенности. Теперь все изменилось. На задворках ее разума бурлила и извивалась змеей примитивная ярость — свирепая, негативная, разрушительная, внушающая ужас. Все экзодиты чувствовали эту перемену, но никто не отваживался заговорить о ней. Все они лишь смотрели на Сардон умоляющими глазами, как будто она каким-то чудесным образом могла излечить неизлечимое и вернуть мир на прежний путь.

Бремя на ее душе становилось тяжелее с каждым шагом к цели. Когда на горизонте показалась священная гора, многие пилигримы начали петь и танцевать, с нетерпением ожидая конца путешествия. Сардон не радовалась вместе с ними, ибо ей казалось, что это странствие было только началом.

Лил'эш Эльдан Ай'Мораи был воистину титаническим пиком. Его плоская верхушка обычно была окутана слоем облаков, из которого по склонам стекали опоясанные радугами водопады и искрящиеся ручьи. Теперь гора выглядела такой же холодной и мерзлой, как и мертвые леса у подножья, и похожие на плесень снежные наносы уродовали ее неровный каменный лик, словно проказа. Ярость земли оставила в горе множество черных рваных провалов. Из них поднимались испарения, как будто внутри гнездилась целая стая драконов. Мировой Храм находился в самых корнях горы, надежно защищенный сотнями метров твердой породы. Он не имел никакой физической связи с окружающим миром, поэтому до него можно было добраться лишь по самым тайным из призрачных троп. Раньше Сардон отваживалась надеяться, что Мировой Храм по-прежнему недостижим, но, глядя на изломанную гору, она с гнетущим чувством неизбежности поняла, что сквозь один из этих провалов можно будет пробраться внутрь.

В конце концов Сардон покинула своих товарищей и из последних сил двинулась в путь. Они слезно распрощались с ней, но никто не попытался пойти следом. Экзодиты понимали, что встретиться с духом-драконом можно лишь в одиночку, и решили ждать у подножия священной горы, пока она не вернется или пока холод и голод не заберут их всех. Сардон неумело карабкалась по склону, чувствуя на себе неимоверную тяжесть ответственности за свой народ. Она медленно продвигалась к наиболее низко расположенному отверстию, которое увидела снизу, ползла среди скал, подтягивалась на выступы и перепрыгивала трещины. Под руками и ногами постоянно ощущалась дрожь горы, временами сверху сыпались щебень и камни и с треском и стуком катились мимо в опасной близости от ее головы.

Много раз провал терялся из виду, но струи пара, поднимающиеся оттуда, неизменно направляли Сардон в нужную сторону. Когда она подобралась ближе, то начала понимать, насколько огромным был этот разлом на самом деле. С расстояния в несколько миль он казался тонкой черной трещинкой, вблизи же становился огромной зияющей пещерой высотой больше, чем карнозавр, и достаточно широкой, чтобы весь клан мог войти внутрь, выстроившись плечо к плечу. Сардон проползла через последнюю груду упавших камней, достигла выступа, торчащего перед входом, и неуверенно всмотрелась внутрь.

В лицо ей ударил горячий, пахнущий серой ветер — сильный и непрерывный поток воздуха, поднимающегося снизу. Из глубин доносилась устрашающая мешанина шумов: отдаленное громыхание и какие-то шипящие звуки. Сардон преисполнилась храбрости, насколько это было возможно, и начала спускаться.

Несмотря на то, что Мировой Храм Лилеатанира находился под землей, он всегда был приятным, естественным местом. Сардон помнила огромные пилоны из живого камня, высокие столбы, благодаря которым пещеры казались открытыми, как будто ты забрел в узкую долину под звездным небом. Мерцающие водопады пробивались сквозь трещины в камне и наполняли глубокие пруды, столь кристально чистые, что с первого взгляда можно было подумать, что они пусты. Звезды в верхних пределах храма были созданы при помощи забытого искусства и проливали свет, которого хватало, чтобы здесь, вдали от неба и солнца, могли жить растения. Весь храм покрывала живая зелень, от простых папоротников и мхов до маленьких деревьев элох и вьющихся лоз. Минеральные жилы и выросты кристаллов сверкали среди прудов и гротов, придавая храму ауру потустороннего царства фей, как будто здесь, скромно прячась от чужих глаз, резвились волшебные создания.

Теперь святилище изменилось, и немногое в нем осталось прежним — если вообще осталось. Сардон пришлось протискиваться сквозь узкую расщелину, чтобы пробраться внутрь, хотя она ожидала увидеть широкий и гостеприимный путь. Вместо этого зубчатые края вулканической породы немилосердно кромсали ее руки и колени. В конце концов она была вынуждена ползти на животе, словно змея, а потом выпала из метровой трещины внутрь храма и унизительно повалилась на пол. Ее окружали шипящие и булькающие звуки, усиленные замкнутым пространством. Менее чем в двух метрах от ее простертой руки кипела грязевая яма, плюясь комьями едкой жижи, и за пеленой дыма и испарений скрывалась еще дюжина подобных ям. Пол покосился и растрескался. Широкие разломы, освещенные внутренним пламенем, испускали потоки жаркого воздуха, словно адские печи. В некоторых местах потолок обрушился, образовав беспорядочные груды плит, и горстка упавших звезд по-прежнему сверкала из своих углублений, будто злые глаза.

Мировой Храм представлял собой символическое и метафизическое место слияния психических течений, чья сеть опутывала всю планету. Нарушение его материального строения было симптомом куда большего внутреннего повреждения. Психическая аура этого места полнилась тошнотворными миазмами бессильного гнева, в ней вихрилась ненависть, настолько сильная, что она обратилась вовнутрь и отравила свой источник. Сардон плакала, чувствуя ее так близко от себя, и мировой дух разъяренным чудовищем бился о стены ее сознания, угрожая затянуть ее в свой водоворот ярости и горечи утраты.

Все живые существа Лилеатанира были соединены с мировым духом, и, умирая, они соединялись с ним и усиливали его. Казалось, что все те, кто массово погиб в катаклизме, напитали только один, самый опасный аспект духа — дракона. Дракон был разрушителем, силой, которая очищала пространство, чтобы на нем могло вырасти нечто новое. Он был лесным пожаром и мощной бурей, его гнев поднимал горы и испивал моря. Сардон почитала дракона и признавала, что такие силы должны существовать, но не питала к нему любви. Теперь же дракон вырвался на свободу и в своей ярости пожирал весь Лилеатанир.

По ощущениям Сардон, прошло немало времени, пока она рыдала в полутьме. Наконец она с трудом поднялась на ноги, кашляя от жгучих испарений. Она не знала, что делать дальше. Увидев храм, она подтвердила свои худшие опасения, но ничем не могла разрешить их. Она могла вернуться к беженцам, ждущим снаружи, и увидеть, как надежда исчезает с их лиц, когда она скажет им, что ничего нельзя сделать. Она могла оставаться внутри и плакать, пока ее не задушит дым, или же она могла попытаться разведать, что творится дальше, как бы тщетно это не было. И, будучи столь же стойкой, как и весь ее народ, она решила продолжить исследование храма.

Местами камень был отполирован и покрыт сложными резными рунами, которые пульсировали собственным колдовским светом. Их не задели конвульсии земли, и связи с другими мистическими местами планеты остались в целости. Сардон не отваживалась протянуть руку и использовать руны, чтобы напрямую соприкоснуться с мировым духом. Она попыталась спеть утешающую песнь, как ее учили в те дни, когда она была миропевицей, но у нее ничего не вышло, кроме пустого, безжизненного подобия, как будто вырвавшегося изо рта визгливой старухи. После этого она ощутила ясное чувство неприязни, разрастающееся вокруг нее, и стены неодобрительно содрогнулись. Она решила, что больше не будет и пытаться.

Спотыкаясь о покосившиеся камни, она набрела на скелет, застрявший между двумя плитами. Судя по агрессивному, мужскому виду одеяния, тело принадлежало одному из хранителей храма. Его раздавило камнями, но это случилось уже после смерти. Его убил не обвал и не кипящая грязь. Прямые линии, оставленные ножом, покрывали кости практически с ног до головы, но ни один порез не был достаточно глубок, чтобы быть смертельным. Столь вопиющая жестокость могла означать только одно: темные сородичи проникли в Мировой Храм. Мысли Сардон взметнулись вихрем, когда она подумала об этом, и она немедленно ощутила прилив болезненного облегчения. «Это сделал кто-то другой, не мы».

Не могло быть просто совпадением, что налет охотников за рабами и последующий катаклизм произошли почти одновременно. Но даже в худших своих страхах Сардон не способна была представить, что дети Кхейна могли на самом деле ворваться в Мировой Храм. Теперь все становилось ясно. Ярость дракона была высвобождена не кланами, как она боялась, но коварным вторжением темных сородичей в самое сердце мира. Сардон не могла понять, зачем им нужно было осквернять Мировой Храм, но она не понимала и причин всех тех кошмарных деяний, которые им приписывали. Зло, чистое и искреннее зло, казалось их единственной мотивацией.

Сардон сплюнула, пытаясь избавиться от мерзкого привкуса смерти во рту, но он упорно не желал уходить, мешая ей думать. В нижних пещерах храма таились врата, ведущие на тропы духов… и секрет, который многие уже давно забыли. Она начала пробираться вниз, так далеко, как только можно было пройти, и пыталась восстановить пред внутренним взором карту святилища, сравнивая то, каким оно стало сейчас, с тем, каким оно было пятьдесят лет назад. В конце концов она нашла покатый спуск, который лишь наполовину был засыпан обломками, и пошла по нему. В самом низу он заканчивался сводчатым залом, который был весь покрыт трещинами и испачкан высыхающей грязью, но в остальном уцелел, что само по себе было чудом.

В каменных стенах зала было проделано семь арок, дверных проемов, за которыми виднелись лишь глухие стены. Руны, вырезанные по их краям, казались тусклыми и безжизненными, но Сардон чувствовала их латентные энергии, текущие под самой поверхностью. Она приблизилась к центральной арке, которая была ненамного больше остальных. Кроме того, переплетающиеся руны этой арки были более сложными и выглядели старше, чем их собратья у других дверей. Сардон попыталась припомнить, чему учил ее наставник пять десятилетий тому назад.

«Во времена крайней нужды к этому месту можно привлечь внимание далеких скитальцев. Они горды и резки в своих суждениях, но обладают великой силой. Говорят, что они помогают, если сознают необходимость в этом».

Вот они, слова, но где же инструкции? Нужно было прикоснуться к рунам в правильной последовательности, чтобы послать зов, но Сардон не помнила, как это делать. Она отвернулась и попыталась сфокусироваться на воспоминании, закрыв глаза и очистив разум для быстрой медитации. Глаза распахнулись через секунду — неумолчный пульс драконьей ярости слишком сильно бился в ее сознании, чтобы сконцентрироваться. Память продолжала прокручивать слова учителя, которые она тогда сочла чрезмерно мрачным предостережением.

«Лилеатанир уже сто веков не призывал на помощь далеких скитальцев — скажи спасибо, что это так, и никогда не призывай их всуе. За их спинами всегда хлопают крылья войны».

Сардон вдруг замерла, осознав, что видит свою собственную тень. Она тянулась по покрытому слякотью полу до самого склона, по которому она спустилась, и свет за спиной становился все сильнее. Сардон, помедлив, повернулась, чтобы увидеть его источник, прикрыв одной рукой глаза — настолько он был ярок. Центральную арку наполняло серебряное свечение, окаймляющие ее руны сверкали внутренним огнем. Внутри виднелась очерченная светом фигура неестественного высокого роста, казавшаяся непропорциональной. Над луковицеобразной головой поднимались разветвленные рога, руки сжимали клинок длиной почти с саму фигуру, который потрескивал от неземных энергий. Колени Сардон предательски задрожали, и она едва подавила крик. Незнакомец взметнул на нее взор горящих янтарных глаз и приблизился, подняв одну раскрытую ладонь. Из арки позади него вышли другие фигуры, худые, с прямыми тонкими руками и ногами и даже более высокие, чем появившийся первым.

«Мир».

Слово отдалось в сознании Сардон, как удар колокола. Она почувствовала, что ее страхи начинают отступать перед этим ментальным прикосновением, но сердито стряхнула его. Дракон здесь был слишком силен, чтобы усмирить его таким простым трюком. Он вскипел яростью в углу ее сознания, превратив ее мгновенный испуг в гнев.

— Говори открыто, чужак, — ощетинилась Сардон, — и назови себя, пока я не позвала хранителей храма, чтобы они изгнали тебя.

Фигура остановилась, опустила руку и быстро изобразила поклон, в котором, похоже, не было притворства.

— Прости меня, — сказал незнакомец густым, медоточивым голосом приятного тембра. — Я желаю лишь поддержать, а не оскорбить.

Свет угас, и арка вернулась в прежнее состояние непримечательной каменной структуры. Теперь вместе с Сардон в сводчатой комнате стояло шесть других фигур. Она видела, что тот, кто появился первым и заговорил с ней, был закутан в золотисто-коричневую мантию, достигающую лодыжек, а голова его скрывалась под шлемом с янтарными глазными линзами, украшенным толстыми рогами цвета кости. На его одеждах были начертаны аскетические боевые руны, дарующие удачу и защиту, грудь скрывал узорчатый нагрудник, сплетенный из призрачной кости. Длинный прямой меч, который он держал в руке, также был исписан рунами, символизирующими разрушение и путь колдовства. Это мог быть лишь чародей из рода далеких скитальцев, боевой провидец кланов, обитающих на искусственных мирах, и Лилеатанир не видел ему подобных уже много сотен лет.

Остальные пятеро сохраняли молчание и, судя по поведению, были бдительны и настороже. На каждом из них были доспехи оттенка сапфира, слегка отличающиеся по внешнему виду, но все с идеальными пропорциями, напоминающие ожившие статуи героев. Их шлемы, полностью закрывающие лица, были увенчаны высокими гребнями, раскрашенными в перемежающиеся полосы синего, белого и желтого цветов. Воины были вооружены древним длинноствольным оружием, которое Сардон знала под именем «туэлеани» — метатели звезд, способные, по рассказам, с одинаковой легкостью рассечь стаю атакующих карнозавров или ствол лесного гиганта.

Чародей опустил руку в сумку, висящую на боку, и вынул оттуда миниатюрную резную руну. Он выпустил ее в воздух, и она зависла между ним и Сардон, медленно вращаясь. Руна плетения.

— Меня зовут Караэис. Я ступаю Путем Провидца. Я пришел на твой зов, — нараспев проговорил чародей. — Этот путь был предопределен.

Караэис снова запустил руку в сумку и достал другую руну. Он поместил ее во взаимодействие с руной плетения, и та закружилась вокруг первой по хаотичной орбите. Это была изломанная, похожая на кривой клинок руна темной родни. Потом появился мировой дух, за ним — нечестивый образ пожирателя душ. Последним явилось Разобщение. Кружащие и вращающиеся руны образовали в воздухе узор, который причинял боль глазам Сардон. Она подняла руки и отвела взгляд в сторону.

— Достаточно фокусов, — сказала она. — Ты знаешь о нашей боли, ты знаешь о боли нашего мирового духа. Я верю тебе. Ты можешь нам помочь.

— Боль Лилеатанира отдается далеко и широко, — ответил чародей. — Его нужно исцелить, прежде чем случится еще большее разрушение.

— Как все это можно исцелить? — недоверчиво прошептала Сардон. — Само ядро мира осквернено, и духи жаждут лишь кровопролития и мести.

— Именно, — сказал Караэис. Он уронил еще одну руну в круговерть, и та немедленно привела диссонирующие узоры к равновесию. Руна возмездия. — Я испытал тысячу других вариантов, — добавил чародей, — и каждый раз с одним и тем же результатом. Это — единственный путь вперед.

— Возмездие? — с горечью воскликнула Сардон. — Как мы можем отомстить тем, до кого не можем добраться? Нас осталось так мало, мы не можем даже и думать о том, чтоб сражаться!

— Я прошу лишь, чтобы вы разрешили нам быть вашим орудием мести. Позволь мне и моим компаньонам предать правосудию тех, кто свершил это отвратительное злодеяние.

Сардон заморгала, не в силах поверить.

— Вы… вы можете это сделать? — с запинкой выговорила она, на миг отважившись дать себе надежду. — Найти их и наказать?

Чародей в рогатом шлеме торжественно кивнул.

— В моей власти отследить судьбы темных сородичей, которые явились сюда и осквернили храм. Узор изменчив и рассеян, но еще будут ключевые моменты, в которые можно будет применить воздействие. Даешь ли ты позволение на то, чтобы это свершилось?

Наказание, возмездие. Эти слова казались Сардон отталкивающими, но то, что она увидела в Мировом Храме, потрясло ее веру до самого основания. Если чародей прав, и если именно с этого можно начать процесс исцеления, то кто она такая, чтобы отказывать дракону в его доле? Какая-то часть ее хотела посоветоваться с племенами, узнать, чего желают они, другая часть же твердо знала, каковы окажутся их желания. Суровая жизнь экзодитских кланов сформировала бескомпромиссное понимание справедливости: око за око, кровь за кровь. После всего, что они пережили, нелегко будет сдержать их самые фундаментальные инстинкты.

Сардон даже не была уверена, что сможет найти путь и спуститься с горы, будучи настолько ослабевшей. Будет ли чародей сидеть и ждать, пока след становится все холоднее, а она пытается разобраться с кланами? Скорее всего, нет. Он терпеливо наблюдал, возвышаясь над ней, и между ними кружился узор из рун, пока скитальцы ждали ответа.

— Хорошо. Приведи их ко мне. Этого я прошу, Караэис.

— Ты хочешь сама свершить правосудие?

— Я хочу посмотреть им в глаза, прежде чем отдам их дракону, — сказала Сардон голосом, не допускающим возражения.

Гемункулы вечного города — последние судьи над жизнью и смертью, мрачные хранители врат, ведущих в великое неведомое. С их благословением любая рана перестает быть смертельной, и любая гибель, кроме полного изничтожения, может быть обращена вспять. Они невероятно важны для нестареющих правителей Комморры, ведь только с помощью гемункулов те могут обманывать смерть и продлевать свои долгие и порочные жизни. Такое могущество, несомненно, могло бы дать гемункулам полную власть над Комморрой, если бы только они этого возжелали, и если бы с этим смирились остальные ее обитатели, но гемункулы питают страсть единственно к своим искусствам. Или, по крайней мере, они хотят, чтобы в это верили все другие.

В лишенных света ямах под Нижней Комморрой кроются логовища гемункульских ковенов. Именно здесь темное братство скульпторов плоти и художников боли практикует свои искусства самыми дьявольскими способами, какие только можно вообразить. Густые миазмы терзаний пропитывают тесные камеры и извилистые туннели, из которых состоят их владения. Здесь бессмысленно бормочут перекроенными глотками существа, пребывающие в вечной муке, чья грубая плоть раз за разом меняется и переделывается заново, искажается и разделяется, приобретая бесчисленные новые формы страдания. В этом царстве вечной ночи ковены гемункулов строят планы, как возвеличить себя и повергнуть своих соперников, взращивают вековые схемы генетического шантажа и манипуляции, чтобы обеспечить себе доступ к наиболее влиятельным и могущественным кабалам.

Ковен Черного Схождения таится в запутанном лабиринте абсолютной тьмы, наполненном ловушками для тех, кто не прошел инициацию. Говорят, что бездны их лабиринта выходят за пределы Комморры в саму Паутину, затрагивая ее расщепленные волокна и разорванные нити, давно уже заброшенные всеми, кто сохранил здравый рассудок. Члены Черного Схождения выучивают маршруты, которыми они должны пользоваться для прохождения отдельных частей лабиринта, разделенных так называемыми расщелинами. Обучение происходит шаг за шагом соответственно строгой иерархии. Подмастерья-развалины, занимающие низшее положение, знают только путь, по которому можно добраться до первой расщелины. По мере того, как член ковена поднимается в ранге, ему открывается больше маршрутов, верных троп, ведущих к второй, третьей и четвертой расщелинам, где начинается истинный лабиринт. Совершенный мастер должен выучить десятки отдельных маршрутов, приближенный секретарь — сотни, а патриарху-ноктис известны тысячи.

Единственный неправильный шаг в сторону от заученного пути — и нарушителя ждет ужасная смерть или, по крайней мере, внезапная потеря конечностей. Достаточно совершить одну ошибку, и жертва собьется с маршрута, заблудится в путанице моноволоконных сетей, ловушек сингулярности, ульев кровяных ос и разъедающих туманов, откуда нет возврата. Если записать все случаи, когда эта техника использовалась членами ковена для устранения нежелательных соперников, то получится множество томов. Это происходило так часто, что приобрело статус традиции.

В шестьдесят четвертой расщелине лабиринта происходило собрание членов ковена. Здесь стояли четверо тайных мастеров с масками на лицах, пятый же был облачен в изумрудно-черные одежды приближенного секретаря. Случайно или намеренно шестьдесят четвертая расщелина имела вид пятиугольной камеры с дверями-арками в каждой из пяти стен. Каждый из присутствующих несколько мгновений назад вступил в помещение из своей арки, как будто их всех собрал одновременный зов. Даже эмоционально бесплодные гемункулы могли почувствовать миазмы ярости, скопившиеся внутри камеры. Она давила на подсознание, словно беззвучный и бесконечный вопль, полный ярости, не находящей выхода.

В самом центре комнаты стоял вертикальный саркофаг со стеклянной передней стенкой, но его содержимое скрывал кроваво-красный туман, клубящийся внутри. Саркофаг опутывало несколько цепей из темного металла, крепящихся к кольцам, вделанным в пол. Эта мера безопасности казалась излишней, саркофаг и без того выглядел надежным — это была тяжелая, уродливая глыба камня охряного цвета, которому неаккуратно придали человекоподобные черты. И все же собравшиеся члены ковена разглядывали скованный предмет с явной настороженностью.

— Еще раз проверь оковы, — сказал приближенный секретарь тайному мастеру справа от себя.

— Секретарь? — нервно отозвался гемункул в траурно-черной маске.

— Если мне придется повторять, я просто срежу с твоей головы эти глухие уши. Сделай, что я сказал. Сейчас же.

Тайный мастер, скрепя сердце, шагнул вперед и начал осматривать цепи, со знанием дела скручивая их в руках, чтобы проверить на растяжимость и прочность. Он начал с пяти колец, утопленных в полу, и проверил их все, но в конце концов был вынужден пододвинуться ближе к саркофагу, чтобы осмотреть цепи, обмотанные вокруг него. Красный туман тут же завихрился в ответ, выпуская тонкие щупальца в сторону гемункула, которые просто разбивались о непроницаемый барьер между ними.

— Секретарь, они явно очень сильно изношены, — сообщил тайный мастер после краткого изучения цепей. — Я не знаю, как это о…

Две окровавленные руки скелета с неожиданной силой ударили по стеклу, и тайный мастер с проклятием отшатнулся. Костяные когти секунду царапали стекло, а потом исчезли, сменившись лицом, которое выплыло из тумана. Это была отвратительная, ухмыляющаяся пародия на лицо. Красная плоть растягивалась в подобии щек и губ, вместо глаз зияли влажные ямы. Члены ковена столпились вокруг, с удивлением глядя на жуткое привидение.

— Как… как такое может быть? — заикнулся один из тайных мастеров.

— Невероятно! — воскликнул другой.

— Тихо! — прошипел приближенный секретарь. — Вы тараторите, как рабы!

Тайные мастера вмиг умолкли и покорно повернули к нему лица, скрытые под масками.

— Это явление выходит за рамки вашей степени схождения. Уходите сейчас же и никому об этом не говорите. Я призвал избранного мастера Девяти, он назначит верный курс действий. Помните, никому не говорить! От этого зависят ваши жизни!

Остальные гемункулы только рады были покинуть это проклятое место и скрылись в тех же арках, из которых пришли, не сказав более ни слова. Приближенный секретарь огладил свои мантии и твердо посмотрел на неописуемое лицо, щерящееся на него из-за стекла.

— Признаюсь, что не знаю, как тебе удалось так быстро восстановиться, но это не принесет тебе ничего хорошего, — прямо сказал он существу. — Когда прибудет избранный мастер, мы просто разработаем новый способ удержать тебя здесь.

Скрупулезность и недоверие к подчиненным немало послужили приближенному секретарю в получении его нынешнего статуса. Вскоре он сам начал проверять цепи, дожидаясь прихода избранного мастера Девяти. Тонкие, окрашенные в цвет изумруда губы секретаря подергивались и извивались, когда он шептал, обращаясь и к себе, и к своей пленнице:

— Инструкции насчет этого были точными, очень точными. Не должно быть ни побега, ни воскрешения, за исключением определенных обстоятельств. Пока что ты нас не покинешь.

Цепи были натянуты не туго, и секретарь поймал себя на тревожной мысли, что не понимает, почему так произошло — он не видел, что они провисли. Чтобы затянуть их заново, нужно будет отсоединить одну цепь от кольца в полу и пропустить сквозь него больше звеньев. Он снова бросил взгляд на саркофаг, но лицо уже исчезло, и внутри снова не было видно ничего, кроме шевелящегося тумана. Гемункул неуверенно протянул руку, чтобы открепить цепь.

— Не трогай, — сказал голос у него за спиной.

Приближенный секретарь тут же повернулся и увидел, что стоит лицом к лицу с избранным мастером Девяти. У того было узкое лицо с выступающими скулами, а вместо глаз на секретаря зловеще поблескивали пластинки черного кристалла.

— Если, конечно же, ты хочешь жить, — проскрежетал избранный мастер. Его голос сам по себе был пыткой, он походил на звук, с каким точат друг о друга ножи, на скрип колес и визг пил, режущих кость. Омерзительный тембр безжалостно терзал, будто лезвием, уши и чувства всякого, кто его слышал. Приближенный секретарь отшатнулся, словно обжегся.

— Простите меня, избранный мастер! — пролепетал он. — Я лишь хотел предпринять необходимые меры предосторожности, пока ждал вашего прибытия.

— Это не угроза, секретарь, просто констатация факта, — педантично пояснил избранный мастер. — Если говорить точно, то ты попытался выпустить ее. Ты просто этого не осознал.

Избранный мастер подступил к саркофагу и вгляделся в его содержимое, а затем начал ходить по комнате кругами и изучать одну сковывающую цепь за другой. Он ничего не проверял, ничего не трогал, его руки даже ни разу не покинули рукава шиферно-серой мантии. Он шел необычно выверенной походкой, на почти негнущихся ногах, как будто его конечности были созданы из колес и стальных стержней. Тошнотворные психические миазмы внутри помещения сгустились в осязаемую ауру, которая волнами билась о разум. Приближенный секретарь обнаружил, что вспотел, несмотря на прохладный воздух. По полу пробежала легкая дрожь, и наконец избранный мастер снова повернулся к секретарю.

— Здесь есть опасность, но не от того источника, который ты предполагаешь. Это, в конечном итоге, сводится к деяниям Беллатониса. Горький плод его трудов, Разобщение, питает ее попытки ожить. Ее желание сильно и притягивает к ней силу.

Избранный мастер сделал паузу, когда через помещение пробежала еще одна судорога, более долгая и выраженная, чем первая.

— Добудь кислоты, чтобы заново наполнить саркофаг, и достаточно развалин, чтобы отвлекать ее, пока мы это делаем.

— Очень хорошо, избранный мастер, — залебезил приближенный секретарь, прежде чем осмелиться задать вопрос. — Это… это теперь точно известно? Беллатонис вызвал Разобщение?

— Точно, — слово упало с губ избранного мастера, как лезвие гильотины. Приближенный секретарь заметно побледнел, услышав его, а затем его лицо исказилось от страха, когда его озарила другая мысль.

— Если Верховный Властелин узнает, что Беллатонис замешан… — прошептал он.

— Ковен исчезнет. Изгнание или истинная смерть всем, кто в нем состоит, за то, что они были связаны с виновником, — интонации избранного мастера рассекали слова на визжащие фрагменты и окунали их в кислотную ванну отвращения. — Так можно сказать на основании более ранних прецедентов.

— Но Беллатонис — отступник! — визгливо выкрикнул секретарь. — Он сбежал из наших рядов! Мы не оказывали ему помощи!

— Не имеет значения. Верховный Властелин Асдрубаэль Вект назначит наказание вне зависимости от степени вины всех вовлеченных. Ковен Черного Схождения повинен в том, что был связан с преступником в прошлом, и этого будет более чем достаточно, чтобы сделать его мишенью.

Избранный мастер бесстрастно, почти механически препарировал потенциальное будущее своего ковена. На лице приближенного секретаря сражались за власть страх и мстительная ярость, и последняя вскоре победила.

— Этого нельзя стерпеть! — выплюнул приближенный секретарь. — Беллатонис ответственен за это, и именно он должен поплатиться! Нужно заткнуть его, прежде чем до него доберется Вект!

— Такие слова уже говорились раньше, — проскрежетал избранный мастер. — Тот, кто изрек их, был послан против отступника, но потерпел неудачу. Скорее всего, Беллатонис уничтожил его.

— Тогда надо послать еще одного! И еще! Пока не… — приближенный секретарь внезапно понял, по какому пути его ведут, и попытался отступить, запинаясь. — Я имею в виду… со всем уважением, избранный мастер, я не хотел сказать…

— Я тепло принимаю твой энтузиазм и преданность, — избранный мастер улыбнулся, и в его улыбке не было ни следа теплоты. — Можешь начинать готовиться прямо сейчас.  

Ослепительная вспышка, мучительное чувство распада, и на миг Пестрый ощутил, что падает в зеленое озеро. Нет, озеро было позади, и в падении он отдалялся от него. Верх и Низ начали друг с другом краткую гражданскую войну за территорию, пока Пестрый беспомощно кувыркался между линиями фронта. Перемирие воцарилось только тогда, когда зеленое озеро было объявлено суверенной территорией Низа, и Пестрый покорно начал падать в его сторону. Тупая боль в руке и груди запульсировала, предвкушая возвращение в место своего возникновения. Однако падение арлекина внезапно прервалось благодаря руке в латной перчатке, которая перехватила обмякшее тело Пестрого и оттащила его в сторону.

Пестрый, моргая, благодарно уставился снизу вверх на Морра, возвышающегося над ним. В стороне виднелся гладкий зеленый пруд, источавший нефритовый свет в пространство, которое, видимо, являлось пещерой. Где-то секунду арлекин переводил дыхание, а потом вскочил на ноги, снова полный бьющей ключом энергии. Слегка поморщившись от боли, он принял воинственную позу.

— Братья по оружию! — с бравадой выкрикнул он. — Одолеют любого врага и все препятствия, как уже отмечалось ранее!

После этого Пестрый внезапно снова рухнул наземь, сел и поглядел на инкуба.

— Ты так не думаешь? — немного печально спросил он через миг. На его одеянии виднелись яркие красные капли там, где шрапнель прошла сквозь ткань. Умная материя уже начала затягивать дыры волокнами, одновременно работая и над поврежденной плотью под ними.

— Это был храбрый поступок, не хуже многих, что я видел, — поразмыслив, сказал инкуб. — Я был… удивлен, что ты выжил.

— Я думал, ты снова оставишь меня позади.

— Не было времени объяснить, что выход будет вертикальным. Когда я мог быть уверен, что ты последуешь за мной, то вошел во врата, чтобы успеть перехватить тебя и не дать выпасть обратно.

— Этот мир когда-то был твоим домом, так ведь, Морр?

Тишина растянулась на несколько долгих мгновений, прежде чем инкуб ответил.

— Давным-давно это была моя родина, — медленно проговорил Морр. — Ушант, девственный мир. К вечному моему стыду, я родился там и во мне течет кровь экзодитов.

Он снова замолчал и уставился сверху вниз на Пестрого, выискивая на лице арлекина признаки осуждения или презрения. Тот неуверенно улыбнулся в ответ и слабо взмахнул рукой, призывая продолжать. Морр фыркнул.

— Возможно, ты воображал все девственные миры райскими кущами вроде Лилеатанира? Ушант был не таков. Старшие рассказывали мне, что его когда-то покрывали громадные океаны, но к моему времени от них почти ничего не осталось, кроме пустынь. Кланы экзодитов были выносливы и выживали, а некоторые даже разрастались. Они оставались многочисленны, можно сказать, процветали, все то время, пока моря медленно высыхали. За четырнадцать веков до моего рождения кланы собрались вместе, чтобы отразить вторжение врага, проникшего на Ушант через врата, которые мы только что использовали.

Морр кивнул на зеленое светящееся озеро и погрузился в молчание.

— Они победили? — подтолкнул Пестрый. — Если да, то, судя по всему, выигранный ими мир оказался прискорбно краток.

— Кланы победили, но на них легло проклятье. В том конфликте они научились от врагов новым способам ведения войны. Грубым, действующим без всякого разбора, эффективным способам. И когда общая угроза была преодолена, кланы повернули свои боевые машины друг против друга.

— Что? — пораженно воскликнул Пестрый. — Зачем они это сделали?

— Честь, гордость и глупость в равной мере. Начался спор из-за того, какой клан будет контролировать ворота и оборонять их от будущих вторжений. Сильнейшие кланы — Дальний Свет и Многие Острова — противостояли друг другу, желая завладеть порталом и вместе с ним — престижем. К обеим сторонам присоединились кровные сородичи и союзники, чтобы силой поддержать их притязания. Старейшины моего племени говорили, что многие из них так глубоко втянулись в войну с чужаками, что не могли отказаться от нее, когда воцарился мир.

— Трагично, — Пестрый печально нахмурился. — Жаль, что никто не вмешался и не помирил кланы.

Морр издал едкий смешок, больше похожий на кашель, пропитанный желчью и горечью.

— О нет, они вмешивались. Много раз. Аскеты в красивых одеждах нисходили с этих дрейфующих колыбелей, которые называются искусственными мирами, чтобы рассказать нам, что делать с нашей судьбой. Они прятались за своими масками и проливали крокодильи слезы над нашими несчастьями, но не собирались жертвовать ни толикой своего комфорта, чтобы помочь. Уже при мне они как-то явились снова и сели судить нас, как небесные создания, с неохотой спустившиеся в мирскую грязь. Они наконец устали от этого спора и объявили, что намерены оказать поддержку выжившим членам клана Дальнего Света.

Пестрый поджал губы, но ничего не сказал, размышляя, какой искусственный мир мог так небрежно распорядиться своей опекой над Ушантом. Каждый такой мир брал на себя номинальную ответственность за какое-то количество девственных планет, разбросанных по Великому Колесу. Некоторые видели в девственных мирах надежду на будущее эльдарской расы, семена, из которых они снова могли бы вырастить могущество. Другие считали экзодитов не более чем бременем, примитивными и отсталыми народами, а их миры — бесполезной растратой ресурсов, пережитками неудачного плана спасения.

— Вместо того, чтобы утихомирить вражду, это решение лишь придало ей новую силу. В ту же ночь клан Многих Островов атаковал Дальний Свет и их покровителей… они, судя по всему, удивились такому повороту событий. Защищались они плохо, — при этом воспоминании шлем Морра приподнялся, и клыки из кровавого камня заблестели на свету, как будто окрасившись свежей кровью.

— И тогда ты увидел фигуру, за которой пошел следом?

— Архру, — Морр произнес это имя с уверенностью. — Не сомневайся, тогда ко мне пришел сам Архра. Он без слов объяснил мне, что я достоин прийти в его храм и испытать свою силу. Он бросил мне вызов, чтобы я это сделал.

— Легенды гласят, что Архра был уничтожен.

— Ничто и никогда не умирает по-настоящему.

— Может быть, легенды подразумевают, что он был до неузнаваемости изменен.

— Ступай осторожно, маленький клоун. Ты ничего не знаешь о том, что говоришь.

— Тысячи извинений. Я проклят склонностью задавать неуместные вопросы в неподходящие моменты. Прости меня.

Морр что-то буркнул и пошел в сторону. Пестрый видел, что инкуб направляется к выходу из пещеры, рваной ране в камне, за которой виднелся слабый намек на дневной свет. Устало поднявшись на ноги, он двинулся следом. Проход открывался в узкую расщелину посреди голых скал, затем этот путь переходил на ненадежный уступ. Одна стена исчезла, открыв взгляду практически отвесный обрыв и долину под ним, другая же поднималась вверх, образуя крутой склон, местами поросший травой и лишайниками, с которых капала влага. Над всем этим висела непонятно откуда берущаяся золотая дымка, солнечный свет без солнца. Уступ тянулся вниз, к клубящемуся туману, который накрывал землю, подобно одеялу. Вдали можно было различить костлявые силуэты деревьев, пробивающихся сквозь туман, но они как будто двигались и неопределенно колебались среди моря белизны.

— Будет ли неуместно поинтересоваться, где мы и куда идем? — с надеждой спросил Пестрый, ловко прыгая по неровным ступеням следом за Морром.

— Мы прибыли к концу нашего странствия, — наконец ответил инкуб. — Храм Архры находится в долине внизу.

Пестрый начал брезгливо счищать с одежды засохшую кровь, хотя она быстро терялась из виду под воздействием самой ткани.

— Что ж, это путешествие оказалось куда легче, чем ожидалось! — несколько неубедительно воскликнул он. — Всегда добрый знак, как я говорю. Нам дует попутный ветер!

— Это болото не без своих опасностей, — педантично предупредил Морр. Тон инкуба не мог замаскировать тот факт, что даже его обычно меланхоличный настрой стал чуть приподнятым.

Спускаясь все ниже, Морр и Пестрый прошли сквозь слой тумана, и тот превратился в низкие облака, висящие над их головами. В долине пред ними возвышался храм Архры, ступень за ступенью поднимающийся в небеса, где золотая дымка скрывала из виду его конические шпили. На его стенах в великом множестве громоздились колонны и арки из обсидиана, увитые ползучей паутиной паразитических лоз и ярко цветущими растениями. В этом месте царила тяжелая, влажная атмосфера, и тонкие щупальца тумана струились из темных входов и стекали вниз по растрескавшимся ступеням. Через неравные промежутки на лестнице стояли постаменты, увенчанные полуразрушенными от времени статуями. В некоторых изваяниях все еще можно было узнать воинов или зверей, другие же приобрели странные, потусторонние формы, порожденные безумием и распадом.

Земля вокруг храма поблескивала, затопленная мелкими водами. В смутной дали виднелись очертания высоких мангровых деревьев, с которых свисали, словно бороды, длинные космы моха и лишайника. Неумолчно гудели насекомые, высоко в небе кружилось несколько крылатых силуэтов, но помимо этого вблизи храма не было никаких иных признаков жизни. Все вокруг пронизывало ощущение настороженности, как будто на новоприбывших пристально смотрели глаза, таящиеся в глубоких, скрытых тенями закоулках святилища.

— Здесь я переродился, — торжественно и почтительно провозгласил Морр. — Именно в этом месте дитя, сбежавшее из темницы своей родины, познало истинный путь судьбы и чести.

Пестрый бросил на инкуба откровенно удивленный взгляд, но ничего не сказал. Слова Морра явно предназначались не для него, и ответ на них мог только загнать его глубже в панцирь. То, что это живое оружие хотя бы на миг обрело собственный голос, само по себе было примечательно. Морр приподнял клинок и начал ступать по замшелым камням, пробираясь к гати, ведущей через болото. Путь этот был весьма ненадежен, но Морр даже не бросил ни единого взгляда под ноги. Его взор оставался прикован к далеким шпилям святилища. Пестрый прыгал следом, и его сердце полнилось дурными предчувствиями.

— Морр… Тебе не кажется странным, что это место как будто никак не затронуто Разобщением?

Вопрос, похоже, озадачил Морра.

— Почему оно должно быть затронуто? Здесь нет прямой связи с Комморрой.

— Так, но последствия Разобщения распространяются по всем иным частям Паутины. Я ожидал увидеть… почувствовать хоть какое-то свидетельство его воздействия и здесь.

— Храмы Архры многочисленны, но говорят, что именно в этом месте он отрекся от своей смертности, и что это святилище было создано из его плоти и костей. Несомненно, его дух здесь силен, и, возможно, силен настолько, чтобы защитить храм.

— Возможно, что это… Я… что ж, я уверен, что ты прав.

Морр замер на месте и резко, угрожающе развернулся к Пестрому.

— Ты говоришь так, будто боишься какой-то скрытой порчи. Тому, кто пришел сюда незапятнанным слабостью, нечего страшиться в этом месте.

— Слабость в данном случае включает в себя концепции наподобие сочувствия, альтруизма и милосердия, если я правильно себе представляю, — несколько язвительно ответил Пестрый. Морр только фыркнул в ответ, отвернулся и продолжил свой путь.

Но вскоре он снова остановился. На гати впереди теперь возвышалась фигура, ожидавшая их приближения — воин, облаченный в черно-зеленую броню — и перед ней на земле лежал двуручный клэйв. Выждав миг, Морр осторожно обратился к этому видению:

— Приветствую, брат. Я ищу вход в храм. Ты вышел, чтобы встретить нас?

Фигура хранила молчание, не двигалась и ничем не выдавала в себе живое существо. С таким же успехом это могла быть статуя, вырезанная из черно-зеленого камня.

— Если ты не желаешь говорить, тогда отойди в сторону и дай нам пройти, иначе нам придется сразиться, и ты, возможно, об этом пожалеешь.

В ответ фигура подхватила свой клинок и подняла его в защитной позиции. Морр автоматически повторил движение, воздев собственный клэйв, сжатый обеими руками, и шагнул вперед.

— Ты уверен, что в старых пенатах тебя ждут с распростертыми объятьями, а, Морр? — поинтересовался Пестрый из-за его спины. — Этот парень, похоже, явно так не думает.

В руках арлекина словно по волшебству появились короткий изогнутый клинок и длинный изящный пистолет.

— Не вмешивайся, маленький клоун, — предупредил Морр, продолжая наступать на безмолвного стража.

Битва между двумя инкубами — поистине грозное зрелище. Оба противника облачены в доспехи, которые могут уберечь от любых ударов, кроме самых сильных, однако вооружены мечами, способными прорвать ту же броню, словно бумагу. Против опытных, но не столь тяжело бронированных врагов инкуб должен биться осторожно, постоянно двигаясь, делая ложные выпады и уворачиваясь, чтобы сохранять баланс клэйва, сравнительно медленного и тяжелого клинка, и быть постоянно готовым нанести смертельный удар. Сражаясь с ордой неумелых врагов, инкуб может сконцентрироваться на том, чтобы поддерживать постоянный ритм, держа противника в страхе и одолевая его за счет силы, прежде чем тот сможет воспользоваться преимуществом в численности. В обоих случаях инкуб также полагается на свои кулаки, колени и стопы, удары которыми выводят врагов из строя, однако в бою против собственного сородича подобные приемы могут лишь в считанные мгновения превратить его в кучу нарубленного мяса.

В состязании между двумя инкубами важнее становится скорость, сила и выносливость. Они обмениваются ударами и контратаками быстрее, чем может уследить глаз, и каждый их замах с идеальной точностью нацелен в одно из уязвимых мест — чаще всего это запястье, голова или шея. В каждое парирование инкуб должен вложить именно столько энергии, чтобы отразить обрушившийся на него клэйв, но при этом не выйти за определенную грань, не открыть себя для неизбежного обратного удара. Важнее всего постоянно удерживать клинок в движении, переплетая друг с другом выпады и парирование, ибо тот боец, который первым замедлится или собьется, может сразу же лишиться головы.

Морр и его противник сражались практически на равных, и их клэйвы описывали сверкающие дуги в воздухе, слетаясь вместе, сталкиваясь и вихрем уходя в сторону, чтобы атаковать снова. Благодаря преимуществу в росте Морр обрушивал на врага множество ударов, которые падали сверху вниз, словно молнии, вынуждая того уклоняться. В конце концов другой инкуб отступил на шаг, чтобы спастись от этой бури, удвоил натиск и совершил серию стремительных выпадов слева и справа, пытаясь выпотрошить врага.

Морр ушел в защиту, перехватив клэйв за дополнительную рукоять, отстоящую от основной, и блокировал один выпад за другим. Вдруг великан-инкуб пошатнулся, едва успев вскинуть клинок и перехватить неожиданный удар над головой. Он шагнул назад, и его противник, желая сохранить преимущество, устремился вперед, без устали пытаясь пробить его защиту тяжелыми ударами.

Клэйв Морра мелькнул в воздухе и перехватил оружие наступающего врага крюком на конце. Это была попытка выиграть немного времени и восстановиться. В тот же миг оба воина налегли на клинки, как на рычаги, чтобы выкрутить оружие из рук оппонента. Ни одному из них это не удалось, однако соперник Морра на миг потерял контроль над своим клэйвом, когда тот вылетел слишком далеко вперед. Морр сориентировался быстрее и тут же обрушил на врага удар, в который вложил всю свою массу. Тот успел вовремя парировать, но не смог отвести в сторону всю его мощь. Два воина на мгновение сцепились, один искрящий клинок к другому, а затем мышцы на плечах Морра вздулись, и он, при помощи одной лишь грубой силы, отшвырнул противника назад.

Мощный толчок сбил второго инкуба с ног, но тот отреагировал с быстротой кошки, перекатившись и припав к земле. Клэйв Морра со свистом обрушился вниз. Противник парировал удар слабо, со скрещенными руками, и ему удалось лишь немного отвести клинок в сторону. Крючковатое острие вонзилось в бедро, и Морр тут же вырвал его, выпустив фонтан крови и фрагментов брони и оставив большую алую рану. Пошатываясь, соперник приподнялся и сделал отчаянный колющий выпад, но Морр без усилий отразил его клэйвом. Отработанным движением он вырвал меч из хватки врага, оставив того совершенно беззащитным.

Морр без колебаний взмахнул клинком снова, целя его горизонтально в шею. В этот удар он вложил всю свою массу до последней унции и всю силу до последней толики. Инкуб поднял руки, возможно, пытаясь поймать летящий к нему клэйв, или отразить удар, или, быть может, даже моля о пощаде. Это уже ничего не значило. Мономолекулярное лезвие клэйва вспыхнуло энергией и с треском прошло сквозь оба бронированных запястья и шею, даже не замедлившись. Безголовое и безрукое тело, брызжа кровью, рухнуло на гать, словно марионетка с обрубленными нитками. Голова в шлеме с лязгом упала в нескольких ярдах от него и покатилась, оставляя за собой след из маленьких багряных спиралей.

Морр удовлетворенно рыкнул и пошел подобрать шлем и отрубленные кисти рук. Пестрый побледнел, увидев, как инкуб вытащил из пояса моток проволоки, продел ее сквозь жуткие трофеи и прицепил их к похожему на часть скелета металлическому выступу, высоко поднимающемуся за его плечами именно для этой цели.

— Это так необходимо? — воспротивился Пестрый. — Разве мало отнять жизнь в честном поединке, что надо потом еще и украситься, как вурдалак?

Морр поднялся и посмотрел на Пестрого сквозь сверкающие глазные линзы. Из-за глухой маски шлема невозможно было понять, что он думает, и Пестрый моментально пожалел о своей вспышке. Он позволил себе забыть, что Морр обитал в Темном Городе, где кровавые трофеи всегда были на пике моды. Рассказ инкуба о происхождении с девственного мира смягчил его образ в глазах арлекина, который и без того несколько сопереживал его нелегкому положению. Он решил, что нужно вспоминать этот момент всякий раз, когда он снова застанет себя за этой ошибкой. К удивлению Пестрого, когда инкуб вновь заговорил, в его словах не было ни следа враждебности.

— Если один из братьев не пожелал впустить меня в храм, то есть немалый шанс, что будут и другие, кто думает так же, — пояснил инкуб. — Увидев останки своего предшественника, они, возможно, помедлят.

— Наверняка ведь иерархи не потерпят подобного вмешательства? — спросил Пестрый. — Ты пришел на их суд, разве они могут смириться с таким неуважением к их авторитету, как нападение из засады на просителя, еще не успевшего даже подойти к судье?

— Право инкуба бросить вызов своему собрату священно и неприкосновенно. Это закон, который превыше власти любого иерарха. Так было всегда.

— Так значит, тебя может ждать еще ряд дуэлей? — Пестрый фыркнул. — В таком темпе они всю дорогу завалят своими трупами.

— Более вероятно, что другие нападут группой и из засады, — хладнокровно возразил Морр. — Нет такого предписания, что вызовы следует бросать по одному или открыто.

— Но почему они так активно противостоят твоему поиску правосудия?

Морр надолго замолчал, прежде чем ответить.

— Они считают — и имеют на то полное право — что моя вина очевидна и неоспорима. Я убил своего лорда и сюзерена, отрицать этот факт невозможно. Для них это все, что следует знать. Они уверены, что для содеянного мною не может быть никаких смягчающих обстоятельств, и если я хотя бы представлю это дело на рассмотрение иерархов, это будет оскорблением их чести.

— Так значит, они хотят остановить тебя по пути в храм, пока ты не успел погладить кого-то против шерсти и задать какие-то неудобные для них вопросы? — недоверчиво спросил Пестрый. Морр лишь кивнул в ответ.

— Если они придут снова, то уже не будут делать разницы, — предупредил инкуб, — и попытаются убить тебя точно так же, как и меня. Уходи, если хочешь, ты не обязан идти со мной дальше.

От этих слов Пестрый хищно ухмыльнулся.

— Тем хуже для них! Я наделен не только прелестным лицом, фантастическим остроумием и необыкновенным талантом танцора, и ты это знаешь, — иллюстрируя свою идею, он проделал несколько энергичных па, первых шагов сложной паваны. — Так что, ты разрешаешь мне вмешаться в следующий раз? — радостно спросил он. — Защитить честь и, по совместительству, свою жизнь и все такое?

Морр снова кивнул и, не сказав ни слова, повернулся и пошел дальше по гати.

— Конечно же, есть и другая вероятность, Морр, — крикнул ему в спину Пестрый. — Они могут подумать, что это ты подвергся порче — ну, понимаешь, та же история, только наоборот. Так все время случается.

Морр не ответил. Пестрому пришлось поторопиться, чтобы догнать великана-инкуба, пока тот не растворился в клубящемся тумане.

Молодой Разицик Иллитиан охотился на нижних этажах крепости Белого Пламени, когда его призвал к себе архонт. Вскоре после Разобщения в катакомбах обнаружились лазутчики Отравителей, пытающиеся прокрасться наверх, и его банда решила взять на себя охоту за этими паразитами. В итоге она оказалась сплошным разочарованием и не принесла почти никакого удовольствия. Отравители устраивали ловушки и засады, удирали, как рабы, и в целом только раздражали. В общем-то, неудивительно, учитывая, что это были лишь тени старого кабала, более привычные к бегству, чем к сражениям. Давно умерший великий Зовас Иллитиан века назад вытеснил из крепости последние остатки кабала Отравителей, подданных архонта Узийака. Они были вынуждены выживать среди сомафагов и голодных нищих в соседнем шпиле, растеряв последнее достоинство. На самом деле, нельзя даже было сказать, пытались ли Отравители вторгнуться в крепость или просто сбежать из той преисподней, в которую превратился их собственный шпиль.

Поэтому извещение дало Разицику возможность выскользнуть из бесполезного преследования без потери лица, просто заявив, что архонт требует его личного присутствия, поэтому он должен немедля удалиться. Сначала он заподозрил обман, дешевую попытку кого-то из братьев или сестер отрезать его от остальных и сделать уязвимым для атаки, но на сообщении стояла личная печать Ниоса Иллитиана, архонта Белого Пламени. Сомневаться в его подлинности было невозможно. Разицик оставил товарищей продолжать их скучное занятие и начал быстро, с молодой живостью подниматься по первой из бесчисленных лестниц, которые ему придется преодолеть, чтобы взобраться к вершине крепости. Сейчас было явно не время рисковать, доверяя свою судьбу скверно работающим гравиплатформам и, в особенности, порталам, поэтому волей-неволей восхождение надо будет совершить пешком.

Разицика ненадолго посетила мысль насчет того, чтобы найти какой-нибудь транспорт и облететь крепость снаружи. С двух сторон под покатыми выступами ее бронированной кровли простиралась трехкилометровая бездна, в самом низу которой подножье цитадели упиралось в Коготь Ашкери и причальное кольцо. Ближайшие два шпиля возвышались с двух других сторон, и их контролировали кабалы, номинально являющиеся союзниками Белого Пламени. Ядовитое отродье архонта Узийака, как и многие другие мелкие архонты, обитало в возвышавшемся неподалеку скелетоподобном шпиле из темного металла, но на открытом пространстве они не представляли собой никакой угрозы. Многочисленные декоративные шипы, колонны, розетки и статуи, которыми была покрыта вся внешняя поверхность дворца Белого Пламени, таили в себе сотни темных копий и пушек-дезинтеграторов.

Близкое воздушное пространство должно быть безопасно, кроме того, полет будет куда быстрее и не столь утомителен для ног. Разумеется, учитывая обстоятельства, эти же самые батареи дезинтеграторов вполне могли уничтожить все, что засекли поблизости от цитадели, вне зависимости от принадлежности. Анархия Разобщения напитала воздух лихорадочным возбуждением, чувством, что может случиться все, что угодно, и что оно скорее всего случится. Это порождало ярко выраженную тенденцию стрелять первым и не задавать никаких вопросов. Подобный прискорбный «несчастный случай» был бы слишком удобен для некоторых родственников, чтобы те смогли противостоять соблазну его подстроить. Поэтому оставались только ступеньки.

Разицика позабавило, как быстро менялись лестницы по мере того, как он взбирался к вершине цитадели. На самых нижних уровнях они были узкими и извилистыми, а ступени из дешевого пористого камня или ржавеющего металла износились настолько, что приобрели почти U-образную форму. На более высоких этажах они выпрямились, стали значительно шире и приобрели больше украшений. Здесь ступени были чисты и сделаны из сверкающего металла или полированного камня.

Разицик не мог припомнить, когда последний раз лицом к лицу встречался с архонтом, Ниосом Иллитианом. Большая часть его кровных братьев и сестер чувствовала, что в целом от этого старого интригана надо держаться подальше, не привлекая к себе излишнего внимания. Старый Ниос был довольно-таки сдержан по сравнению с некоторыми из своих собратьев, но он все равно был хладнокровным убийцей, который без капли сожаления задушил бы потенциального соперника в колыбели. Разицик осознал, что Ниос, вероятно, хочет расправиться с ним. Однако вызывать жертву к себе, чтобы убить, выглядело излишним, если только причиной не было какое-то личное оскорбление. Разицик вывернул свою память наизнанку в поисках того, что такого он мог сделать, чтобы вызвать гнев архонта, но ничего не вспомнил. В любом случае, не прийти означало подписать себе смертный приговор, поэтому он продолжал взбираться вверх, хотя уже и не так живо, как раньше.

Еще выше, и лестницы перешли в широкие спирали из алебастра и оникса, украшенные декоративными балюстрадами и флеронами из застывшего пламени. На одном из этих уровней Разицика встретили двое инкубов архонта, которые дожидались его прибытия. Они отвели его в вестибюль, где находился вход — арка, состоящая из огромных, заходящих одно за другое крыльев из платины, золота и серебра.

Инкубы не стали сопровождать Разицика внутрь, и, когда он прошел через арку, кованые крылья ожили и сомкнулись позади, оставив его в полумраке. Стены были изысканно украшены фресками, изображающими победы Белого Пламени, и задрапированы кожами и знаменами павших врагов. Когда глаза Разицика приспособились к тусклому освещению, он увидел маленький круглый столик, стоящий в центре комнаты. Кроме него, из мебели здесь присутствовал лишь безыскусный трон в дальнем конце помещения. Вздрогнув, Разицик осознал, что на троне полулежит фигура, полностью скрытая под широким одеянием. Когда он шагнул вперед, чтобы разглядеть ее получше, та слегка сдвинулась и заговорила.

— А, Разицик, наконец ты явилсся, — произнесла она. Голос принадлежал архонту, однако был несколько искаженным, шипящим. Впервые по позвоночнику Разицика проскользнули призрачные пальцы страха. Что происходит?

— Я пришел по вашему приказу, мой архонт, — с тревогой ответил он. — Чем я могу послужить вам?

— Я поссвятил жизнь этому кабалу, Разицик, я бесспресстанно трудилсся, чтобы возродить благородные дома. Каждое мое действие порождено любовью к ссвоему дому и желанием ссохранить его в будущем, но мое время подходит к концу. Ты понимаешшь? Это тело большше не выдержит…

Разицик почувствовал и изумление, и восторг. Ходили слухи, что архонт ранен и потерял дееспособность, но то, что он открыто признавался в этом, значило две вещи — старый Ниос доверился ему, и при этом он слаб и уязвим. Разицик с готовностью шагнул вперед.

— Нет! Скажите, что это не так! — убедительно запротестовал он. — О, мой возлюбленный архонт, какая жестокая судьба постигла вас?

— Мне не нужно твое ссочувсствие! — выплюнул архонт. — Ты, как и вссе прочие члены моего рода, недосстоин имени Иллитианов! Сслабые, ссамодовольные, неблагодарные ссибариты, вссе до единого! Никто из васс недосстоин возглавлять этот дом!

— Сожалею, что не соответствую вашим идеалам, архонт, — ледяным голосом ответил Разицик, в то время как ругань Ниоса перешла в мешанину шипения и надрывного кашля. У него все еще были меч и пистолет, с которыми он охотился в катакомбах, и инкубы не подумали разоружить его. Он задался вопросом, сколько понадобится времени, чтобы пересечь комнату и всадить клинок в сердце архонта. Немного, решил он. Разицик ступил в сторону, чтобы обойти столик в центре комнаты. При этом он заметил, что на столе что-то поблескивает. Это была корона из темного металла с двумя удлиненными зубцами, которые выдавались бы над лбом носителя, подобно рогам.

— Да, корона, — тихо сказал архонт. — Ты можешь прямо ссейчас убить меня, но ссначала высслушай…

— О, я так не думаю! — воскликнул Разицик, выхватил меч и ринулся вперед. К его удивлению, архонт не сдвинулся с места и остался на троне, даже когда острие клинка с хрустом вонзилось в его грудь. Первый удар, судя по ощущению, не дошел до плоти, видимо, под одеждой была какая-то броня. Разицик не стал тратить время на раздумья, снова и снова вонзая меч в неподдающееся тело. Его охватил восторг убийства, и он начал яростно кромсать фигуру на троне, пока она не рухнула, испустив последнее, отчаявшееся шипение.

Разицик перестал рубить, засмеялся, перевел дыхание и снова расхохотался. Руки его дрожали от прилива адреналина. Он ожидал, что в любой миг сюда ворвутся инкубы, но их не было. Теперь он, Разицик, стал архонтом, и они подчинены ему, как и все остальные души в крепости Белого Пламени. С чего начать? Неплохим стартом будут дары для друзей и отмщение врагам. Тут ему на глаза вновь попалась корона, по-прежнему лежащая на столе. Да, лучше начать вот с этого.

Разицик подобрал корону и взвесил ее в руках, на миг залюбовавшись мастерской работой. Несомненно, Ниос намеревался передать ему древний символ власти, который продемонстрировал бы кабалу, что новый лидер получил его благословение. Разицик снова рассмеялся над спесью старого архонта и его иллюзиями, что это все еще может что-то значить. И все же, корона сама по себе ценна как трофей, и, нося ее, он всегда будет помнить об этом великолепном моменте. Он медленно возложил корону на свою голову, чувствуя, как примеряет на себя роль владыки. Он будет грозным архонтом, грозным, могучим и… незабвенным.

Невыносимая боль пронизала виски Разицика, раскаленно-белый жар, который выжег из него все мысли, всю волю, кроме лишь желания кричать. Он отчаянно рванул корону, но та осталась крепко сидеть на месте, словно ее приварили к голове. В глубине тела возникло раздирающее чувство, как будто неведомая сила выкручивала нечто из самого средоточия его существа. Если бы только Разицик еще мог видеть, он бы узрел, как из его глаз и рта появляются извивающиеся нити света и тянутся к трупу сраженного архонта, лежащему у подножия трона. Если бы он еще мог различать звуки, то услышал бы, как его собственный надрывный вопль набирает неописуемую высоту, а затем резко обрывается, оставив после себя зловещую тишину.

Световые нити угасли, снова погрузив зал в полумрак. Несколько долгих секунд Разицик раскачивался на месте, потом вдруг пошатнулся, но не упал. Миг он растерянно осматривал себя, а потом изверг густой поток ругательств.

— Спасибо тебе, что абсолютно ничего не делал, пока этот маленький ублюдок пырял меня мечом! — сердито воскликнул он.

Мастер-гемункул Беллатонис появился из-за портьеры, держа в одной длиннопалой руке большой шприц, полный красной жидкости, а в другой — необычный пистолет с закрученным спиралью стволом. Беллатонис, судя по виду, не оскорбился этой вспышкой гнева. Он повесил не пригодившийся пистолет обратно на пояс, и на его лице отражалось лишь легкое веселье, витающее вокруг морщинистых губ.

— Я с самого начала говорил, что для того, чтобы устройство сработало правильным образом, лучше всего будет, если субъект наденет его добровольно, — мягко сказал гемункул. — Я посчитал вероятным, что он так и сделает в свой миг триумфа, несмотря на довольно грубый отход от задуманного сценария.

— Вероятным? В тебя когда-нибудь вонзали меч, Беллатонис?

— Неоднократно, мой архонт, — пробормотал Беллатонис, приближаясь. Он вонзил иглу шприца глубоко в шею Разицика — теперь, вернее, Ниоса — и медленно надавил на поршень.

— Что ж, это не из тех вещей, которые приносят мне удовольствие, пусть даже со стеклянной плотью, — ощерился Ниос Иллитиан.

В душе же он чувствовал восторг от того, что его губы и щеки снова могли свободно двигаться, и поэтому он быстро менял выражение лица, то ухмыляясь, то хмурясь, зевая и снова скалясь. Это было приятно, несмотря на продолжающуюся боль от инъекции.

Наконец Беллатонис убрал шприц и оценивающе взглянул на новое лицо Иллитиана.

— Я бы так не сказал, когда только что увидел его, но теперь Разицик действительно выглядит как вы, — вынес вердикт гемункул. — Что-то в глазах.

— Целеустремленность и легкий оттенок интеллекта, гемункул, ничего более.

Ниос наклонился и подобрал меч Разицика, который лежал там же, где выпал у того из рук. Чувствовать оружие в ладони тоже было приятно. Он с силой вогнал клинок в лежащее тело, ставшее теперь пристанищем бесполезной душонки Разицика. Мучительное шипение, которое вырвалось из него, было слишком хорошо знакомо Иллитиану. Архонт наклонился, чтобы взглянуть в изуродованное лицо своего старого тела.

— Все еще с нами, Разицик? Хорошо. Я знаю, ты слышишь меня, — промурлыкал Иллитиан, медленно проворачивая клинок. — Не беспокойся, в то немногое время, что тебе осталось, ты заново научишься говорить — по крайней мере, я могу гарантировать, что ты снова сможешь кричать.

Жалкое булькающее шипение, вот и все, что смог выдавить из себя Разицик. «Есть куда совершенствоваться», — подумал Ниос. Он оставил меч торчать из тела и повернулся обратно к гемункулу с чем-то вроде признательности на лице.

— Иди за мной, — без обиняков сказал он и нажал на один из подлокотников трона. Участок стены поднялся вверх, и за ним обнаружился другой, более просторный зал.

— А что делать с молодым самозванцем? — спросил Беллатонис, ткнув ногой покрытую стеклом массу на полу.

— Пока что оставь — ты можешь его как-нибудь заморозить? Продлить ему жизнь?

— Конечно, я сохраню его до тех пор, пока у вас не появится время для нормальной аудиенции, — сказал мастер-гемункул. Он вынул еще один флакон, на сей раз с зеленоватой жидкостью, и вставил в шприц. Встав на колени и наклонившись, Беллатонис в нескольких местах пронзил иглой стекленеющее тело.

— Отлично. А теперь иди сюда, я должен подготовиться.

Помещение за фальшивой стеной было гораздо больше первого, которое, как теперь стало очевидно, было для него не более чем преддверием. Оно было настолько широко, что потолок от этого казался низким, а углы терялись в потемках. Освещение исходило лишь от изогнутой стены, выложенной из многих слоев метровых блоков, похожих на стекло. Сквозь нее можно было увидеть поразительно ясную картину всего, что происходило снаружи. Свет, проходивший внутрь, хаотично менял яркость, то разгораясь, то снова тускнея, вторя молниям, сверкающим над городом. По всему залу были разбросаны разнообразные и довольно-таки одинокие с виду шкафчики, диваны, столы и другие предметы мебели, которые лишь подчеркивали обширность темного пространства. То, что Беллатонис поначалу принял за декоративные колонны у стеклянной стены, оказалось рядом металлических урн, в которых росли узловатые черные деревья с обвисшими широкими листьями.

Подойдя к одному из шкафов, Иллитиан начал раздеваться. Оказавшись нагим, как новорожденный, он открыл дверцу и вынул оттуда новые одежды, черного цвета и без всяких украшений. Беллатонис пошел к стеклянной стене, чтобы посмотреть наружу, как все они всегда делали. Иллитиан улыбнулся — это было слишком просто.

— Чем ты теперь намерен заняться? — будничным тоном спросил Иллитиан, одеваясь и глядя, как деревья в урнах беззвучно протягивают листья к гемункулу. — И кстати говоря, поберегись черных деревьев элох, — злорадно добавил он в самый последний момент. — Они кусаются.

Беллатонис повернулся и почти нежно отбил в сторону тянущийся к нему отросток.

— О, я прекрасно осведомлен о наклонностях этого вида, мой архонт. Широта вашего кругозора весьма впечатляет — я и не думал, что вы разделяете мой интерес к взращиванию плотоядных растений.

Иллитиан пожал плечами и махнул рукой, с неубедительной скромностью отказываясь от комплимента. Про себя он отметил, что оказался прав — мастера-гемункула никогда не удастся так просто загнать в ловушку.

— Это всего лишь увлечение моего прадеда, Зоваса Иллитиана, — сообщил он Беллатонису. — Я чту его память, поддерживая жизнь растений. Если честно, то они немного напоминают мне его самого — цепкие и вечно голодные.

Теперь, приблизившись к стеклянной стене, Беллатонис мог видеть все, что происходило снаружи шпиля — крепости Белого Пламени. Вид был поразительный. Далеко внизу вытянулся Коготь Ашкери, его острые углы и бесчисленные шипы, отходящие в стороны, исчезали из виду вдали. То место, где он соединялся с искусственным горизонтом, сформированным гигантским причальным кольцом, буквально терялось во мраке, однако невооруженный глаз еще мог различить эту бледную линию. В трех километрах внизу, в том месте, где коготь сливался со шпилем, виднелись прокаженные кварталы Нижней Комморры, наплывавшие друг на друга подобно конкурирующим за место наростам грибков. Несмотря на то, что стеклянная стена описывала весьма широкую дугу, с этого угла не было видно ни одного другого шпиля Верхней Комморры, что, вероятно, и было единственной причиной, по которой в структуре башни вообще существовала эта уязвимая точка.

В обычное время панорама внизу кишела бы жизнью: корабли, снующие у шипов-причалов, толпы рабов, привезенные в город, армии налетчиков, бесконечным караваном уходящие во внешний мир. Теперь же там двигались только бесконтрольно распространяющиеся пожары. В окрашенной во множество оттенков пустоте ярко горели еще тысячи огней, распустившихся подобно розам на корпусах разбитых кораблей. Они беспомощно дрейфовали, пожираемые собственным внутренним термоядерным пламенем. Безжизненный свет, проливаемый Илмеями на всю эту сцену, постоянно менял яркость, как будто их временами скрывали облака — но там, где они висели, не могло быть никаких облаков. Какая-то часть сознания Беллатониса не желала поднимать глаза и рассматривать то, что мешало свету, и он повиновался этому инстинкту, вместо этого устремив свой взгляд вдаль.

Изменчивая пелена пустоты за преградами обычно была прозрачна, временами переливалась радужными оттенками, но, как правило, оставалась темной, сохраняя лишь намек на непостоянный перламутровый блеск. Теперь же она стала яркой, ядовитой и превратилась в истерзанное бурей небо, наполненное гневными, теснящими друг друга грозовыми тучами глубоких синих и зеленых цветов и пронизанное копьями сверкающих многомерных молний. Зловещие тучи как будто накатывали все ближе, громоздились над вершиной шпиля, над Верхней Комморрой и над всем городом, как гигантская застывшая волна… Беллатонис осознал, что Иллитиан остановился в процессе надевания металлически-серых сабатонов и ждет его ответа.

— Простите, что я отвлекся, мой архонт, вид снаружи довольно-таки… драматичен. С вашего позволения, я надеюсь на какое-то время остаться в комфортабельных и безопасных пределах вашей крепости.

— О, действительно? — Иллитиан улыбнулся. — Эта мысль не приходила мне в голову. Полагаю, ты можешь временно поселиться в старых покоях Сийина. Если я дам свое разрешение, конечно.

— Конечно.

Иллитиан снял со стойки черную поблескивающую кирасу и пристроил ее на свой торс. Броня слабо вздохнула, бережно окутывая его, и изменила форму так, чтобы идеально облегать контуры тела.

— Я уже довольно давно не замечал присутствия Сийина, — мимоходом заметил архонт. — Это довольно странно.

Беллатонис не клюнул на наживку. Оба они прекрасно знали, что предыдущий гемункул Иллитиана, Сийин, был убит никем иным, как самим Беллатонисом. Однако этикет Верхней Комморры, выработанный бесчисленными веками интриг и предательств, гласил, что прямой разговор о подобных вещах является верным знаком чрезмерной бестактности или недалекости.

— Мне кажется маловероятным, что он еще когда-нибудь появится, — вслух подумал Беллатонис, по-прежнему отвлеченно глядя вдаль. Одной из его излюбленных персональных модификаций была имплантация пары чужих глаз в свои выпирающие лопатки. Сконцентрировав на них часть разума, он мог наслаждаться полным панорамным обзором своего окружения, в том числе и следить за Иллитианом, одновременно созерцая разрушения. Такие же сцены, как то, что происходило внизу, вне всякого сомнения тысячекратно повторялись по всей Комморре. В воздухе витало почти осязаемое ощущение страданий, и Беллатонис находил его предельно пьянящим.

Он пощекотал еще один любопытный лист элоха под центральной жилкой, отчего тот непроизвольно скрутился, и поразмыслил над вариантами действий. Иллитиан пытался выудить информацию о столкновении между ним и Сийином, и это вряд ли было в лучших интересах Беллатониса. С другой стороны, одна лишь прихоть Иллитиана могла на ближайшее время предоставить гемункулу безопасность, а с третьей, если понадобится, архонт мог просто созвать придворных со всей крепости, чтобы те исполнили его волю. Беллатонис решил, что мудрее всего будет дать собеседнику то, что он хочет.

— Возможно, есть вероятность, — сказал он, — что ревность Сийина, порожденная моей связью с вашей благородной личностью, довела его до приступа безумия, в результате чего он предпринял действия, которые в конце концов погубили его.

Иллитиан закрепил на плече второй шипастый наплечник, а затем натянул пару перчаток, соединенных со снабженными крючьями наручами, которые закрывали руки от запястья до локтя.

— Действительно, Сийин не всегда мыслил исключительно в лучших интересах своего архонта, — сказал Иллитиан. — Я спрашивал себя, не замешан ли в исчезновении его ковен. Он ведь был членом Черного Схождения, так? Как и ты?

Вот оно. Это было не так сложно выяснить, но это доказывало, что Иллитиан хорошо информирован обо всем. Беллатонис начал беспокоиться, что недооценил сообразительность архонта. Он повернулся и посмотрел на него прямо. Иллитиан выглядел великолепно: полный боевой доспех, плащ цвета киновари, высокий шлем, который он держал на сгибе руки, меч на боку и рогатая корона на голове. Беллатонис должен был признать, что тот выглядел как истинный архонт. В твердом взгляде Иллитиана не было ни намека на слабость, нерешительность или милосердие, и он по-прежнему ждал ответ Беллатониса.

— Я уже довольно давно разошелся с Черным Схождением, мой архонт, — осторожно начал Беллатонис. — В то время мой уход вызвал определенную обиду, хотя дело было на самом деле пустяковое. Полагаю, есть вероятность, что Черное Схождение уничтожило Сийина в отместку за то, что тот имел дело со мной. Я так понимаю, что именно он впервые обратил ваше внимание на мои способности.

Пока он говорил, Иллитиан внимательно наблюдал за лицом гемункула, пытаясь вычислить, правду ли он говорит, по мимике этой маски, искаженной бесчисленными операциями. Не явная ложь, решил архонт, но в лучшем случае полуправда. Беллатонис, похоже, явно считал, что ковен был как-то задействован в этом деле, что было довольно интересно. Иллитиан мысленно записал этот факт для дальнейшего исследования. Но сейчас его внимания требовали более важные дела, важнее даже, чем месть гемункулу, искалечившему его прежнее тело. Нельзя заставлять ждать трижды проклятого Верховного Властелина, Асдрубаэля Векта.

— Хорошо, я разрешаю тебе занять покои Сийина до дальнейших распоряжений, — сказал Иллитиан и отмахнулся от благодарного поклона гемункула. — Мне надо отправиться к Центральному пику и выслушать, чего желает Верховный Властелин. Когда я вернусь, ты должен быть здесь, нам еще многое предстоит обсудить.

Иллитиан проигнорировал еще один поклон Беллатониса и вышел из оранжереи с величественно развевающимся за спиной плащом. Гемункул поспешил направиться за ним, вероятно, опасаясь, что может оказаться заперт в потайной комнате. Иллитиан дошел до вестибюля, как его вдруг посетила неожиданная мысль.

— Что стало с головой старухи, Беллатонис? Я принес это проклятое создание на банкет Эль'Уриака, как ты предложил, но там ее и оставил. Ты знаешь, где она?

— Нет, мой архонт, — ответил Беллатонис, на долю секунды слишком быстро. — Я могу начать поиски, если вы пожелаете, однако, боюсь, она была уничтожена Разобщением.

Ложь. Ложь. Ложь. Иллитиан чувствовал себя превосходно, и его махинаторские способности постепенно возвращались в образе ярких вспышек озарения. Он ни капли не сомневался, что старуха Анжевер по-прежнему находится во власти Беллатониса. А следовательно, она находилась и во власти Иллитиана.  

Пестрый первым почувствовал нечто неправильное. На самом деле, болезненное ощущение тревоги закралось внутрь еще после первого поединка и так и не покинуло его. Кровавый кодекс чести инкубов можно было счесть достойным одобрения, пока тот действовал в пределах Комморры, но здесь, в Паутине, он выглядел совершенно иначе. Это было все равно что наблюдать за каким-то хищным глубоководным созданием, которое в своей собственной среде обладало смертоносной красотой, стоящей того, чтобы ей восхищались. Однако, если извлечь это существо из океана и изучить под ярким светом и чуждым ему давлением верхнего мира, станет ясно, что это нечто отвратительное, чудовищное и противоестественное.

Арлекин задавался вопросом, является ли субреальность храма истинной субреальностью или же снами Архры, которые стали материальны. То, что Пестрый действительно знал об Архре, могло легко уместиться на салфетке да еще оставить место для одного-двух сонетов, но он все равно мысленно повторил все, что ему было известно. Архра, как гласили мифы, был одним из легендарных Лордов-Фениксов, которые появились вскоре после Падения. Когда разрозненные, жалкие остатки эльдарской расы боролись за выживание во враждебной вселенной, Лорды-Фениксы пришли к ним, чтобы научить их путям войны.

У разных эльдарских народов существовали различные истории об их происхождении. Некоторые верили, что Лорды-Фениксы — последние частицы богов, которым, как Каэла Менша Кхейну, пришлось принять смертную форму, чтобы спастись от голода Слаанеш, сущности, которую эльдары называют Та, что Жаждет. Другие же придерживались мнения, что они были духами предков — самых могучих эльдарских воинов всех времен, которые вернулись к жизни, чтобы снова спасать своих сородичей. Третьи считали Лордов-Фениксов новыми силами, существами, которые появились среди тех, кто пережил Падение, и стали чем-то иным, более могущественным. Боги ли они были, полубоги или призраки, но аспектные воины, которых они обучали, никогда не рассказывали об их тайнах.

Архра был известен как Отец Скорпионов, и говорили, что между ним и другими Лордами-Фениксами существовали глубокие, непримиримые противоречия. Лорды-Фениксы проповедовали дисциплинированность и осторожность, сохранение ядра эльдарской расы на искусственных мирах и медленное восстановление. Они предвидели, что в будущем обостренные войной страсти могут уничтожить то, что осталось от эльдаров. Пестрый знал, что аспектные воины учатся принимать определенную личину, «аспект войны», который ограждает их души от резни и не позволяет выработать к ней вкус. И, как и во многих иных вещах, эльдары искусственных миров видели в жажде кровопролития и бессмысленном насилии врата, через которые Хаос мог проникнуть в души и обречь их на гибель. Однако то, во что верил Архра, оставалось секретом, известным лишь его последователям — инкубам.

— Морр, не расскажешь ли ты мне об Архре? — наконец рискнул Пестрый. — Раз уж мы идем в его храм, мне, чувствую, следовало бы узнать о нем побольше. Я слышал то, что могли поведать о нем искусственные миры, но подозреваю, что их версия может быть слегка пристрастной.

Морр фыркнул.

— Я уверен, что они изображают его просто как падшего героя, как еще один урок об опасностях Хаоса. Хорошо, я расскажу тебе об Архре так, как учат кандидатов в самом храме. Суди сам, какова была истина.

Гать была скользкой от слизи, и неровные плиты, из которых она состояла, местами полностью утопали в лужах вздувающейся грязи. Туман здесь опускался ниже и становился гуще. Он висел вдоль дороги влажными щупальцами, и деревья за ним казались плоскими, двумерными изображениями, словно декорации на сцене. Размеренный голос Морра был единственным звуком, который нарушал безмолвие болота, пока он излагал историю Архры.

В содрогающемся, наполненном едкими испарениями Мировом Храме Лилеатанира Сардон, невольная мессия экзодитских племен, спала крепким сном от предельного изнеможения, и ей снился дракон.

Она растратила все силы на попытки расчистить святилище и привести его хоть в какой-то порядок, хотя эта задача казалась безнадежной. В конце концов ей пришлось ограничиться упокоением останков, которые удалось найти. Один за другим она подтащила семь скелетов к краю огненной расщелины и осторожно столкнула их внутрь.

В отличие от более «цивилизованных» сообществ, экзодиты не страшились смерти, ибо жили бок о бок с грубыми силами природы, и смерть для них была повседневным событием. Сосуд из плоти, в котором некогда пребывал дух, мало что значил для сородичей Сардон, когда дух уходил из него. Ее терзала не необходимость иметь дело с трупами, но вид их ужасных ранений. Быстрая и чистая смерть досталась лишь нескольким, которых так ровно рассекли на части, как будто на их телах сомкнулись гигантские ножницы. Но большая часть погибла так же, как первый найденный ею воин: их ранили так, чтобы обездвижить, а потом изрезали, словно куски мяса. Сардон подташнивало от мысли о том, какую боль они испытали, ничем не заслужив таких страданий.

Больше всего Сардон беспокоило то, что она не нашла женских останков. Миропевица, жившая в храме, пропала. Сардон пыталась убедить себя, что ее тело похоронено в одном из заваленных участков святилища, или что миропевица сама бросилась в пропасть, чтобы оборвать свою жизнь и не стать добычей детей Кхейна. Но в глубине души она знала, что обе эти мысли — неправда. В ярости дракона витало острое чувство утраты, которое Сардон поначалу не понимала, но теперь она была уверена, что знает, откуда оно взялось. Юную миропевицу, которая находилась в храме, когда начался катаклизм, забрали. Ее похитила и угнала в рабство стая самых порочных и жестоких злодеев, каких только можно вообразить.

Эта мысль, однажды проникнув в ее мозг, так и не покинула его. Истощенная и физически, и душевно, Сардон свернулась клубком на рухнувшей каменной плите, и плечи ее затряслись, когда она наконец позволила себе оплакать стражей святилища и пропавшую миропевицу. Потом, когда ее разум в конце концов вытеснил из себя ужас, явился милосердный сон и накрыл ее волной долгожданного забвения. Но покой во тьме был недолгим. Освободившись от уз сознания, ее сновидения свободно воспарили и переплелись со снами иного, высшего существа. Она поняла, что начала видеть сны самого мирового духа.

Сначала она узрела себя лежащей в пещере. Бледное тело выглядело мягким и уязвимым посреди черных иззубренных скал. Пещера была одновременно похожа и непохожа на Мировой Храм. Этот Храм был огромным тенистым пространством, неимоверно древним, старше, чем сами звезды. Его стены раскрошились и рухнули, открыв пещеры и тоннели, которые невозможно было сосчитать. Они простирались на невероятное расстояние. В некоторых порой мелькали видения иных мест и иных времен, словно яркие картины, которые возникали лишь на миг, а потом исчезали. Другие на глазах спящей Сардон проходили через величественный цикл разрушения и возрождения.

Она начала чувствовать невидимые потоки силы, текущие через это место, и пульс жизненной энергии планеты, проносящейся мимо по вечному и непрерывному пути через точки фокуса, разбросанные по поверхности мира. Курганы, каирны и обелиски соткали из психических потоков единую сеть, многогранный бриллиант, состоящий из духов всех живых существ, которые когда-либо жили и умерли на Лилеатанире. Их сущность окутывала весь мир, изолируя его от враждебной вселенной столь плотным психическим щитом, что никакая скверна не могла просочиться сквозь него. Мировой дух Лилеатанира стал могущественной сущностью, земля стала им, и он стал землей.

Гордыня. Сардон всюду чуяла ее горькое зловоние. Мировой дух стал могуч, как какой-то новорожденный божок в своей собственной замкнутой вселенной. Возгордившись, он проглядел угрозу извне, поверил, что сила, которой он обладал в метафизическом мире, действует и в материальной реальности. Однако ему причинили боль, и он едва ли мог понять, как это случилось. Поэтому теперь он бушевал, несдержанный, как ребенок.

Дракон заворочался и зашипел во сне, и в дальнем углу пещеры взмыли голодные языки пламени. Отражение Сардон во сне задрожало. Она не хотела запутаться в сновидениях дракона. Его ярость пожрет ее, испепелит так же, как испепелила выжженные земли вокруг священной горы. Сардон попыталась обуздать свои страхи, направить себя сквозь сон, как ее учили давным-давно.

Ее беспокойство сделало место, где она находилась, еще более пугающим. Пещеры перешли в стены, черные от капающей влаги. Всюду громоздились сталагмиты и сталактиты, словно окаменелые кучи навоза и висящие куски мяса. Повсюду носилось шипение и шепот мертвых духов, чьи сухие голоса, внушая ужас, шелестели на самом краю восприятия. Миллиарды мертвых душ, запертых в матрице Лилеатанира, парили вокруг нее подобно дыму, по отдельности не сильнее любого простого смертного, но совместно… Вместе они становились мировым духом, гештальтом психической силы, способным на гораздо большее.

Сардон обнаружила себя перед трещиной во влажной каменной стене, широкой и низкой, как та расселина в склоне горы, через которую ей пришлось проползти, чтобы добраться до реального Мирового Храма. Она протиснулась внутрь и начала карабкаться по сужающемуся разлому к маленькому пятну света, виднеющемуся вдалеке. Пол и потолок почти сходились вместе, так что ей приходилось с силой пробиваться между ними, отталкиваясь плечами и повернув голову в сторону. На краю спящего сознания трепетало чувство клаустрофобии, угрожая погрузить ее в слепую панику, заставить биться о неумолимый камень. Она остановилась и глубоко вдохнула (по крайней мере, мысленно), чтобы успокоиться. Наконец, ей удалось протолкнуться ближе к свету, так что можно было выглянуть из отверстия.

Там она увидела Мировой Храм, каким он был до катаклизма, полный света и жизни. Сардон не могла контролировать свою точку обзора: в один миг она смотрела как будто с высоты, в другой — уже из глаз одного из стражников храма. Но с каждой из них она видела одну и ту же историю, с большим или меньшим количеством страшных деталей. Вскоре ее затошнило от насилия, и она попыталась попятиться, но обнаружила, что не может сдвинуться с места. Камни как будто сжались еще плотнее и удерживали ее на месте, будто она сама окаменела. Сардон была обречена снова и снова смотреть, как оскверняют храм.

Появилась небольшая группа существ, облаченных в черное, они постоянно двигались и исчезали из виду… сверкнули острые клинки, хранителей храма вырезали, словно детей… миропевицу схватили, когда она уже собиралась лишить себя жизни… обмякшее тело, увлекаемое в портал, в Паутину… и мировой дух, беспомощный при всей его метафизической силе.

Он пытался остановить их, и его усилия разрушили сначала храм, а потом весь мир. Он слепо бросался на чужаков, но все было тщетно. Осквернители ускользнули в Паутину, словно воры в ночи, и ушли туда, где их нельзя было достать, прежде чем мировой дух Лилеатанира успел осознать их. Сущность, которая дремала на протяжении эпох, пробудилась от боли, и в этом пробуждении полностью воплотилась мстительная ярость дракона. Даже камни вокруг тела Сардон все еще дрожали от воспоминания об этом.

Темными сородичами руководила высокая зловещая фигура в полностью скрывающих тело доспехах и шлеме с красными глазами, клыками и рогами, как у дикого зверя. Она была вооружена ужасным двуручным клинком, который нес гибель всем, кто оказывался перед ним. Это существо ушло последним, и перед тем как зайти в портал, повернулось, обведя взглядом содрогающийся храм. Горящие глаза как будто взглянули прямо на Сардон, и фигура заговорила голосом, похожим на грохот огромного колокола.

«Лишь наивные пытаются забыть и простить! — взревела она. — Архра помнит».

Когда прозвучали эти слова, камни, стиснувшие Сардон, начали двигаться, медленно смыкаясь, как огромные черные челюсти. Она ощутила чудовищное давление, удушье и, наконец… тьму.

Сардон очнулась в жаркой зловонной темноте Мирового Храма, хватая воздух ртом.

Вычурный фасад храма Архры вздымался перед Морром и Пестрым, подобно утесу. Ярус за ярусом поднимались грозные арки, скрытые в тени тесно выстроившихся колонн. Крутые лестничные пролеты переплетались среди осыпающихся постаментов, отягощенных всевозможными гротескными изваяниями. Храм был выстроен из темного глянцевитого обсидиана, который, казалось, поглощал свет, падающий на него. Буйная растительность покрывала его подножие, словно застывшая зеленая волна, нахлынувшая на черную скалу. Мясистые ползучие лозы и ярко цветущие лианы несколько смягчали вид нависающего над ними монументального сооружения, но пышная зелень столь резко контрастировала с черным камнем, что это придавало храму какую-то чуждую, враждебную атмосферу, от которой становилось дурно.

Пестрый ожидал, что кто-то вступит в финальную схватку с Морром, когда тот приблизится, но великан-инкуб миновал первые ступени без происшествий. Храм был тих как могила, и даже звуки природы, доносящиеся с болот вокруг, как будто заглушались его присутствием. Ощущение, что некто настороженно наблюдает за ними, у него возникло еще давно, но здесь оно было просто ошеломительным, как будто в каждой темной арке скрывался безмолвный страж. Как только Пестрый поставил ногу на первую ступень, по позвоночнику пробежал эмпатический холод. Страсть и желание убивать въелись в каждый камень этого святилища, эхом отражая тысячелетия кровопролития и насилия, возведенных в вид искусства и отточенных так тщательно и умело, как способны лишь эльдары.

Морр уверенно поднимался и, судя по всему, твердо знал, куда направляется. Он прошел через первый ряд арок и продолжил путь наверх. Пестрый заставил себя следовать за ним, минуя постаменты со статуями припавших к земле зверей и рослых воинов. Среди изваяний значительно преобладали низкие многоногие чудовища, которые, как предположил арлекин, были скорпионами из разных миров и реальностей. У некоторых имелись неприятно гуманоидные детали: руки вместо клешней, лица с огромными глазами. В отличие от практически всех храмов, которые Пестрый когда-либо видел, лица всех статуй были обращены не к внешнему миру, но к самому зданию.

Еще три яруса, и Морр исчез в одной из арок, даже не оглянувшись. Когда инкуб пропал из виду, где-то в глубине храма ударил колокол. Скорбный гул как будто повис в неподвижном воздухе. Пестрый поспешил за своим спутником, но неожиданно для себя остановился на пороге, заколебавшись на миг между светлым миром снаружи и темнотой внутри. Ему в лицо как будто ударило холодное дыхание, поднимающееся из глубин подземного мира, и перед ним простирались одни только тени. Наконец, Пестрый собрал всю свою храбрость и шагнул в арку. Его не приветствовал гром большого колокола, что он нашел тревожным и утешительным в более-менее равной степени.

Через несколько шагов после арки коридор изогнулся, и темнота стала абсолютной. Пестрый помахал рукой перед глазами и едва смог ее различить. У него возникло сильное, почти всепоглощающее желание разжечь огонь, и все же он чувствовал, что это будет в некотором роде… кощунственно и неприемлемо. Во тьме таилось чье-то гнетущее присутствие, и некая глубинная, первобытная часть Пестрого совершенно не желала увидеть его без покрова темноты. Он решил, что это мудрый совет, и волей-неволей пришлось продвигаться дальше на ощупь. Коридор все вился и вился между колонн. Иногда камень под ногами был ровным, иногда слегка покатым, но путь все время уходил вниз, ни разу не поднимаясь. Тишину нарушали лишь звуки, издаваемые какими-то насекомоподобными созданиями, которые со стуком перебирали лапами или пресмыкались в тенях, уходя с пути Пестрого и неотрывно следуя за ним.

Из-за отсутствия внешних стимулов казалось, что время растягивается на целые часы, хотя это было невозможно. Пестрого начало охватывать чувство, которое ни с чем нельзя спутать, чувство, что он погружается в разверстую могилу, в склеп, откуда нет выхода. Все здесь настолько плотно пронизывала скверна смерти, что она как будто погребала его заживо. Через какое-то время, показавшееся вечностью, Пестрый заметил впереди вертикальную линию тусклого света. Слабенький поток фотонов каким-то образом умудрился пробиться за обсидиановую колонну и чуть развеять чернильную тьму.

Пестрый с нетерпением шагнул навстречу свету, но тут легкий ветерок коснулся его лица и не дал сделать следующий шаг. Он посмотрел вниз. У самых ног зияла черная яма, куда рухнул бы любой, кто опрометчиво устремился бы вперед из этой конкретной точки. Далеко внизу, на дне, поблескивали шипы, что при такой глубине выглядело излишним.

— Как-то это подло, — вслух пожаловался Пестрый, без усилий перескочил провал и, подойдя к колонне, из-за которой пробивался свет, обнаружил перед собой длинный зал.

Пол в нем был ниже, чем в коридоре, и со всех четырех сторон спускались ступени. Многие плиты, видимо, упали на нижний ярус, образовав по всему залу неправильный узор из ям с гладкими краями. Пестрый готов был поспорить, что в каждой из них тоже есть колья. В зал вело также множество других арок, открытых пастей, полных тьмы, что таились за лесом колонн из черного камня. Более массивные столбы поддерживали крышу, скрытую тенями. Единственный свет исходил от горстки сальных свечей, расставленных по ступеням — эти примитивные светильники вполне могли бы соседствовать с каменными ножами и медвежьими шкурами. В их неровном свете ясно виднелись две вещи: во-первых, там был Морр, который стоял спиной к Пестрому и лицом к дальнему концу зала. Во-вторых, над тем самым концом зала доминировала громадная фигура того, кто мог быть только Архрой.

Легендарный воин возвышался на добрую сотню метров, облаченный в шлем со множеством клинков и древние доспехи, с огромным, готовым к бою клэйвом в руках. С высоты сверкали глаза статуи, сделанные из гигантских рубинов, и крошечные движущиеся огоньки свечей придавали им пугающее подобие жизни. Пестрый замедлился, не желая спровоцировать нападение своим внезапным появлением. Он уже собирался прочистить горло, чтобы вежливо оповестить о своем присутствии, когда Морр заговорил.

— Можешь войти сюда, маленький клоун, — сказал он. — Это зал испытания. По традиции он открыт для любого достойного просителя. Ты уже доказал, что достоин ступать по этим камням.

Пестрый вошел в зал и осторожно приблизился. Чего-то не хватало, и в словах инкуба чувствовалась горечь. Морр явно ожидал иного от возвращения в храм.

— Где иерархи? — наугад спросил Пестрый.

— Действительно, где? — прогремел Морр. — Они встретили бы достойного просителя в этом месте и с радостью приняли бы любого странствующего инкуба из нашего братства, неважно, из какого храма тот происходит. Для меня — ничего. Они прячутся от меня.

— И… что теперь?

— Я пойду во внутреннее святилище и встречу их там, — с ледяной уверенностью сказал Морр. — Если понадобится, я не оставлю камня на камне от этого храма. Их трусость оскорбляет Темного Отца и служит доказательством тому, что они недостойны нести другим его вероучение.

Морр шагнул вперед, а потом замер. Не успела мигнуть свеча, как в зале появилась иная фигура — скорее даже, открыла себя там, где скрывалась все это время у них на глазах.

Теперь между Морром и статуей стоял высокий воин в сегментированных, украшенных клинками доспехах древнего вида. Новоприбывший был вооружен метровыми мечами-близнецами с крючковатыми концами, которые инкубы называют полуклэйвами. Пока что они свободно свисали по бокам его тела.

— Стой, где стоишь! — предупредил Пестрого Морр. — Не поднимай оружие, если тебе дорога жизнь!

Хотя инкуб, преграждающий путь Морру, стоял совершенно неподвижно, в его позе ясно читалась готовность взорваться движением, не пройдет и одного удара сердца.

— Что происходит? — шепотом спросил Пестрый. — Кто это такой?

— У него нет имени, ибо он никогда не говорит. Мы называем его Дражар, «живой меч», — пояснил Морр с чем-то вроде благоговения. — Он — самый смертоносный во всем нашем братстве, непобежденный, истинный мастер клинков.

— Но при этом не иерарх? — с надеждой поинтересовался Пестрый.

— Нет. Он сражал иерархов, но не претендовал на их места. Некоторые говорят, что он — переродившийся Архра, и все же он убивает тех, кто пытается поклоняться ему. Дражар существует лишь для того, чтобы нести смерть.

Пестрый безмолвно округлил губы, выражая смятение. Теперь Морр обратился напрямую к молчаливому воину.

— Дражар! Ты преграждаешь мне путь, но не атакуешь. Иерархи послали тебя, чтобы не допустить меня до их двери?

Рогатый шлем инкуба еле заметно наклонился, подтверждая, что он был послан именно с этой целью.

— Морр! Не бери наживку! — настойчиво прошипел Пестрый. — Они хотят, чтобы ты себя уничтожил. Чистенько расправиться с проблемой, которая им не нужна!

Морр помедлил. Арлекин был прав. Иерархи были против него, а вместе с ними и все братство кроваворуких убийц. Его жизнь воистину подошла к концу.

Но жаркий уголь гнева, который он поддерживал в собственном сердце на протяжении всей своей жизни, лишь разгорелся ярче при этой мысли. Чудовищная несправедливость со стороны иерархов — отворачиваться от него, в то время как он ни на шаг не отступил от основных доктрин учения Архры.

Липкое зловоние политической выгоды ощущалось во всех действиях иерархов, или, вернее, в отсутствии каких-либо действий. Наказать Морра за то, что он расправился с собственным архонтом, затронутым Хаосом, значило бы бросить вызов всему, чему Архра научил инкубов, заплатив за это даже собственным смертным существованием. Оправдание Морра стало бы безмолвным предупреждением для каждого архонта в Комморре: однажды может настать день, когда ваши собственные телохранители-инкубы пойдут против вас, оправдывая себя заветами давно погибшего Лорда-Феникса.

В любом случае вся система отношений инкубов с мириадами иных сил в комморритской структуре власти претерпела бы необратимые перемены, братство ослабело бы и раскололось по трещинам, которые уже становились ясно видны. Лучше было бы, если б проблемы попросту не существовало, и справедливость иерархов никогда бы не подвергалась сомнению.

— Теперь я вижу, — сказал Морр Пестрому. — Чтобы спасти братство, я должен быть уничтожен. Не ради чести или отмщения, но ради удобства.

— О, Морр, — с печалью ответил Пестрый. — По мере всякого восхождения к высшим рангам столь благородные концепции, как честь, становятся все реже. Стремление к власти, можно сказать, требует замены преданности на прагматизм, сотрудничества на сдерживание, а преданности — на удобство. Прискорбно, но так уж это устроено.

Морр оторвал взгляд от по-прежнему терпеливо выжидающего Дражара и перевел его на изящную фигуру в пестром облачении.

— Может, теперь ты согласишься пойти со мной на Лилеатанир? — несколько нетерпеливо спросил арлекин. — Ты же сказал, что пойдешь, если сможешь прийти в храм и остаться в живых. Смотри — вот мы стоим, и мы живы.

Через мгновение Морр снова повернулся лицом к мастеру клинков.

— Одного выживания недостаточно, — медленно проговорил Морр. — Я узнал это на Ушанте еще до того, как увидел другие части вселенной. Жизнь без цели не имеет подлинной ценности.

— У тебя есть цель! Ты можешь спасти Комморру от Разобщения!

— Нет, — сказал Морр, и его безликий шлем снова обратился к Пестрому. Клыки из кровавого камня неожиданно полыхнули рубиновой энергией, и она нахлынула на арлекина, словно цунами из окутанной алым боли. Коварный удар застал Пестрого врасплох, и он упал на камни, корчась от боли. Каждый нерв гудел, как будто по нему мчалось пламя. Парализованный, он мог только в мучительном ужасе смотреть, как громадный инкуб наклонился над ним.

— Теперь я понял свой путь. Прощай, Пестрый.

Морр повернулся спиной к рухнувшему арлекину и сделал шаг вперед, к колоссальной статуе Архры, нависающей над дальним концом зала. В ответ Дражар немедленно устремился вперед, перепрыгивая ямы на своем пути быстрее, чем бегущий грифлев. Через миг он уже приземлился перед Морром и преградил ему путь полуклэйвами, вознесенными для удара. Двое инкубов замерли живыми статуями, словно два колосса, и воздух между ними трещал от напряжения. Ни один не двигался с места, и они твердо смотрели друг на друга, сойдясь в молчаливом поединке воли. Мгновения переходили в минуты, но ни один из них даже не дернул мускулом.

Без всякого предупреждения застывшая сцена взорвалась действием. Первый обмен ударами был так быстр и свиреп, что за ним невозможно было уследить невооруженным глазом и нельзя было сказать, кто атаковал первым. Танец стремительных клинков оставил после себя лишь сверкающие следы на сетчатке, по которым можно было понять, что клэйв Морра полоснул сверху вниз, а один из полуклэйвов Дражара отразил удар в тот же миг, как его хозяин крутанулся и сделал мощный выпад вторым клинком. Мечи-близнецы Дражара рассекли воздух, словно лапы богомола, и Морр отскочил в сторону, чтобы его не оттеснили в яму.

Пестрый наконец начал оправляться от парализующего нервы выстрела Морра и восстанавливать контроль над предательски подгибающимися конечностями. Он подтянул ноги под себя и неловко встал, хотя по-прежнему чувствовал тошноту. Схлестнувшиеся инкубы не удостаивали его вниманием. Они замкнулись в собственной вселенной, где были только Морр и Дражар, подобные двум нейтронным звездам, вращающимся вокруг одной оси. Любая попытка вмешаться в их состязание неизбежно закончилась бы смертью. Пестрому пришлось заключить, что все надежды потеряны, и ему остается только наблюдать за развитием трагедии, одновременно поражаясь смертоносной искусности бойцов.

Оба были настоящими мастерами, в этом можно было не сомневаться. Из-за разного оружия их бой был соревнованием скорее на скорость, чем на силу. Даже могучий Дражар, живой меч, не смог бы заблокировать тяжелый клэйв Морра, описывающий над ним смертоносную дугу. Но и Морр не мог сравниться в скорости с быстрыми как стрелы полуклэйвами Дражара. Они постоянно двигались, постоянно меняли место, уклоняясь друг от друга среди асимметричного узора открытых ям и сплошных плит, даже не глядя под ноги. Их маневры и ловкость сами по себе захватывали дух, а вой клинков, разрывающих воздух, внушал ужас. Бойцы перемещались по залу, не прекращая яростной схватки, огибали и перепрыгивали ямы, подступали к статуе Архры и снова отдалялись. По стенам метались и скакали гротескные тени, отбрасываемые дуэлянтами, как будто в зале сражалась целая армия демонов. Все это происходило в зловещем молчании, и слышно было лишь шорох сабатонов по камню и свист сталкивающихся клинков.

После особенно яростного обмена ударами два инкуба снова оказались порознь и замерли, как на живой картине. Дражар подался вперед с полуклэйвами наготове — один занесен над головой, как жало скорпиона, другой направлен точно в сердце соперника. Доспехи Морра были истерзаны, и кровь сочилась из доброго десятка неглубоких ран. Высокий инкуб на миг опасно покачнулся, и Дражар тут же ринулся на него, чтобы прикончить ослабевшего противника… но едва не потерял голову при этой попытке. Клэйв Морра с шипением метнулся вперед, быстрее, чем атакующая змея. Невероятно изогнувшись, Дражар перехватил стремительный клинок обоими мечами, и его по инерции оттеснило назад, так что сабатоны заскрежетали о камни.

Но это было последнее усилие Морра, исчерпавшего все силы. Он вернул клинок слишком медленным, неаккуратным движением, и в тот же миг Дражар, столь же быстрый, как и всегда, снова прыгнул и атаковал. Полуклэйвы обрушились на него, как молот на наковальню, и меч Морра искрил, парируя выпады один за другим, но всякий раз его движения были чуть медленнее и чуть слабее. Морр истекал кровью, и вместе с ней уходила его невероятная сила.

Пестрый яснее ясного видел, что скоро произойдет смертельный удар, но он приближался мучительно медленно. Клэйв Морра слишком далеко ушел в сторону, отбитый первым ударом Дражара, и тот сразу же нанес второй, как апперкот. Крючковатый конец полуклэйва сверкнул, описав идеальную параболу, и врезался Морру под подбородок. Вспышка, и Морра отшвырнуло назад, словно им выстрелили из пушки. Он с грохотом приземлился на краю ямы. Разбитый шлем укатился куда-то во тьму, клэйв с лязгом упал на камни, выскользнув из бесчувственных пальцев. Дражар прыгнул на павшего врага, подняв безжалостные клинки, чтобы обезглавить его одним ударом. Пестрый закрыл лицо руками и отвернулся, не в силах узреть то, что должно было произойти.

Проходили секунды, но Пестрый ничего не слышал. Ни последнего проклятья поверженного инкуба перед тем, как его настиг рок, ни звука разрезаемой плоти, означающего, что Дражар забрал голову Морра как трофей. Арлекин осторожно раздвинул пальцы и выглянул наружу. Сцена перед ним практически не изменилась: Морр лежал на каменном полу без шлема, с одним плечом, свесившимся над ямой, не в силах дотянуться до своего упавшего клэйва. Дражар теперь сидел над ним, как огромный бронированный богомол, скрестив полуклэйвы у горла противника. Ему достаточно было дернуть запястьями, чтобы мгновенно обезглавить Морра, однако клинки-близнецы не двигались с места.

Через долгое мгновение Дражар медленно убрал полуклэйвы и выпрямился. Он шагнул назад, по-прежнему глядя на Морра, коротко кивнул и повернулся. В несколько шагов мастер клинков затерялся в тенях и растворился во тьме, как будто его никогда и не было. Пестрый тут же кинулся к Морру, и в его сердце расцвела надежда, когда он увидел, что великан-инкуб все еще двигается. Лишенное маски бледное лицо повернулось к Пестрому, каждая его черта была наполнена мукой.

— Мне отказали даже в достойной смерти! — прорычал Морр. — Я побежден мастером клинков, который никого не оставляет в живых, но он оставил меня страдать в бесчестье!

То было старое лицо, покрытое морщинами и шрамами от бесчисленных стычек. Прямые бесцветные волосы обрамляли твердый лик с острым, воинственно торчащим подбородком и яростными темными глазами. Страсти, которые всегда скрывались под глухим шлемом, теперь горели ярким пламенем жизни.

— Нет! — резко возразил Пестрый. — Дражар мудрее тебя. Он понимает, что у тебя есть великая роль, которую ты должен сыграть, даже если ты сам ее не принимаешь! Ты говорил, что Дражар непокорен иерархам, убивает тех, кто поклоняется ему, и делает, что пожелает — именно это он и сделал, оставив тебя в живых! Он счел тебя достойным, Морр! Достойным жить и сыграть свою партию!

Морр со стоном отшатнулся, вцепившись пальцами в пол от муки. В голову Пестрого вкралась неуместная мысль, что должно быть невероятно сложно продолжать жить после столь сильной жажды смерти, и, возможно, для этого нужна большая храбрость.

Из глубин храма донесся звон колокола — удар, второй, третий. Глубокие низкие звуки накатывали один на другой, порождая вибрацию, которая, казалось, исходила прямо из камней под ногами. Пестрый наклонил голову вбок, недоумевая, что значит этот звон, но быстро решил, что в текущих обстоятельствах он, скорее всего, не может предвещать ничего хорошего.

Одна из толстых сальных свечей на ступенях догорела и угасла, и тени вокруг них сгустились. Пестрый осознал, что потухли уже многие свечи, осталась лишь горстка, по-прежнему освещающая зал.

— Морр, я понимаю, как тебе больно, но мне кажется, нам уже пора уходить.

Морр с трудом поднялся в сидячее положение, уперся локтями в колени и спрятал лицо в руках.

— Зачем? — спросил он. — Зачем мне теперь покидать это место? Я останусь здесь, пока не умру от голода. Это будет подходящий конец.

Еще одна свеча угасла. Тени сгустились еще больше. Громадная статуя Архры стала лишь угрожающим силуэтом во тьме. Пестрый почувствовал едва заметный намек на движение в одной из множества арок в стенах зала, а потом еще один. Из черноты за аркой на него блеснули красные глаза.

— Это бессмысленный, недостойный конец! — вскричал Пестрый, пытаясь смотреть во всех направлениях одновременно. — И весьма вероятно, невозможный — посмотри! Может быть, Дражар считает себя достаточно сильным, чтобы отрицать решения иерархов, но они по-прежнему хотят покончить с тобой и послали других вместо него!

Во всех темных проемах вокруг Пестрого и Морра виднелись пары красных глаз. Жестокие и безжалостные взгляды инкубов, окруживших их. Морр с трудом поднялся и оскалился на Пестрого, когда тот попытался помочь. Даже без высокого шлема инкуб был на целую голову и плечи выше изящного арлекина, подобный мрачному призраку в своих побитых и окровавленных доспехах. Он оглядел зал с презрением, горящим в глазах.

— Так что, вы пришли принести меня в жертву идолу Кхейна? — пробормотал он про себя и, пошатнувшись, наклонился, чтобы подобрать упавший клэйв. — Сожжете меня, как провалившегося кандидата?

Стиснув оружие, инкуб как будто почерпнул из него силу. Он выпрямился, и на его лице снова появилась уверенность. Еще одна свеча оплыла и потухла. Теперь их осталось только три, три тусклых световых пятна в океане тьмы.

— Нет, Морр! — взмолился Пестрый. — Нам надо уйти! Разве ты хочешь, чтоб тебя помнили именно так? Как инкуба, который бессмысленно погиб в собственном храме, хотя мог спасти миллиарды?

Морр немного помедлил и с сомнением посмотрел на Пестрого. На его лице ясно читались муки принятия решения. Погасла еще одна свеча, и между ними пролегли длинные тени. Пестрый немилосердно надавил, пользуясь своим преимуществом.

— Потому что я об этом позабочусь, — ядовито прошипел он. — Все последующие века я буду делать так, чтобы каждый помнил Морра лишь как инкуба, который потерпел неудачу. Он подвел своего господина, подвел свой храм, подвел свой народ!

Морр взревел и замахнулся на Пестрого, клэйв со свистом рассек воздух между ними, но Пестрый одним шажком ушел от удара и демонстративно зевнул, прикрыв рот рукой.

— В таком состоянии ты даже сражаться не можешь, посмотри на себя! Ты едва способен поднять этот здоровенный мясницкий нож, который тебе так нравится, — сардонически добавил Пестрый. — Ты что, пережил битву с Дражаром только для того, чтобы в тот же день погибнуть от куда менее славных клинков? Это и есть честь? Это и есть совершенство, которое ты преследовал всю свою жизнь?

Клэйв Морра замер. Жгучие насмешки Пестрого погасили его ярость, оставив лишь пустоту и боль в глазах инкуба. Он опустил клинок и осмотрелся, как будто впервые увидел этот темный зал по-настоящему. Неумолимые красные глаза блестели, глядя на него из теней, словно шакалы, смыкающие кольцо вокруг раненого льва.

— Нет, — прохрипел Морр. — Это не совершенство, которое я искал.

— Тогда иди со мной, и мы еще создадим о тебе достойную легенду! — с жаром произнес Пестрый. — И будущие поколения будут поражаться пути инкуба и силе Морра, который остался верен учению Архры, самого совершенного убийцы из всех.

Предпоследняя свеча мигнула и потухла, оставив лишь одну слабую лужицу света, которая с трудом удерживала приближающуюся темноту. Морр медленно повернулся лицом к чудовищной статуе Архры, почти невидимой во мраке, не считая зловещего блеска рубиновых глаз. Окровавленный инкуб поднял клэйв в торжественном салюте его призрачному образу.

— Я понимаю твой урок, мастер! — громко прокричал Морр, и его грубый голос отразился эхом от стен. — Я принесу твое слово туда, где их услышат уши, не затронутые скверной. Верные не забудут твой путь. В этом я клянусь тебе!

Морр опустил клэйв с точностью, напоминающей его прежнюю. Красноглазые тени-инкубы теперь стали ближе и сплошь окружили Морра и Пестрого в умирающем свете последней свечи. Услышали ли они слова Морра, одобрили или не одобрили их, они не подавали никаких знаков. Бритвенно-острые лезвия клэйвов зловеще мерцали.

— У тебя есть план, маленький клоун? — тихо спросил Морр.

— Это твой храм, так что я надеялся, что план есть у тебя, — медленно проговорил Пестрый.

— Тогда мы умрем вместе, — с мрачной уверенностью сказал Морр. — Иерархи не позволят тебе уйти после того, что ты увидел и услышал.

Пестрый мог поклясться, что услышал в голосе Морра радость.

В святилище Архры вокруг Морра и Пестрого уже полностью сомкнулось кольцо красноглазых инкубов. Будучи невредим, Морр мог бы какое-то время удерживать стольких противников, и может быть, даже одолеть не одного и не двух из их числа, прежде чем они лишили бы его жизни. Однако его раны все еще сочились алым, и лишь усилием воли он продолжал удерживать в руках огромный клэйв. Пестрый успел продемонстрировать, что в бою один на один превосходит инкуба, но против столь многих, да еще во тьме их собственного святого храма, они бы вскоре повергли и его.

— На крыльях отчаянья ко мне примчался один план, — быстро проговорил Пестрый, — но мне потребуется секунда, которой, как я думаю, эти юные джентльмены нам не предоставят.

— Тогда я предложу воспользоваться той уловкой, которую ты применил против сумракрылов, — несколько помедлив, сказал Морр.

— А! Хороший план! Да, сейчас!

Пестрый бросил фотонный снаряд, и подземный сумрак расколола ослепительно-белая вспышка молнии. Хоть он и закрыл глаза, под веками заплясали пурпурные пятна, для враждебных инкубов же эффект усилился в тысячу раз. Когда загнанная в угол добыча внезапно лишила их зрения, кольцо инкубов пошатнулось и на миг распалось. Собравшись с последними силами, Морр прыгнул на них, рубя смертоносным клинком направо и налево со всей яростью раненого тигра. В смятении противники слепо размахивали клэйвами, порой даже раня друг друга.

В это время Пестрый подбросил в воздух маленькое серебряное веретено, которое зависло на месте и начало крутиться вокруг своей оси, испуская дрожащую трель. Арлекин запел высоким голосом, подстраивая тон под пронзительную переливающуюся песнь веретена. Под ним проявился вращающийся и колышущийся фиолетовый проем в форме слезы и быстро расширился, словно вертикальный кошачий зрачок. Не дожидаясь приглашения, Морр ринулся в открытые врата, преследуемый дюжиной мстительных клинков, метящих в спину. Пестрый небрежно помахал инкубам рукой и проскользнул внутрь, прежде чем его настигли, и врата тут же закрылись за ним, издав громкий хлопок.

Морр ждал арлекина на другой стороне, тяжело опираясь на клэйв, и на его бледном лице отражался ужас от того, что он видел вокруг себя. Они стояли среди живописных развалин, изящных колонн и портиков несомненно эльдарского происхождения, которые сплошь заросли мхом и терниями. Под ногами валялись обломки статуй, меж растрескавшимися камнями мостовой торчала сухая жесткая трава. Эти чрезмерно изящные руины выглядели нереально и простирались всего на сто метров в каждую сторону — потом вниз резко обрывались скальные стены. Дальше простиралось пульсирующее многоцветное небо, в котором кружились и кувыркались изломанные каменные острова, достигавшие порой размеров целых континентов.

— Это…? — Морр, похоже, не мог заставить себя закончить вопрос.

— Лилеатанир? — завершил Пестрый. — К счастью, нет. Пока что нет, во всяком случае. Расслабься, тут мы в безопасности.

Морр поддался и сел на поваленный камень, положив клэйв на колени. Теперь инкуб действительно выглядел старым и изнуренным. Пестрый решил, что лучше всего будет дать ему время собраться с силами, прежде чем продолжать путешествие. Инкуб заинтересованно посмотрел вниз, на разбитый лик статуи, который слепо глядел на него единственным глазом.

— Что же это за место, если не девственный мир? — спросил он.

— Раньше этот мир назывался Ашнеррил'ти. До Падения это был лишь форпост старой империи. Мир-сад, в общем, что-то вроде места для уединения, во всяком случае, так меня уверяли. Однако он был достаточно плотно населен, чтобы его настигла гибель во время пробуждения Той, что Жаждет. Он угодил на окраину великого возмущения — можно сказать, его затронуло самым краешком Ее развевающейся мантии — и был затянут за пелену. Этого было достаточно, чтобы разорвать Ашнеррил'ти на тысячу кусков и необратимо исказить всех его обитателей до единого. Фактически, прямо сейчас мы стоим на том, что осталось от некоторых из них. Они все буквально окаменели, узрев Ее ужасающее величие, по крайней мере, так гласит история.

Морр еще секунду взирал на бушующее небо, а потом какое-то время разглядывал руины. Внезапно он встал.

— Почему ты привел меня сюда? — спросил инкуб со странной интонацией в голосе.

— Я его не выбирал, — ответил Пестрый оправдывающимся голосом. — Сюда было проще всего быстро добраться, и я знал, что тут безопасно. Немногие знают, как найти это место, и еще меньше тех, кто приходит сюда по своей воле.

— А это тогда кто? — спросил Морр, указывая в сторону.

Пять фигур в доспехах цвета сапфира, отдаленно напоминающих броню инкубов, появились из укрытия позади руин. Пестрый сразу же узнал в них аспектных воинов искусственного мира, представителей храма Зловещих Мстителей. Эти воины выглядели более изящными, чем инкубы, их телосложение и героический облик наводили на мысль об оживших статуях. Шлемы, полностью закрывающие лица, были увенчаны высокими гребнями из перемежающихся полос синего, белого и желтого цветов. Мстители были вооружены длинноствольными сюрикенными катапультами и не сводили прицела с Морра и Пестрого.

Из развалин появилась шестая фигура, в отличие от остальных, облаченная в покрытые рунами одеяния. Ее лицо скрывал луковицеобразный, похожий на голову насекомого шлем, украшенный ветвистыми рогами из призрачной кости. Чародей, ибо это был он, держал при себе колдовской клинок длиной с собственный рост. Этот меч выглядел странно утонченным и строгим оружием в сравнении с безжалостным клинком Морра.

— Любопытное зрелище, — спокойно сказала фигура в мантии, — артист и убийца путешествуют вместе, как добрые друзья.

Морр издал ядовитый смешок.

— «Убийца»? Иди-ка сюда, мелкий прорицатель, и я добавлю еще одну жертву на свой счет. В твоем случае я это сделаю с большим удовольствием.

Пестрый быстро шагнул вперед и встал между чародеем и израненным инкубом.

— Что привело вас сюда, собратья-путешественники? — приветливо спросил арлекин. — Это уединенное место, не говоря уж о том, что хрупкое. Я надеюсь, что от всех нас можно ожидать приличного поведения. Почему бы нам не представиться друг другу? Этот мой сердитый друг — Морр, меня можно называть Пестрым, а как мне следует именовать тебя?

— Меня зовут Караэис, я ступаю по пути Провидца, — сдержанно проговорил чародей. — Мы пришли за твоим спутником, чтобы привести его на совет провидцев и наказать за его преступления.

— Не забегаешь ли ты немного вперед, Караэис? — едко поинтересовался Пестрый. — Разумеется, сначала должны еще произойти всякие мелочи вроде суда и разбирательства, с разными добавками в виде возможности ответить на обвинение, свидетельств, беспристрастности и так далее, и только потом уже идет речь о наказании, разве не так?

— Это не твое дело, если только ты не собираешься сражаться с нами на его стороне, — ответил чародей голосом, в котором появилось раздражение. — И если это так, то я, как ни прискорбно, вынужден буду приказать Мстителям сразить тебя на месте.

Пестрый отметил, что от этих слов экзарх Зловещих Мстителей, возглавляющая отряд аспектных воинов, едва заметно дернула головой. Очевидно, она в чем-то не одобряла действия чародея.

— Я бы скорее подыскал наилучший возможный исход для всех затронутых конфликтом, — осторожно возразил Пестрый. — В этот самый миг мы находимся на пути к Лилеатаниру, где намереваемся исправить положение дел. Я был бы рад, если б вы составили нам компанию.

— Так значит, ты все же не отрицаешь виновности своего спутника, — удовлетворенно заключил Караэис. — В данных обстоятельствах я считаю, что тебе лучше сопроводить нас к совету, чтобы ты мог полностью оправдать себя и свою роль в событиях на Лилеатанире.

— Оправдать себя? Я не в ответе перед вашим советом провидцев, равно как и мой добрый друг Морр, — с некоторой горячностью ответил Пестрый. — По какому праву ты распоряжаешься нами, словно пленниками? Мы твои пленные, так ты считаешь?

Невысокий арлекин сделал шаг к чародею и увидел, как облаченный в мантию боевой провидец слегка отшатнулся при его приближении. Он был полон страха и честолюбия — скверная комбинация. Двое Зловещих Мстителей подчеркнуто повернули сюрикенные катапульты на Пестрого, в то время как остальные трое непоколебимо продолжали держать свое оружие нацеленным на Морра. Арлекин снова отступил, демонстрируя раскрытые ладони и широкую усмешку в знак того, что он не собирался причинить никакого вреда.

— Инкуб — мой пленник, — уверенно заявил чародей. — Если ты хочешь остаться с ним, то ты также должен стать моим пленником.

— Пестрый, — тихо сказал Морр, — ты не обязан сражаться за меня. С того момента, как мы встретились, ты ничем не был мне обязан. Тебе пора оставить меня моей судьбе.

Пестрый повернулся, чтобы взглянуть на лишенное маски лицо инкуба, который теперь стоял рядом с ним, стиснув клэйв в руках. Прямые бледные волосы Морра упали на лицо, скрывая его черты, но свирепый, безумный блеск в его глазах по-прежнему сверкал между прядями. Пестрый чувствовал, что в нем горит жажда самоуничтожения, ликующее предвкушение убийства, даже если оно означало его собственную смерть.

Зловещие Мстители могли бы сразить Морра, прежде чем он успел бы сделать шаг, чародей мог вскипятить мозг инкуба прямо в толстом черепе, просто посмотрев на него, но Морр все равно желал сразиться с ними. Должно быть, он видел в этом облегчение приговора, возможность погибнуть, сражаясь, как подобает, с ненавистным врагом, а не с братьями из своего храма.

— Я не могу так поступить, Морр, как бы тебе этого не хотелось. Только не сейчас, пока есть хотя бы малейшая надежда, — с тяжестью в голосе проговорил Пестрый, — и мне действительно жаль. Я лишь надеюсь, что ты сможешь простить меня позже.

Пестрый вскинул ногу так быстро, что даже аспектные воины не успели отреагировать. Идеально выполненный мощный удар в висок повалил огромного инкуба, словно подрубленное дерево — он слегка покачнулся, а потом, набирая скорость, упал и с грохотом ударился оземь.

Тяжело вздохнув, Пестрый снова повернулся к чародею.

— Вот так, теперь вы не сможете «случайно» убить моего друга, беря его в плен. Думаю, я пойду с вами, просто чтобы удостовериться, что все пройдет гладко и без неприятностей.

Чародей сардонически наклонил луковицеобразный шлем, видимо, довольный такой развязкой. Зловещие Мстители настороженно выдвинулись вперед, трое держали поверженного воина под прицелом, в то время как еще один достал тяжелые кандалы. Экзарх наблюдала за Пестрым, непринужденно опустив свой искусно сработанный звездомет, что, вероятно, следовало интерпретировать как жест примирения.

— Вы не сказали, с какого искусственного мира прибыли, — заметил Пестрый. — Куда мы имеем честь двигаться дальше?

— Бьель-Тан, — ответила экзарх, прежде чем чародей успел вмешаться и остановить ее. Провидец бросил на нее сердитый взгляд, и Пестрый почувствовал, что между ними идет какой-то безмолвный разговор.

— А, это многое объясняет, — прервал их арлекин. — Как я помню, Бьель-Тан считает огромное множество девственных миров своей сферой полномочий.

— Они — будущее нашей расы, — резко сказал чародей.

— Не говоря уж о том, что это прекрасный источник солдат для попыток восстановить старую империю, — дерзко добавил Пестрый. — Толпы ярых молодых экзодитов, которые готовы сражаться и умирать за великую цель, если их хорошенько отмыть и причесать. Тебе надо быть осторожнее, Караэис, а то видно твою предвзятость.

Янтарные линзы на луковицеобразном шлеме мгновение глядели на арлекина, а потом провидец, не говоря ни слова, повернулся и отошел в сторону. Пестрый перевел взгляд на экзарха и ее отряд. Воины сковали руки Морра за спиной и привязали его к складным носилкам, которые парили в полуметре над землей. Зловещие Мстители явно прибыли сюда подготовленными к тому, чтобы захватить пленника и доставить его живым, что Пестрый воспринял как во многом воодушевляющий знак. К его облегчению, аспектные воины также подобрали клэйв Морра и закрепили его на носилках рядом с тщательно скованным инкубом.

— Мы бы взяли его живым, — экзарх обращалась к Пестрому. — Тебе не обязательно было вмешиваться.

— О, я не сомневаюсь, что группа отлично сработавшихся аспектных воинов, такая, как ваша, идеально исполнила бы план, — нахмурившись, ответил Пестрый. — А вот насчет вашего приятеля-чародея у меня есть сомнения.

Чародей прошел меж руин к неповрежденной арке из камня бледно-лавандового цвета. Довольно долгое время он стоял к ней лицом, бормоча и делая пассы в воздухе. Постепенно внутри арки, колыхаясь, возникло серебристое сияние, задрожало и стало ярче, превратившись в подернутую рябью пелену. Пестрый с тревогой заметил, что внутри нее извивались синие и зеленые нити — Разобщение отдавалось даже здесь. Его эффекты растекались по всей Паутине.

Четверо аспектных воинов заняли позиции по углам носилок, на которых лежал Морр. Во главе с экзархом они начали направлять носилки к порталу. Когда они приблизились, чародей поднял руку, чтобы остановить их.

— В Паутине происходит возмущение, — сказал он. — Прямая связь невозможна. Я должен бросить руны, чтобы прозреть лучший путь.

— Ну да, на этом проблема и закончится, не правда ли? — насмешливо фыркнул Пестрый. — Возмущения будут становиться только хуже, чем дольше мы не идем на Лилеатанир.

Чародей не обратил на него внимания, полностью сконцентрировавшись на крохотных рунах из психокости, которые он вынимал из мешочка быстрыми отработанными движениями. Он размещал их в воздухе, наращивая крутящийся перед собой узор.

Точная интерпретация брошенных рун — имеющая множество нюансов форма искусства, совершенствование которой занимает буквально целую жизнь, что убедительно демонстрируют эльдары искусственных миров, идущие путем Провидца. Эльдарские руны воплощают в себе символические концепции, чьи корни уходят в глубину древних мифов и школ философской мысли, которые были уже стары в дни юности эльдарской расы. Бросание рун в основе своей сводится к толкованию взаимного расположения психоактивных рун из призрачной кости, когда они свободно парят в эфире, воспроизводя в своем микрокосме идею и структуру того, что только нарождается в макрокосме.

Не нужно было обладать особыми познаниями, чтобы понять, что результаты гадания будут противоречивы: руны образовали ломаное подобие планетарной системы, хаотично крутясь друг вокруг друга. Чародей отшатнулся, когда две руны соприкоснулись, произошел выброс психической энергии, и их с треском статики раскидало в стороны. Обугленные и дымящиеся, они упали наземь.

— Думаю, нам не в ту сторону, — услужливо подсказал Пестрый. Чародей ответил ему лишь низким рычанием, прежде чем снова сфокусироваться на бросании рун. Крутящиеся колесом символы немного замедлились, перестроились, и некоторые из них сменили направление. Чародей продолжал доставать из мешочка новые руны, будто пытаясь привести свое гадание в равновесие. Пестрый попытался разобраться в смысле знаков, которые видел.

Больше всего выделялась руна, обозначающая анархию, беспорядок или энтропию, которая вращалась дальше всего от центра, охватывая все прочие символы. Для Пестрого это могло означать только Разобщение, чье переменчивое влияние ощущалось на всех остальных элементах. Его взгляд привлекла руна плетения, которая петляла взад и вперед внутри орбиты Разобщения, как будто направляя перед собой другие символы. Она неестественно трепетала между зазубренной, похожей на кривую саблю руной темных сородичей и змееподобной руной мирового духа, которые двигались по кругу в опасной близости друг от друга. Она стремительно носилась вокруг зловещего знамения пожирателя душ, что вращалось в самом низу, и охватывала своей траекторией спасение, вращающееся наверху. Между основными рунами туда и сюда вились многочисленные меньшие руны: солнце, луна, скорпион, поглощенный и иные. Периодически между ними всеми проскальзывала руна плетения.

— Вы знаете, я всегда могу отвести вас к Бьель-Тану, если вы захотите, — поспешно сказал Пестрый. — Никто не знает тропы Паутины лучше, чем я — ну, скажем так, никто из смертных.

— Этого не понадобится, — провозгласил чародей. — Я достаточно ясно вижу путь вперед.

Пестрый неуверенно поджал губы и бросил быстрый взгляд на экзарха. Она стояла неподвижно и невозмутимо, словно изваяние, повернув высокий увенчанный гребнем шлем ко вратам. Пестрый мысленно пожаловался сам себе, что мысли аспектных воинов всегда было так сложно прочесть. Караэис уже убирал руны, ловя их одну за другой и возвращая в мешочек. В тот же миг, как он заключил туда последнюю руну, чародей обнажил колдовской клинок и шагнул в портал. За ним последовала экзарх, за ней — носилки с Морром и четверо охраняющих их воинов.

Пестрый поспешил следом, зная, что отставать от них сейчас будет совсем некстати. Когда он прошел мимо того места, где Караэис бросал руны, он увидел два почерневших и оплавленных символа, столкнувшихся друг с другом. Они остались лежать на земле, нетронутые и брошенные чародеем. Несмотря на повреждения, их все еще можно было узнать, хотя они и рассыпались в прах, когда Пестрый до них дотронулся. Это были руна Провидца и руна Смеющегося Бога, или же, проще говоря, руны, обозначающие чародея и арлекина.

— Вот так-так, — пробормотал про себя Пестрый и юркнул в ворота следом за аспектными воинами. Если уж он смог прочитать эти руны, то Караэис тоже наверняка их различил. Это не предвещало ничего хорошего.

Мы столь порабощены преемственностью, мы вечно настаиваем, чтоб нам преподнесли на блюдечке по порции начала, середины и конца, ибо желаем почувствовать, что наша трапеза имеет существенное значение. От историй особо ожидается, чтобы они переходили от одной точки к другой с точностью и планомерностью общественного транспорта. Займите свои места… слева вы видите… справа вы видите… и так до конца маршрута, пожалуйста, не забудьте свои вещи, когда будете выходить.Из всех концепций, изобретенных смертными, эта, пожалуй, наиболее пагубна. Наши попытки навязать структурность означают, что все вещи должны иметь начало, середину и конец, что они должны происходить по видимой причине и иметь видимый эффект, не говоря уже о добавках в виде моральных уроков и проницательных наблюдений, что делаются попутно. Мы тратим свое существование на вплетение собственных историй в отпущенный нам срок жизни, на разделение всех ощущений по категориям, чтобы они вписывались в придуманные нами контексты, на попытки продлевать свою историю до самого конца, которого мы, по правде, не хотим достигнуть.

Реальность не такова. Реальность спонтанна и непознаваема, хаотична, внезапна, чудесна, ужасна и, более всего, непредсказуема. Печальная истина: Вещи Просто Случаются. Планы идут вразнос, непредвиденные элементы становятся ключевыми, а никак не связанные друг с другом события сочетаются самым неожиданным образом.

Впрочем, неожиданны они лишь для некоторых. Во вселенной существуют силы, которые видят все возможности и бесконечно стараются сместить чашу весов так, чтобы это послужило их собственным целям: толкнуть там, надавить здесь, и все будет так, как они пожелают. Едва ли они понимают, что есть силы выше их самих, которые сами в свою очередь подталкивают и давят на них.

Говорят, когда смертные строят планы, боги смеются над ними. Итак, мы подошли к настоящему моменту. Усилия Морра и Пестрого подорваны нежданной третьей стороной, мировой дух по-прежнему помешан на возмездии Комморре, обитатели Темного Города борются за выживание, порой терпя неудачу, а порой и процветая, в катастрофе, вызванной силами, что выше их понимания. События все больше выходят из-под контроля и порождают новые разрушения, погружаясь в полный хаос. Есть ли еще надежда на отрадный исход и, может быть, один-другой моральный урок? В этот момент ответить сложно. Но время, определенно, подходит к концу.

Пестрый вышел в местности, которая была ему весьма знакома. Всюду вокруг них простирались барханы из выцветшей пыли, озаренные тоскливым одиноким солнцем, чей холодный красный диск висел высоко над головами. Воздух был жгуче-холоден и имел неприятный кислотный привкус, который забивал ноздри и оседал на спинке языка. Это место было знакомо ему не само по себе, а скорее как типичный представитель своего вида. Сотни миров, где имелись врата в Паутину, выглядели практически так же, как этот — выжженные пустоши, лишенные какой-либо жизни. Пестрый оглянулся и увидел, что они вышли из психокостной арки пяти метров в высоту, которая чужеродным элементом выступала из склона пыльной дюны. Отряд Зловещих Мстителей во главе с чародеем Караэисом и носилки с Морром удалялись по барханам, двигаясь по прямому как стрела курсу, видимо, к другим вратам.

Чародей перестраховывался и шел кружным путем, перемещаясь с планеты на планету, стараясь как можно меньше идти по Паутине. Пестрый почувствовал, как его губы непроизвольно кривятся. Время было жизненно важно, однако Караэис вел себя так, словно вся вечность была в его распоряжении. Неприятная мысль, которая уже скрывалась на задворках сознания арлекина, перешла в полноценное подозрение. Он выудил из рукава некий маленький предмет, тонкий и продолговатый кристалл с рельефными изображениями стилизованных масок, которые смеялись и плакали. Пестрый быстро подышал на него, протер и метнул назад, во врата, где кристалл исчез, словно облачко дыма.

Арлекин повернулся и легко устремился вслед за аспектными воинами, которых вскоре нагнал. Морр уже пришел в себя и молча бросил на Пестрого мрачный взгляд, когда тот пробегал мимо. Пестрому хотелось думать, что в этом взоре было больше отчаяния, чем ненависти, и, в любом случае, он ответил воодушевляющей улыбкой и подмигнул. Определенно, вскоре ему понадобится поддержка огромного инкуба. Караэис уже исчезал за противоположным склоном пылевого бархана, с каждым шагом обрушивая вниз крошечные лавины. Пестрый окликнул его:

— Караэис? Я все-таки не совсем уверен, куда ты нас ведешь. Ты что, хочешь протащить нас через все великое колесо, чтобы добраться до Бьель-Тана?

— Ты прекрасно знаешь, что Паутина в настоящий момент слишком нестабильна, чтобы рисковать, долго странствуя по ней, — раздраженно бросил чародей. — Тебе не делает чести это пренебрежение как своей безопасностью, так и безопасностью других.

— Безопасность «других», на самом деле, первейшая из моих забот, — весело возразил Пестрый, — пожалуй, я пекусь о ней побольше твоего. Разница в том, кто такие эти «другие». Если взглянуть на тебя, то можно подумать, что ты считаешь две трети нашей расы недостойными того, чтобы рискнуть ради них.

Караэис остановился и повернулся к нему лицом, очевидно уязвленный обвинением Пестрого.

— Чистая гипербола, — ответил чародей. — Ты винишь меня в том, что мне нет дела до экзодитов, и это неправда.

— А, так значит, сбросить со счетов можно только третью? Кто назначил тебя судьей, Караэис? — возмущенно спросил Пестрый. — Конечно, Паутина слегка нестабильна — это потому, что Комморра разламывается на части! А пока это происходит, ты тянешь время и увиливаешь, всеми силами стараясь, чтобы она развалилась окончательно!

Чародей даже не попытался опровергнуть его.

— Воистину, я не рискнул бы и одной-единственной жизнью ради того, чтоб Темный Город продолжил свое существование, — сказал он. — Слишком уж долго длится мерзостный разврат Комморры, и я бы возрадовался, если б он прекратился на моем веку.

— И ради этого ты принес бы в жертву и Лилеатанир? — издевательски поинтересовался Пестрый. — Потому что Комморра заберет его с собой, и это самое меньшее. Более вероятно, что в конце концов вся Паутина распутается по нитям, наша раса окажется разрознена и будет дрейфовать среди звезд, пока окончательно не угаснет и обратится в ничто. Хочешь услышать одну любопытную вещь, Караэис? Комморриты называют себя «настоящими эльдарами». То, как они видят мир, глубоко связано с временами до Падения, и ни искусственные миры, ни экзодиты не могут похвастаться подобной связью. Если ты действительно хочешь возродить империю, то попроси помощи у темных сородичей, ведь именно они — те, кто действительно ее помнит.

Пестрый остро чувствовал присутствие Зловещих Мстителей и в особенности их экзарха, которые стояли, не двигаясь, у него за спиной. Обвинения, подобные тем, которыми арлекин с готовностью осыпал Караэиса, в благовоспитанном обществе искусственных миров граничили с кощунством. Для того, кто шел путем воина, это были смертельные оскорбления, которые, ради сохранения чести, принято было компенсировать в открытом поединке. Арлекин ставил на то, что аспектные воины не бросятся на защиту чародея, потому что они уже так или иначе что-то подозревают о его мотивах. Внутренний конфликт, который ясно ощущался между Караэисом и Зловещими Мстителями, мог только усугубиться, когда воины увидят, что чародей не соответствует их стандартам.

— Правду ли он говорит, Караэис? — спросила экзарх. — Есть ли опасность для всей Паутины?

— Нет, — сердито отрезал чародей. — Это еще одна гипербола и преувеличение. Текущее… э… напряжение со временем вернется в норму.

— То есть ты надеешься, что вернется! — воскликнул Пестрый. — Ты не можешь знать, что так будет!

— Эту проблему изучали умы мудрее моего, — более ровно сказал Караэис, — и я согласен с их выводами.

— Какая жалость, что сии достойные знатоки сейчас не под рукой, чтобы подтвердить твои слова, — едко заметил Пестрый. — Я же, с другой стороны, руководствуюсь значительным личным опытом. Я могу отвести вас прямиком на Лилеатанир, сейчас же, если только вы позволите…

— Твое… бродяжничество и дурацкие мрачные пророчества еще не дают тебе права чем-то распоряжаться! — прогремел в ответ Караэис, но взял себя в руки и утихомирил гнев, прежде чем продолжить нетвердым голосом: — Наши действия запланированы, предречены и направлены высшими умами по пути, наиболее соответствующему дальнейшему выживанию нашего искусственного мира. Ты же стремишься лишь провоцировать меня и растрачиваешь в пустых спорах время, которое, по твоим словам, столь драгоценно. Я больше не собираюсь тебя слушать.

С этими словами Караэис повернулся и зашагал вниз по дюне. Миг помедлив, Зловещие Мстители пошли за ним, по-прежнему держа пленника между собой. Пестрый не отставал и попытался вызвать чародея на разговор еще несколькими избранными наблюдениями, но не получил ответа. Караэис был прав, Пестрый действительно пытался задержать его. Однако это было далеко не бессмысленным занятием. На вершине следующего бархана вырисовывалась еще одна высокая арка из призрачной кости. Пестрый надеялся, что выиграл достаточно времени, чтобы его сообщение дошло, куда надо.

Мир за следующими вратами был темным, как ночь, и шумным, как буря. Черные языки испарений с воем проносились мимо, уносимые безжалостным сокрушительным ветром. С неба не светили ни солнце, ни звезды, поэтому Караэис поднял колдовской клинок и призвал из него тусклое голубоватое свечение, чтобы видеть, куда они идут. Ландшафт состоял из мерцающих почернелых обломков камня, перемежающихся кривыми серебряными ветвями, что торчали вверх, словно деревья после пожара. Предыдущий мир был морозным, этот же был горячим и удушливым, как лихорадочный сон. Земля под ногами источала нездоровый жар, как будто в глубине под обломками все еще пылал огонь. Врата, из которых вышли эльдары, тоже почернели, и их пронизанная серебром психокость скрывалась под горелой угольной патиной.

Это место Пестрый узнал уже точно: когда-то, давным-давно, он здесь бывал. То был Каудоэлит, иногда в шутку называемый мастерской Ваула — один из нескольких миров, которые именовали себя этим титулом до Падения. Каудоэлит стал полем боя еще до того, как проснулась Та, что Жаждет, когда соперничающие фракции эльдаров сражались за недостроенный искусственный мир, который создавался для спасения от неминуемого катаклизма. Война склонна создавать горькие, но поучительные истории, и это была одна из них: еще не готовый искусственный мир был уничтожен в сражениях, а его горящие останки обрушились вниз, распространяя разрушение по всей планете. Немногие эльдары выжили, но только для того, чтобы встретить тот самый роковой конец, от которого они пытались сбежать.

Чародей и аспектные воины осторожно продвигались по выжженному ландшафту. Ни один житель Каудоэлита не пережил вопля, с которым родилась Та, что Жаждет, но в последующие века здесь неоднократно пытались закрепиться всевозможные чужаки-мародеры. Были и войны за владение планетой: эльдары бились с мародерами, мародеры друг с другом, и даже, как ни прискорбно, эльдары со своими сородичами. Сам Пестрый прибыл сюда, чтобы противостоять орочьей заразе, но он слышал истории, что в разные моменты истории этот мир служил пристанищем для всех рас галактики, у каких только есть противостоящие пальцы.

Легенды о Вауле, боге-кузнеце, были известны даже за пределами эльдарской расы, и, казалось, ничто не могло поколебать веру в то, что на Каудоэлите до сих пор лежит некий огромный клад. Не проходило и поколения, чтобы какой-нибудь пропыленный книгочей или алчный пират не прибыл сюда, чтобы заявить свои права на сокровища. Тот факт, что эльдары сражались с ними, чтобы защитить планету, только подкреплял мифы. Правда же состояла в том, что на Каудоэлите действительно было сокровище, только не того рода, какой ценят другие расы. В древности этот мир обладал десятками, если не сотнями тысяч отдельных порталов в Паутину — причем любых, начиная от громадных корабельных ворот, способных вместить даже самые грандиозные эфирные корабли, до связанных друг с другом персональных порталов, которые позволяли мгновенно переместиться в любой уголок галактики всего за несколько шагов.

Распри и Падение положили конец всему этому. Уцелела лишь горстка первоначально существовавших врат, но они все же делали Каудоэлит жизненно важной точкой материальной вселенной, связующим звеном между бесчисленными нитями Паутины, которые сами по себе не соединялись друг с другом. Неудивительно, что Караэис привел их сюда. Несмотря на предыдущие насмешки Пестрого, немного было мест, которых нельзя было достичь через врата Каудоэлита. Возможно, чародей даже мог бы довести их до Бьель-Тана напрямую с этого мира-кладбища.

Они брели все дальше, продираясь сквозь кусачие порывы черного ветра. Поблескивающий рельеф не отличался разнообразием: рухнувшие глыбы нефрита, мрамора и лунного камня, разбитые механизмы из золота и платины, обломки серебряной филиграни, — все это сплелось в тесных объятьях и медленно распадалось в прах. Пройдет еще с дюжину тысячелетий, и Каудоэлит, возможно, станет таким же, как только что покинутый путниками мир — море барханов, состоящих из разложившихся останков позабытой цивилизации.

Пестрый уловил уголком глаза едва заметное, быстро исчезнувшее движение — это был не черный ветер, но нечто материальное и человекоподобное. Он ничего не сказал и стал ждать, не повторится ли оно. Его вознаградило еще одно мимолетное, быстро промелькнувшее движение за поваленной плитой. Арлекин по-прежнему держал язык за зубами и лишь придвинулся чуть ближе к Морру. Зловещие Мстители, кажется, ничего не подозревали, а все внимание чародея было приковано к пути, ведущему к следующим вратам. Он часто сверялся с одинокой руной, которую держал в сложенных чашей руках, и как будто немного сомневался в ее показаниях.

Без предупреждения их накрыл вражеский огонь, и между членами группы рядами вскинулись фонтанчики грязи; обстрел велся с разных точек. Зловещие Мстители отреагировали безупречно, единым плавным движением нырнув под укрытие и открыв ответный огонь. Караэис снова взглянул на руну в своих руках, явно изумленный, но все же подчинился намеренно резкому приказу экзарха и тоже укрылся. Пестрый бросился к носилкам Морра и притянул их к земле, где инкуб хоть немного, но был защищен от шипящих залпов.

У атакующих было решительное преимущество в огневой мощи, на любое движение Зловещих Мстителей они отвечали осиным роем снарядов, которые чиркали по камням вокруг них, разбиваясь вдребезги. Каждые несколько мгновений на секунду воцарялась тишина, а потом выстрелы трещали уже с другого угла. Пестрый оставался на земле, растянувшись во весь рост рядом с Морром, и остро ощущал, что по большей части его прикрывает лишь тело инкуба, лежащего рядом.

— Ты должен разрезать путы, маленький клоун, — прорычал Морр. — Я предпочел бы умереть стоя.

— О, я так и сделаю, подожди только секунду, пока не станет безопасней, — успокаивающе прошептал в ответ Пестрый. Морр безрадостно рассмеялся, когда еще одна очередь снарядов с воем разминулась с ним всего на несколько миллиметров.

Экзарх и Караэис, похоже, все это время планировали контратаку. Все пятеро аспектных воинов вдруг вскочили на ноги и синхронно устремились в руины, на ходу отстреливаясь слаженными очередями сюрикенных катапульт. Караэис бежал следом, по его клинку ползли зигзаги молний, а из одной руки, поднятой вверх, лился яркий холодный свет, освещавший путь наступающим аспектным воинам. В тот же миг, как они растаяли в темноте, Пестрый принялся резать ремни, которыми Морра пристегнули к носилкам. Изогнутый клинок быстро и ловко рассекал их один за другим. Клэйв Морра высвободился и упал, и инкуб рывком поднялся в сидячее положение, хоть его руки и были по-прежнему скованы за спиной.

— Освободи меня! — потребовал Морр голосом, полным волнения. Пестрый прижал «поцелуй арлекина» к кандалам и выстрелил моноволоконной проволокой, которая тут же обратила замки в пыль. Когда цепи упали, Морр с благоговением подхватил с земли свой клэйв, и на его лице прорезалась внушающая ужас дикая улыбка.

В том направлении, где скрылись аспектные воины, сверкнул ряд ослепительных вспышек, от которых повсюду заметались тени. Морр взял наизготовку двухметровый, изогнутый громадной дугой клэйв и посмотрел на Пестрого, как будто размышляя.

— Пошли, у нас не так много времени, — крикнул арлекин, пустившись бежать в направлении, противоположном тому, куда умчались аспектные воины. — Убить меня ты всегда успеешь!

Морр на миг с сомнением оглянулся туда, откуда доносился оружейный огонь и взрывы. Перестрелка, судя по всему, отдалялась от них и понемногу переходила в редкий и смутный треск вдали. Приняв решение, инкуб повернулся и легко помчался следом за быстроногим арлекином.

Пестрый не прекращал бежать, увеличивая разрыв с Морром по мере того, как они оба стремительно удалялись сквозь ветер и тьму. Они петляли между ломаными стенами из ляпис-лазури и пробегали по улицам из почерневшего алебастра, огибали кучи поблескивающих обломков и пересекали поля из разбитых кристаллов. С проворством газели арлекин постоянно держался впереди Морра, чьи широкие шаги были подобны скачкам пантеры. Через какое-то время Пестрый решил, что Морр выглядит согласным следовать за ним, и в глазах у него нет безумной жажды убийства. Он замедлился, позволил инкубу поравняться с собой и побежал бок о бок, глядя снизу вверх в открытое лицо своего спутника.

— Ты не устал? Если хочешь, можно немного передохнуть, но нам бы лучше двигаться дальше. Караэис может выследить нас не хуже гончей, так что надо бежать быстрее, чтобы они не успели нас нагнать.

— Я хорошо отдохнул, — прогремел Морр. — Эти напыщенные глупцы дали мне прекрасную возможность восстановить силы. Сердце мое скорбит, что пришлось оставить их в живых.

— Они бы первыми наделали в тебе дыр, и ты это знаешь. Ну… ты не злишься, что я тебя вот так взял и отключил? Признаюсь, я думал, что будет чуть больше бега и криков, прежде чем мы помиримся.

Морр рассмеялся громким маниакальным смехом, который затерялся в порывах ветра.

— Маленький клоун, ты бродил среди нас, по вечному городу, и все же не понял, как мы живем. Этот трюк так стар, что у него есть собственное имя. Это называется «рок'чса» — когда два раба нападают друг на друга, чтобы выслужиться в глазах нового хозяина. Мне понравилось, как быстро ты придумал решение.

— О. Так я об этом еще не думал, — слегка смутился Пестрый. — Полагаю, от этого мне должно было стать лучше, но почему-то не становится.

— Почему бы тебе просто не сделать врата, как тогда, в храме?

— Чародей, Караэис, почувствует это в тот же миг и сможет задержать их формирование на достаточно долгое время, чтобы Зловещие Мстители нас настигли.

— Тогда куда мы бежим?

— Я думаю, тут где-то неподалеку есть постоянные врата. Если мы до них доберемся и проникнем в Паутину, я смогу довести тебя до Лилеатанира.

— Чародей наверняка попробует закрыть и их.

— Сделать такое с постоянными вратами будет значительно сложнее. Тебе придется дать мне немного возможности для импровизации, я отчасти придумываю все это на ходу.

— Тогда скажи мне, кто атаковал воинов искусственного мира, и по какому счастливому совпадению они явились нам помочь?

— Это… мой маленький секрет, и пока что я собираюсь его сохранить в тайне. Просто знай, что в этой конкретной истории у нас есть не только враги, но и друзья.

— Они идут, — вдруг сказал Пестрый на ходу. — Я надеялся, что им понадобится больше времени, чтобы решить, что делать, но, очевидно, нам суждено остаться разочарованными в этом отношении.

Морр, без устали бегущий рядом с ним, бросил взгляд на арлекина, не спрашивая, как тот понял, какое действие предприняли воины искусственного мира. Они уже долго петляли между мерцающими руинами, и то место, откуда они сбежали, уже скрылось в темноте позади.

— А могут ли твои союзники снова нам помочь?

Пестрый с сожалением помотал головой.

— Они и так уже сделали больше, чем я мог просить, и, кроме того, я думаю, что на этот раз их трюки уже не обманут Караэиса.

— Далеко ли ближайшие врата?

— Слишком далеко, если только мы не придумаем способ сбить их со следа, — Пестрый скорчил гримасу. — Эти Зловещие Мстители бегают быстрей, чем гончие на охоте.

— В одиночку ты значительно быстрее меня. Ты мог бы легко добраться до портала, обогнав их, и открыть его, — заметил Морр.

— Это не по… о, я понимаю, что ты имеешь в виду, — ухмыльнулся Пестрый. — До скорой встречи.

Двое беглецов разделились и разбежались в стороны. Арлекин быстро набрал впечатляющую скорость. Он прыгал по вершинам обломанных колонн, перемахивал через зияющие кратеры и танцевал сквозь руины со стремительной грацией, которую могли бы воспроизвести лишь немногие живые существа. За несколько секунд он совершенно исчез в ветреной тьме. Морр продолжал упрямо бежать, сохраняя максимально возможный темп, и отклонился в сторону самых компактных руин из тех, которые мог разглядеть, держа клэйв низко и сбоку, чтобы тот не мешал ему двигаться.

— Что это за место? — проскрежетал Морр со смесью удивления и презрения в голосе.

— У тебя свои воспоминания, у меня — свои, — как бы оправдываясь, сказал Пестрый. — Мне просто нужно было какое-то безопасное место, где можно ненадолго передохнуть и собраться с мыслями. Это было лучшее из того, что сразу пришло в голову.

Они стояли на узкой террасе, выходящей на лазоревую лагуну, по обе стороны возвышались тонкие керамические башни с оранжевой глазурью. На балюстраде на краю террасы развевались цветастые вымпелы, знамена, закрепленные на стенах башен, трепетали на пахнущем солью ветру, который дул с моря. Высоко над головой сияло желтое солнце, наполняя воздух теплом и рассыпая по глубоким синим водам искристые алмазы света. На пляже внизу Морр видел ярко одетых прохожих, которые непринужденно прогуливались по песку, болтали друг с другом, смеялись и, очевидно, совершенно не замечали мрачного инкуба, пристально глядящего на них сверху.

— Я надеюсь, ты не хочешь покинуть это место и вернуться на Каудоэлит, — многозначительно добавил Пестрый.

— Нет. Я с радостью оставил и этот мир, и наших преследователей позади.

— Хм, я тоже так думаю. Знаешь ли, ты бы мог как-нибудь попытаться проявить ко мне самую чуточку благодарности, ведь это я вытаскиваю тебя из всех этих частых передряг.

Морр оторвал взгляд от прохожих внизу и наградил Пестрого обжигающим взглядом. Пестрый почтительно поднял руки:

— Заметь, это просто предложение.

Морр повернулся спиной к залитой солнцем лагуне.

— Ты так и не объяснил, зачем ты мне помогаешь, — прогремел инкуб. — Ты говоришь, чтобы спасти город, но ты не житель Комморры. Твои сородичи забредают в вечный город, только чтобы разыграть свои поучительные спектакли или мифологические пьесы, а потом уходят, и вам нет дела ни до самой Комморры, ни до ее выживания. Так почему же ты с такой готовностью предлагаешь мне помощь на каждом шагу? В чем твоя выгода от всего этого?

Пестрый беспомощно смотрел снизу вверх на лицо Морра. В теплом солнечном свете инкуб выглядел невероятно постаревшим: его щеки запали, как у трупа, морщины у рта и на лбу стали глубже и четче, кожа безжизненно высохла, а в темных колодцах глаз светились тревожные огоньки голода и безумия. Как будто за последние несколько часов, проведенных в Паутине, Морр прожил не меньше пятидесяти лет. Инкуб понял выражение на лице Пестрого и безрадостно улыбнулся.

— Голод преследует меня. Та, что Жаждет, взимает свою дань. Вскоре я должен буду убить, чтобы освежить себя, иначе стану одним из Иссушенных, стенающих полоумных тварей, что существуют лишь благодаря объедкам, которым Она позволяет упасть со своего стола, — Морр внимательно присмотрелся к мирно гуляющим жителям и скривился. — Ты сказал, что это место из твоих воспоминаний, значит, они — привидения. Здесь нет ничего реального.

Пестрый вздохнул.

— Оно было реальным, и его обитатели были реальны, и поэтому оно по-прежнему реально для тех, кто его помнит — в этом случае они, по большей части, помнят друг друга. Другими словами, эти прохожие — настоящие, а мы для них — призраки. Ты не можешь навредить им, и даже если бы мог, я бы этого не позволил.

— Храбрые слова. Не думай, что все эти испытания меня ослабили, маленький клоун, — фыркнул Морр. — Даже более того, после них мое внутреннее пламя полыхает еще жарче.

— Что ж… это хорошо. На Лилеатанире тебе понадобятся все силы, которые ты можешь собрать, хотя с убийствами там тоже будет туго. Извини.

— Посмотрим. Ты так и не ответил на мой вопрос. Почему тебе есть дело до того, что случится на Лилеатанире или в Комморре, если на то пошло? В чем твоя выгода?

Пестрый призадумался, как разъяснить концепцию альтруизма тому, кто на протяжении всей своей жизни только и делал, что дрался и хватался за любое возможное преимущество. Верность Морра распространялась только на самого себя. Он бросил свой клан на Ушанте ради храма Архры. Долг связал его с Крайллахом, а соответственно, и всей Комморрой, но он пошел против Крайллаха, когда тот пал жертвой порчи. Всем, что имело значение для Морра, был жестокий кодекс Архры: убей или будь убит, без оглядки на мораль, без угрызений совести, вплоть до того, что даже ученик должен был убить учителя, увидев в том слабость.

Молчание между Морром и Пестрым мучительно растягивалось, пока не стало ясно, что инкуб решил не делать ни шага дальше, не получив ответ, который соответствовал бы его особенному пониманию этики.

— Разве для того, чтоб действовать вместе, не достаточно того, что мы оба хотим спасти Комморру? — вопросил арлекин.

— Я понимаю, что должен спасти Комморру, потому что мои действия на Лилеатанире привели к Разобщению, — ответил Морр. — Я исправлю их последствия, потому что, если Комморру поглотит энтропия, инкубы будут уничтожены, а учение Архры — потеряно. У тебя нет такой мотивации, и еще меньше причин помогать мне. Так что объясни, зачем тебе нужно все это делать, иначе мы никуда не пойдем.

— Потому что… — беспомощно начал Пестрый, и тут его озарило вдохновение. — Потому что эльдарская раса — больше, чем просто сумма ее частей. После Падения из развалин того, что было прежде, возникло три совершенно разных общества: Комморра, искусственные миры и девственные миры. Каждое из них сохранило некоторую часть утраченного — да, даже Комморра, несмотря на то, что многие хотели бы это отрицать. Каждая ветвь по-своему процветала на протяжении столетий или, по крайней мере, не исчезала полностью, и это само по себе кое о чем говорит: это стабильные сообщества. Каждое из них научилось приспосабливаться к ужасной новой вселенной, не оставившей для них принадлежащего по праву места.

— Так значит, ты веришь, что все ветви надо сохранить, — проворчал Морр. — Как это благородно с твоей стороны.

— О, это куда больше, чем простое сохранение, мой дорогой циничный друг. Во всех наших трех сообществах есть одна фатальная черта: все они смотрят лишь внутрь себя и считают, что только они идут единственным верным из всех возможных путей. Если они и строят планы на будущее, то имеют в виду только свой собственный народ, а в большинстве случаев даже до этого не доходят. Выживание стало всеобъемлющим кредо всей эльдарской расы, и на протяжении последних ста веков мы постоянно ощущаем себя осажденными и изолированными. Это ведет к стагнации, к явлению, прямо противоположному излишествам, которые породили Ту, что Жаждет, и теперь нас губит не энтропия, но стазис — медленная, холодная смерть. Конечно, не все думают подобным образом, в каждом поколении есть те, кто поднимает взгляд из трясины, созданной нашими предками, и снова бросает взгляд на звезды. Мы по-прежнему можем учиться друг у друга, поддерживать друг друга. Крупица надежды все еще жива, — на миг Пестрый с тоской поглядел на лагуну.

— Итак, теперь ты провозглашаешь, что стремишься к лучшему будущему, — безразлично сказал Морр. — Я много раз слышал подобные заявления. Как верховный палач архонта Крайллаха, я отправил тысячи подобных претендентов к их последнему воздаянию.

— Не сомневаюсь, но я говорю не про свержение какого-нибудь архонта, — устало ответил Пестрый. — Я говорю о том, как заново объединить расу эльдаров.

Морр насмешливо фыркнул от мысли о том, что истинные эльдары Комморры могут смешаться с бледными эстетами искусственных миров или полуживотными-экзодитами девственных миров. Пестрый с любопытством смотрел на инкуба, склонив голову набок, и гадал, сможет ли тот осознать, насколько ханжеским является его предубеждение. Морр не демонстрировал никаких признаков того, что это может случиться в ближайшее время. Арлекин собрался с силами для еще одной попытки.

— Просто посмотри на свой собственный опыт, — сказал он. — Архонт Крайллах, совместно с Иллитианом и Кселиан, хотел вернуть того, кто уже был давно мертв. Невозможно давно мертв. Да, конечно, результат чудовищно отклонился от желаемого, но как они это сделали? Воспользовавшись помощью того, кто обладал достаточной мощью, чтобы достичь невозможного…

— Гемункула? — неуверенно прогремел Морр.

— Нет, нет, нет! Миропевицы — ну, ты знаешь, одной из тех грязных дикарей, которые, как считается, ничего не могут дать великолепной и величественной Комморре. Она понадобилась им, чтобы их план пришел в действие, и они пошли на значительные усилия, чтобы добыть ее, потому что она могла совершить то, на что никто в Комморре не способен. Разве это не говорит о том, что экзодиты совсем не заслуживают вашего презрения? Что они добились чего-то, что само по себе достойно хвалы и подражания?

— Нет. Это значит, что иногда из них получаются невероятно полезные рабы.

— Морр, я верю, что ты просто прикидываешься недалеким ради собственного развлечения, что я, как ни странно, нахожу весьма воодушевляющим признаком. Давай возьмем другой пример — нас с тобой. Когда ты обнаружил, что Крайллах затронут скверной, ты позвал меня на помощь. Ты знал, что это дело не стоит доверять ни одному комморриту, так как тот наверняка попытается воспользоваться ситуацией и, наиболее вероятно, в свою очередь подвергнется порче. Стал ли я с тех самых пор твоим ценным, заслуживающим доверия союзником, или нет?

— Стал, — скрепя сердце, признал Морр.

— И при этом я не из Комморры, и у меня нет никаких личных вложений или интересов ни в ней, ни в тебе.

— Это… неправда, — сказал Морр с мрачной улыбкой. Инкуб выглядел так, как будто только что разгадал сложную головоломку, которая терзала его уже долгое время. Пестрый нахмурился, явно обеспокоенный переменой в поведении инкуба.

— Ты имеешь в виду, что у меня есть личный интерес? Поведай мне, пожалуйста.

— Конечно же, есть. Это я.

Пестрый только улыбнулся в ответ и сделал вежливый жест, прося Морра продолжать.

— Я необходим тебе, потому что тебе нужен убийца дракона.

Путники вышли из портала, и серебряный свет его активности постепенно угас, сменившись мерцающим свечением огня, плененного во льду. Дыхание замерзало в морозном воздухе, а замерзшая грязь под их ногами была тверда, как железо. Стены Мирового Храма, созданные из живого камня, покрылись растрескавшимся слоем льда. На близлежащем склоне жалась какая-то убогая фигура, сгорбленная поза которой говорила, что она уже долго сидит здесь, дожидаясь хоть каких-то признаков жизни от порталов.

— Это… это ты? Я… я и не чаяла увидеть тебя снова, — с удивлением вымолвило это жалкое создание. При виде второго путника ее голос истерически надломился. — Ты и… он!

— Тише, Сардон Тир Ланиэль, — мягко сказал Пестрый. — Он пришел помочь, как и я. Прости, что это заняло так много времени.

Нынешняя миропевица Лилеатанира откинула назад свои седеющие локоны, чтобы взглянуть на лишенного маски осквернителя святилища. Здесь был тот, кто вторгся в Мировой Храм и похитил ее предшественницу, тот, кто обрушил на ее мир столь грандиозный катаклизм, что едва ли один из десяти его жителей остался в живых. Она чувствовала, как внутри нее собирается бурный поток эмоций: ярость, страх, ненависть, все это кипело и смешивалось в нечто отвратительное и могучее. Храм затрясся от эмпатии, камни задрожали, подспудно отвечая на ее гнев, и пламя с шипением вскинулось подо льдом. Морр не отвел перед ней взгляд, в его безжалостных черных глазах не виднелось ни искры сочувствия или раскаяния.

— Сардон! — уже менее мягко произнес Пестрый. — Не тебе судить его за то, что он содеял. Он пришел сюда добровольно, чтобы вернуть все на свои места, мы не можем требовать от него еще и раскаяния.

Сардон моргнула, снова посмотрела на воина и увидела его более ясно: он был потрепан, окровавлен, на лице его был начертан жуткий голод, который не мог скрыть усталость и отчаяние в его душе. Его следовало скорее жалеть, чем ненавидеть, ведь это была опустошенная и сломанная марионетка, продолжающая стоять лишь благодаря своей тщеславной гордости. Сардон бахвалилась перед Караэисом, что отомстит осквернителям храма, скормив их дракону за то, что они натворили. Столкнувшись с реальностью, она поняла, что цикл мести таит в себе всепожирающую болезнь. Мщение порождает ненависть, ненависть — мщение. Воин, стоявший рядом с Пестрым, был жертвой в той же мере, что и все остальные. Через мгновение дрожь храма прекратилась, а языки пламени опустились, и дух дракона вернулся к неспокойной дремоте.

— Что ж, темный, — наконец произнесла Сардон, с трудом поднимаясь на полузамерзших ногах. — Ты должен пойти и увидеть, что ты сотворил.

Огромные пласты льда погребли под собой Мировой Храм Лилеатанира. Толстые стеклянистые валы скрыли обожженный камень и дымящиеся расщелины, с извергающих испарения труб и покрытых изморозью валунов свисала бахрома из сосулек. Невероятно, но прямо за слоем льда все еще пылал огонь, и обледеневшее пламя сияло сквозь покров с неугасимой яростью. Пока что оно сдерживалось, но дрожало на грани того, чтобы снова взорваться жизнью.

— Вы опоздали, — без надежды в голосе сказала миропевица. — Я должна была что-то сделать… я не могла просто сидеть и ждать. Я пыталась исцелить его сама, смягчить дракона, но он лишь становился все более свирепым. В конце концов я просто пыталась ограничить его, но и этого не смогла. Взгляните.

Они посмотрели туда, куда указывала Сардон. В глубине святилища ледяное покрывало пронзала рваная дуга, почерневший шрам, тянущийся от пола до потолка, и из него сочился дым и зловонные пары. Из этой трещины истекал ядовитый красный свет, как будто излучаемый иными, потусторонними глубинами. За ней что-то шевелилось, что-то громадное и неописуемо древнее.

— Ну что ж, это… этого следовало ожидать, я полагаю, — беспокойно пробормотал Пестрый, прежде чем снова собраться и заявить: — Но никогда не бывает слишком поздно! Ты сделала доброе дело и дала нам немножко времени, а это сейчас поистине драгоценный ресурс!

Морр не обращал на них внимания, его взгляд твердо застыл на зловещей дуге в дальнем конце скованной льдом пещеры. Не говоря ни слова, он стиснул свой клэйв обеими руками и начал уверенно шагать к входу.

— Что он де… — ахнула Сардон, но Пестрый шикнул и прошептал ей на ухо:

— Он знает, что с его помощью ваш мировой дух приобрел аспект дракона, сконцентрировав всю свою бессмысленную ярость и жажду мести в то, чем он является сейчас — в беснующегося зверя, обладающего довольно-таки поразительным потенциалом к разрушению или, что еще хуже, к метаморфозе в иную форму, которую Губительные Силы с радостью примут как свою новую игрушку. Ты смогла временно утихомирить худшие из проявлений дракона, но волны этой ярости по-прежнему наносят невероятный ущерб другим местам. Морр — что, по-моему, очень храбро с его стороны — вызвался добровольцем, чтобы помочь успокоить дракона единственным известным ему способом.

Морр шагал по потоку бурлящей талой воды к трещине во льду. Чем ближе он к ней подбирался, тем более ясно становилось, насколько велик ее размер. Всего секунду его крошечная, похожая на куклу фигура виднелась между клубящимися испарениями, а потом он исчез внутри. Сардон отшатнулась и уставилась на Пестрого со смесью изумления и недоверия в глазах.

— Он хочет попытаться его убить? — не в силах поверить, спросила она.

Пестрый вздохнул и меланхолично пожал узкими плечами.

— Да, он хочет попробовать.

— Но это невозможно! — воскликнула Сардон. — А что случится, если этот сеятель смерти найдет способ убить дракона? Что тогда станется с Лилеатаниром? Без мирового духа, который защитил бы нас, мы останемся нагими перед вселенной. За нами придут демоны, и ничто уже не сможет их остановить.

Пестрый беспомощно развел руками.

— Я полагаю, что его шансы на успех крайне невелики. Все, что я могу тебе сказать — он попытается. Если не получится, и дракон уничтожит его, то дух будет какое-то время удовлетворен, и его жажда возмездия по крайней мере частично утолится. Это купит нам время, чтобы предпринять дальнейшие меры.

— Жертвоприношение? Это отвратительно. Варварство.

Пестрый посмотрел на грязную, растрепанную миропевицу, босую, в грубой домотканой мантии, и тепло улыбнулся.

— Я не могу выразить, насколько я рад услышать от тебя эти слова, Сардон, — без всякой иронии сказал арлекин. — Однако, как бы это тебя ни шокировало, знай, что такая практика куда более широко распространена и традиционна, чем тебе кажется… фактически, я думаю, что некоторые из тех, кто ею занимается, вот-вот пожалуют к нам.

Пестрый кивнул в сторону комнаты с порталами. Когда Сардон оглянулась, она увидела серебристое мерцание, говорящее об их активации.

Войдя в изогнутую дугой трещину во льду, Морр шагал по бурным рекам талой воды, испускавшей тухлый серный запах. Стены вскоре перешли в черный камень, скользкий от влаги, и под бронированными сапогами захрустел щебень. По мере того, как инкуб продвигался дальше, красное сияние впереди становилось все более интенсивным и гнетущим. Гладкие черные стены расширялись, пока он не начал спускаться по неровному склону в огромную пещеру, чьи дальние стены скрывал покров темноты, а пол казался движущимся морем крови. Далекое инфразвуковое шипение заглушало все остальные звуки в подземной полости, издаваемое как будто немыслимо гигантским змеем или громадной толпой, где все бормотали и шептались друг с другом. Морр знал, что и то, и другое верно.

Когда он опустился еще ниже, то обнаружил поднимающиеся со всех сторон огромные столбы из перекрученного базальта, чьи просторные вершины терялись во мраке над головой, но основания были ясно видны. Изгибающиеся подобно змеям потоки алой энергии вились по дну пещеры и вокруг столбов, формируя многомерную кошачью колыбель из живого света. Багряные извивы пульсировали жизненной силой; клубясь, скручиваясь в узлы и двигаясь по сторонам, они бесконечно сплетались друг с другом.

Морр остановился и сжал клэйв обеими руками, готовясь и собирая последние силы для предстоящего сражения. Он знал, что на этот раз с ним будет биться не физический противник, но метафизический. Перед ним, в пещере, находилась манифестация разъяренных мертвых духов Лилеатанира, которая теперь приобрела видимость и сконцентрировалась в разбитом сосуде Мирового Храма. Его собственное восприятие трепетало, мельком воспринимая его то как кольца гигантского змея, то как пенный каскад крови или пылающую реку огня. Инкуб был менее песчинки по сравнению со всеобъятной мощью мирового духа. Он мог причинить этой сущности не больше вреда, чем комар может причинить слону.

Единственным преимуществом на стороне Морра была композитная природа его врага. Мировой дух объединял в себе психическую энергию всех живых существ, какие только попали в матрицу Лилеатанира в момент своей смерти — экзодитов, птиц, зверей. Получившаяся в результате гештальтная сущность была первобытна и примитивна, и двигали ей инстинкты, в которых желание заботиться сменялось тягой к разрушению. Эти инстинкты подвигнули мировой дух к драконьему аспекту его натуры, но всегда были и бесчисленные духи, которые толкали его в мириадах иных направлений. Это была слабость, и ее можно было использовать.

Он поднял руку к своей вешалке для трофеев и снял с нее шлем инкуба, который забрал возле храма Архры. Казалось, этот бой был очень давно, такой важный тогда, такой тривиальный сейчас. Морр на миг вгляделся в безликую маску, вспоминая, потом повернул окровавленный шлем другой стороной и медленно опустил его на собственную голову. Сидел он неважно, внутренние сенсоры плохо стыковались с боевым доспехом, медный запах запекшейся крови бил в ноздри, но Морр не обращал на это ни малейшего внимания. Когда он примкнул шлем, на него нахлынуло ощущение целостности и полноты. Свирепо ухмыльнувшись под маской, он поднялся на скалистый уступ, раскрутил свой клэйв так, что тот ярко засверкал в багряном свете, и крикнул:

— Я вернулся и снова бросаю тебе вызов! Иди сюда! Иди и померься со мной в ярости! Никогда не прощать! Никогда не забывать! Архра помнит, а теперь будешь помнить и ты!

Реакция была мгновенна: сознание-гештальт дракона внезапно поняло, что посреди него появилась какая-то крошечная пылинка и пищит с оскорбительной дерзостью. Громадный треугольный силуэт поднялся из алой мглы. Его венчал едва заметный намек на голову с похожими на зеленые лампы пылающими сферами там, где могли бы быть глаза. Мощные потоки грубых эмоций порывами исходили из невероятной пасти этого создания. Морр почувствовал, как на него нахлынул расширяющийся пузырь разумного осознания, резко покалывающая ядовитая ненависть и знакомый жаркий прилив ярости.

— Да! Это я! Я здесь! Я — тот самый, кто бросил тебе вызов тогда, и я вызываю тебя снова! — закричал Морр навстречу этому сотрясающему землю шипению. — Теперь иди ко мне! Сражайся со мной! Познай то, что знает Архра!

Сверху полился дождь из адского пламени, и Морр побежал, спасая свою жизнь, вниз, к средоточию алых извивов. Под хлещущими психическими ударами ярости дракона каменистый склон вокруг него взрывался и пускал лавины из расплавленных обломков. Обогнать это цунами разрушения было невозможно — ударная волна подняла инкуба в воздух, словно гигантские руки, угрожая сбросить его в забвение. Морра швырнуло головой вперед в призрачные извивы, и его клэйв взметнулся багровой дугой, когда он обрушил свою собственную ярость на души беспокойных мертвецов.

Пол Мирового Храма Лилеатанира качался и трясся, как корабль, угодивший в пасть шторма. Камни и лед дождем сыпались сверху и разбивались на куски всюду вокруг бегущей группы. Расплавленная порода взмывала вверх светящимися гейзерами, ледяные торосы мгновенно обращались в облака пара, которые шипели и выли, контрапунктом сопровождая громоподобный рев, исходящий откуда-то впереди.

— Во имя всех богов, что он натворил? — вспылил Караэис, нырнув в трещину в сердце Мирового Храма. Сапфировые фигуры Зловещих Мстителей осторожно следовали за ним, ненамного отставая, и их экзарх не говорила ни слова. Они продолжали идти за чародеем к логову дракона.

Караэис нетвердо шагал по дрожащему туннелю с колдовским клинком в руке, ломаные молнии его собственной силы свернулись, готовые ударить. Психический шторм багровой ярости бушевал перед ним с такой мощью, что от него сотрясалась душа. Чувства чародея, как физические, так и метафизические, были оглушены и ослеплены гневом дракона, но он по-прежнему шел вперед, ведомый одним инстинктом.

Чародей вышел из туннеля на склон, все еще дымящийся и пронизанный мрачным сиянием остывающего камня. Ниже распростерлась громадная пещера, где бушевала буря, и извивающиеся потоки алого света скручивались и шевелились, подобно колоссальному гнезду змей. Караэис увидел движущуюся точку тьмы в этой насыщенной энергией массе, нечто, постоянно швыряемое то назад, то вперед, но всегда остающееся в эпицентре вихря. Вот он, инкуб! Вот осквернитель, которого он так долго искал! Темный разжигал в мировом духе неразумную ярость, повторяя свое преступление и усиливая его в тысячу раз!

Караэис сунул руку в мешочек с рунами, сжал одну из них и поднял, держа ее перед собой в воздухе, словно икону. Он расправится с инкубом, полностью уничтожит осквернителя и спасет мировой дух Лилеатанира. Пред лицом смятения, окружившего его, сложно было овладеть собственными силами и сосредоточить их, но все же он сделал это. Каждую толику своих способностей он направил на то, чтобы призвать самую смертоносную манифестацию психических сил, которая была ему известна — сверхъестественную бурю.

Переливающаяся вспышка бело-голубых молний пронеслась по пещере, и яркие разряды обрушились на извивающиеся петли, с неодолимой силой пытаясь прорваться к темной точке среди них. Руна между пальцами Караэиса засияла, с каждой секундой становясь все горячее и ярче от невообразимой энергии, направляемой сквозь нее. Молнии сверхъестественной бури столкнулись с высвобожденной яростью дракона, вызвав раздирающий землю вой, который бил по разуму и выжигал чувства. Руна светилась подобно звезде, и ее обжигающий образ пронзал янтарные линзы на маске Караэиса.

Только тогда он понял, что совершил ошибку.

Чародей искал руну мести, он был уверен, что вытащил из мешочка именно ее, но то, что жгло его глаза, было руной плетения. От шока узнавания его концентрация рассеялась, и сверхъестественная буря вмиг угасла. Он отбросил предательскую руну в сторону, полный ужаса перед тем, что это означало.

Руна плетения имела много значений, но за всеми ними таился тот, кто сплетает Судьбу, сила хаоса, именуемая Тзинчем, Владыкой Перемен…

Незваным гостем в его ум пришла мысль о том, как руна плетения сотни раз вела его к этому пути. Толчок здесь, нажим там. Направляющая руна, все время вьющаяся в центре всего, как будто питавшаяся его амбициями после того, как он впервые прозрел грядущий кризис. Он ощутил все страстные эмоции, которые пробегали сквозь его разум, когда он мнил себя спокойным, и с ужасом осознал, что был ближе к краю безумия, чем думал, а теперь и перешагнул его.

Было уже слишком поздно: из сплетений алого света что-то поднималось — темное, изломанное тело, распростертое, будто на дыбе. Оно взмыло в воздух, покоясь на голове змееподобного потока красной энергии, которая поворачивалась туда и сюда, как будто что-то выискивая, прежде чем остановиться напротив Караэиса. Пещеру мгновенно объяла тишина, словно она втянула воздух в середине первобытного рева. Инкуб, парящий на голове алого змея, безжалостно рассмеялся над чародеем, а потом заговорил сухим шепотом миллиарда мертвых душ.

— Глупец. Глупо было приходить сюда. Глупо применять свои силы против дракона. Твоя спесь стала твоей погибелью.

Каким-то образом Караэис смог выдавить, несмотря на ужас:

— Это… это невозможно, как…

Смех Морра был словно раскат далекого грома. Багряные энергии извивались вокруг его конечностей и истекали с кончиков пальцев волнистыми каскадами пламени. Он свел ладони вместе, и между ними из ниоткуда возник крутящийся шар огня.

— Я уже давно научился повелевать гневом, создавать из него оружие, — прошептал инкуб. Когда он развел руки шире, шар огня разросся в миниатюрную звезду. — С учением Архры я впитал, как направлять гнев и придавать ему цель. Я не могу подчинить дракона, но я могу помочь ему направить свою ярость. Ты разгневал дракона, и поэтому теперь я могу направить его неистовство на тебя… и благодаря твоей жертве этот мир снова исцелится.

Морр раскрыл руки, и огненная сверхновая со стихийной мощью обрушилась вниз, на Караэиса. Чародей собрал всю свою защиту в искрящуюся полусферу противодействующей силы, которая возникла вокруг него. Барьер задрожал от удара, но выстоял. Адское пламя омыло его со всех сторон, и он затрещал, словно стекло, покрытое изморозью, превозмогая грубую и мощную атаку. На миг Караэис позволил себе надежду. Инкуб не был боевым провидцем. Хотя темного и питал бесконечный потенциал мирового духа, Караэис все еще мог победить, выждав подходящий момент для ответного удара.

Однако поток пламени не кончился, вместо этого он лишь усилился, перейдя в ревущую огненную бурю. Караэис вспотел под маской, бросая всю свою психическую силу на удержание барьера. Он чувствовал себя так, словно прижался к дверям крепости, трясущимся под натиском монстра снаружи. Чародей стал вытаскивать из мешочка руны, чтобы они помогли ему туже стянуть защитные преграды из психической энергии, и, сбиваясь, начал выстраивать вокруг себя созвездие из крохотных парящих символов. Руны сыпали искрами, пытаясь развеять опасные эфирные энергии, протекающие мимо барьера.

И все равно буря продолжала бесноваться и реветь с нисколько не меркнущей мощью. Бессвязно бормоча от отчаяния, Караэис потянулся глубже внутрь себя, за пределы своих возможностей, чтобы почерпнуть силы и выстоять. Откуда-то из глубокого запретного уголка его разума ему ответил шепот некоего присутствия, которое, как он теперь понял, всегда было с ним. В сознании стремительно вздулось нечто громадное, нечто невыразимое, древнее и сверхъестественное. Он почувствовал, что и сам искажается, чтобы вместить эту сущность, и понял, что ее прибытие уничтожит его, как ветер гасит пламя свечи. Эта идея наполнила разрушающийся разум провидца идиотской радостью.

— Караэис! Нет! — закричала Аиоса поверх яростной бури.

Мысленный крик доносился откуда-то вблизи, от знакомого источника, но подобные вещи теперь ничего не значили для Караэиса. Его разум умалился, превратившись в рассеченный надвое круг, и в нем были только необходимость поддерживать барьер и неописуемое, почти оргазмическое страстное ожидание прибытия Повелителя Перемен. Он не оглянулся, чтобы увидеть своими изменяющимися глазами, как Зловещие Мстители в сапфировой броне наводят звездометы на его спину, не почувствовал, как мономолекулярные диски, вращаясь, пробивают его мутирующую плоть, когда Аиоса приказала аспектным воинам сразить ту мерзость, в которую он превращался.

Простые физические ранения уже не могли убить Караэиса. Он стал каналом, сквозь которое проходило нечто столь грандиозное, что его нельзя было так просто остановить. И все же его смогли отвлечь внешние сигналы от рассеченных нервов и истекающих кровью сосудов, и смертные инстинкты нарушили целостность его концентрации. Психический барьер задрожал, на миг лишившись поддержки его воли. Колоссальная мощь натиска мирового духа, усиленного теперь его страхом и гневом от приближения Повелителя Перемен, нуждалась только в этом мгновенном колебании, чтобы начать преодолевать защиту Караэиса.

Психический барьер сколлапсировал, и порожденный душами огонь хлынул вниз, на Караэиса и его созвездие вращающихся рун. Гнев и жгучая ненависть излились на чародея бесконечным потопом, и он один за другим затушил и рассеял каждый из слоев обороны, которыми Караэис окутал свою душу. Прежде чем вспыхнуть и сгореть, каждая защитная руна впитала немыслимое количество психической энергии, — столько, что хватило бы уничтожить целые города и континенты — но гнев Лилеатанира невозможно было остановить, невозможно утолить. Слой за слоем, руна за руной он содрал с него защиту. И в конце концов дрожащая, пронизанная порчей душа чародея была обнажена и полностью уничтожена с триумфальным ревом, от которого содрогнулась земля.

Аиоса и ошеломленные Зловещие Мстители побежали из трясущегося зала, преследуемые дождем камней и лавы. Стены туннеля, ведущего на выход, дрожали и медленно смыкались все ближе, как будто твердо вознамерившись раздавить аспектных воинов в своих неумолимых объятьях. Аиоса гнала свой отряд вперед, и они мчались перед ней, как испуганные животные, пока не ввалились обратно в Мировой Храм.

Позади них, в ныне запечатанном глубинном зале, светящийся прилив гнева начал утихать, стекая обратно вниз по склону и постепенно тусклея. По отступающим бестелесным щупальцам проходила рябь, меняющая цвет, из багровых они медленно перешли в пурпурные и синие, а затем окрасились в чистую, здоровую зелень. Там, где стоял Караэис, теперь был только шрам на скальной породе, освещенный танцующими огнями. Ни от чародея, ни от инкуба не осталось никакого видимого следа.

В первый раз за много лун в Мировом Храме Лилеатанира настала спокойная тишина. Кланы, ждущие возле священной горы, снова увидели в ночном небе звезды и движущиеся огни, которые были кораблями, летящими на помощь.

И вот я стою, раскрытый, в конце моего рассказа. Я, именуемый Пестрый, и музыкант, и дирижер. Было бы ложно утверждать, что я предвидел все результаты, но было бы справедливо сказать, что мои предсказания оказались скорее верными, чем нет.

Вот к чему все сводится — к великой космической шутке. Все, что мы делаем, это боремся сами с собой. Материальное существование, с которым мы считаемся, на которое полагаемся и в которое верим, иллюзорно, оно только создает впечатление прочности, когда на самом деле во Вселенной нет ничего более хрупкого и недолговечного. Оно появляется из ничего и уходит в ничто, и только душа остается.

И вы видите, что это действительно ключевой элемент: бессмертные души, несомые течением по бесконечному морю эпох, вечно воюют сами с собой, и их ведут страсти, настолько мощные, настолько главенствующие над ними, что они стали сущностями, которые мы привыкли называть богами. Эти бедные души едва ли знают, что их собственная вера придает форму тому, что их угнетает, и что, борясь с этим, они лишь придают ему свои силы. Бедные, заблудшие, бессмертные души; они могут быть сокрушены, могут быть поглощены, могут быть порабощены, могут быть совращены, но они никогда не будут полностью уничтожены.

И души всегда могут возродиться.